Начало звёздного пути Санфиров Александр

Николка внутренне поморщился, но, подумав, все же решил отправиться на поиски подходящей посудины. Поиски увенчались успехом, он вскоре обнаружил старое деревянное ведро с замерзшей в нем водой. Оно было поставлено в угол за топчаном. На этом приготовления ко сну были закончены, бабушка повалилась на топчан к теплому печному щиту и захрапела.

Николке не спалось, он уселся за стол и уставился в небольшое оконце, в котором кроме черноты ночи не было видно ни зги.

Он сидел и обдумывал прошедший день, сегодня он узнал очень много нового. Но почему-то мысли все время возвращались к хрупкой фигурке Катеньки Вершининой и ее презрительной усмешке, когда она отсела подальше от него во время занятия. Николка пытался понять, почему его так это волнует, но объяснения этому волнению не нашел. Но тем не менее, когда он засыпал, перед его внутренним взором стоял ее силуэт, белые худенькие плечики и темные локоны, падающие на них.

Следующим днем у мадам Боже произошел примечательный разговор с помещиком.

– Илья Игнатьевич, – обратилась она к нему, – вы поручили мне провести занятия по математике с этим молодым человеком. Хочу вам сообщить, что еще одно-два занятия и мои скромные познания в этой науке будут исчерпаны. Я все же занимаюсь воспитанием и образованием девушек, так что, если вы намерены продолжать образование вашего крепостного, то вам придется нанимать ему настоящего учителя.

Вершинин согласно наклонил голову.

– Мадам Боже, отлично понимаю вашу проблему. Думаю, что ему хватит и ваших уроков. Для моих целей этого будет вполне достаточно. Поэтому пока обойдемся без учителя. Кстати, что вы думаете по поводу Николки, вы когда-нибудь видели что-либо подобное?

Мадам Боже задумалась.

– Нет, вы знаете, никогда не встречала таких талантливых учеников. Вы заметили, он ведь не просто обладает феноменальной памятью, у него гибкий и пытливый ум. И поэтому его вопросы часто приводят меня в замешательство. Не знаю, что и думать. Временами кажется, что здесь просто воля провидения. – И мадам Боже истово перекрестилась, что сделал и Илья Игнатьевич. Но по его лицу было видно, что в волю провидения он не особо верит.

Он еще немного поговорил с гувернанткой и с удовлетворением услышал, что барышня взялась за ум и, глядя на успехи Николки, быстро овладевает несложными арифметическими действиями.

За завтраком Вершинин обратил внимание на странную задумчивость своей дочки.

Она витала где-то далеко, даже не обращала внимания на него.

Но все же, наконец спустившись с небес, она спросила:

– Папенька, так, может, ты попробуешь узнать подробней про Николку, помнишь, мы вчера говорили о его происхождении?

Вершинин нахмурился.

– Катенька, а зачем тебе это нужно, допустим, мы даже что-то выясним, и что дальше? Он от этого не перестанет быть нашим крепостным крестьянином, которого мы можем продать, наказать или женить, хотя это и незаконно.

Глаза девушки наполнились слезами.

– Каким ты можешь быть жестоким, папа!

Она резко встала и вышла из-за стола.

– Я пойду к себе, мне надо подумать, – бросила она через плечо отцу.

Вершинин нахмурился.

– Однако, – сказал он сам себе, – дело-то приобретает нежелательный оборот. Мне еще не хватало с дочерью проблем, может, отправить этого парня обратно в Чугуево? Нет, такими людьми не разбрасываются, – все же решил он, – надо только быстрее устроить прием и бал, через две недели именины Катеньки, вот и пригласим гостей. Кстати, у Старославцевых Артемий приедет. Очень приятный молодой человек и воин уже опытный. Может, Катенька им увлечется, да и он ее заметит. Он ее видел еще совсем девчонкой, а сейчас она уже девушка. А уж потом отправлюсь я в поле. Надо и на охоту прокатиться.

И Илья Игнатьевич, забыв обо всем, углубился в свои мечты, в которых он спрыгивал с коня и сострунивал огромного черно-серого волка, вокруг которого сгрудилась стая злобно рычащих и лающих борзых. Его мечты были прерваны появлением управляющего, который начал выкладывать свои комплименты по поводу Николки.

– Представляете, Илья Игнатьевич, этот kerl умудрился найти две ошибки в моих записях, а я их не замечал вовсе. Я бы хотел, чтобы он у меня остался в помощниках.

– Хорошо, – согласился Вершинин, – пусть пока будет в твоем распоряжении, а потом посмотрим. Ты и проследишь за его обучением, и через недельку-другую доложишь мне, как обстоят дела. И еще, Карл Францевич, – тут он понизил голос, – будешь докладывать мне, как часто он встречается с Феклой, где и как долго.

Карл Францевич без эмоций, не моргнув глазом, выслушал наказ хозяина, только слегка поклонился в знак согласия. И ушел заниматься делами. Сам же Илья Игнатьевич, немного поразмыслив, отвлек свою любовницу от домашних дел и предложил ей немного приодеть его новое приобретение.

– Ma шер, – сказал он ей, когда Фекла, удивленная неожиданным его вызовом, появилась перед ним, – мне кажется, что надо немного приодеть Николку, привести его, так скажем, в божеский вид. Негоже, что по дому ходят в таком виде, тем более что он еще занимается вместе с Катенькой. Выбери что-нибудь из моего старого платья и сапожки смени.

Фекла, так же как и Карл Францевич, поклонилась и без звука пошла выполнять распоряжения своего хозяина и любовника. Илья Игнатьевич удивленно хмыкнул, заметив отсутствие возражений. И пошел переодеваться для поездки на охоту, он все же решил исполнить свою вечернюю мечту сострунить волка, тем более что егеря доложили, что в недалеком лесном острове днюет семья волков, и поднять ее не составит труда.

Николка зашел в свою комнатушку после учебы. Сегодня он на занятии уже почти совершенно свободно разговаривал по-французски с мадам Боже на бытовые темы, и дело было только за словарным запасом. После одиннадцати часов к ним присоединилась Катенька. Но вела она себя странно, ее глаза были красными, как будто она недавно плакала, она была резка и даже нагрубила мадам Боже, потом все же извинилась за свое поведение и сидела молча, уткнувшись носом в стол. Николку она как будто не замечала, и даже не взглянула в его сторону. Но на вопросы мадам Боже отвечала хорошо и решила все задачки.

Николка сел за стол, и задумался.

«Странно, почему Екатерина Ильинична так себя ведет, видимо, ей не нравится, что я с ней вместе занимаюсь, и зачем только Илья Игнатьевич так решил?» – думал он.

В это время дверь открылась и в нее зашла Аленка, в одной руке она несла одежду, висевшую на плечиках, а в другой сапоги.

– Вот, получай барскую милость, – почему-то сердито сказала она. – Фекла Прововна приказали тебе отнесть и распорядилась, чтобы ты ее сразу надел и носил каждый день. Смотри, не порви, одежа денег стоит, а про сапоги я и не говорю. И чего барин так на тебя тратится, в первый раз такое вижу. Ведь он всегда скуповат был.

Она кинула всё на топчан и вышла, хлопнув дверью. Отправилась она прямиком на кухню, где обстоятельно обсудила эту новость с поварихами и всеми, кто туда заходил. Через час о неожиданной барской милости знала вся дворня. А ее итоги подвел Ефим, который со вчерашнего дня очень сильно невзлюбил Николку.

– Ну-ну, лети, орелик, лети. Поглядим, как падать будешь.

Между тем Николка разбирался в одежде, которую ему принесли.

И тут в комнату заскочила Глафира, которой уже донесли о неожиданном подарке барина.

– Да, что же такое творится, наверно, нашествие Антихриста грядет, – с ходу начала она свой монолог. – В жисть не слыхивала о таком, моему дурилке с барского плеча кафтан дарят. Впору плохое думать начать.

– Да что, бабушка, плохого ты в этом нашла? – спросил Николка простодушно.

– Да я что, ничего, – засмущалась бабка, – знаю ведь, что барин наш к мальчонкам равнодушен, но ведь душа человеческая – потемки, не заглянешь туды, могет, он и переменился и теперь на тебя глаз положил, как и клуши эти.

Тут до Николки дошло, о чем говорит бабка, и он возмутился:

– Ну, что ты, бабушка, мелешь, как не стыдно такую ересь нести, не знаю, конечно, чего Илья Игнатьевич такой щедрый стал, но точно, не из-за того, о чем ты говорила, – сказал он ей.

Но разговор не мешал ему переодеваться, бабка тоже прекратила ворчание и начала ему помогать надевать непривычное белье. Почти белая застиранная рубашка, плотно прилегающая к телу, со стоячим воротником. Панталоны на штрипках, жилет и, наконец, шерстяной редингот, вышедший из моды уже лет двадцать.

Бабка отошла к дверям и критически осмотрела внука единственным глазом.

– Ну вылитый отец, – сказала она категорично.

– А что, у отца был похожий наряд? – тут же спросил Николка, которому хотелось до ужаса увидеть свое отражение в зеркале, но его, увы, тут не было.

В ответ бабушка понесла что-то невразумительное, однако парню было не до этого, он повязал себе платок на шею, надел сапожки мягкой кожи и понесся в вестибюль, смотреться в зеркало.

Он поворачивался перед зеркалом со всех сторон, не замечая, что за ним наблюдает не одна пара любопытных глаз.

Наконец, он закончил любование и собрался идти к себе. Но тут с мраморной лестницы раздался удивленный возглас:

– Ой, а кто это к нам приехал?

Николка поднял голову, с лестницы удивленно смотрела Катенька. Она была ярко освещена лучами солнца, и слегка щурилась, глядя на него.

По выражению ее лица было ясно, что она не узнала его и сейчас пытается понять, кто же это такой. Но тут она прошептала:

– Николка, это же ты! Я тебя не узнала в этой одежде.

И покраснев, побежала обратно по лестнице, звонко цокая каблучками туфель.

Поздно вечером уставший Илья Игнатьевич вернулся с охоты, замерзший, голодный и слегка пьяный, стоял перед особняком, разглядывая двух лежащих волков с перевязанными пастями и торчавшими из них деревяшками.

Вся дворовые высыпали на улицу и рассматривали огромных зверей. Те, кто храбрее, подходили и дотрагивались до нервно вздрагивающих животных. В свете факелов Илья Игнатьевич увидел знакомое лицо и хотел крикнуть:

– Андрей! – но вовремя остановился. Какой Андрей? Шеховской уже лет пять не может выбраться из дома из-за подагры. И лицо было совсем молодое.

Он вновь глянул в ту сторону. Рядом с волками стоял Николка Лазарев в его старом наряде, который провалялся десяток лет на антресолях, и сейчас так напоминал его давнего друга, что у Вершинина побежали по спине мурашки.

«Неужели Катенька права? И может ли быть этот Николка сыном Шеховского? Но как это могло случиться?»

– Ай, ерунда это всё, просто игра теней, отблеск факела, вообще показалось, и всё, – сказал он сам себе и пошел в дом. За его спиной дюжие егеря легко подняли волков на палках и понесли в клетки, где тем придется сидеть до натаски борзых.

Ночью он внезапно проснулся. Рядом с ним тихо спала Фекла. Ей было жарко в натопленной спальне, она откинула одеяло со своей стороны кровати, ее красивая грудь белела в лунном свете, проникающем под прозрачное покрывало балдахина.

Как только он пошевелился, Фекла также открыла глаза.

– Ты что не спишь, Илья? – тихо спросила она. – Может, тебе квасу принести? Или хочешь чего другого, – и ее рука скользнула к нему в низ живота и осторожно погладила член.

– Нет, Феклуша, – ответил Вершинин, – просто не спится, мысли разные в голову лезут. Вот все думаю, показалось мне или нет, вроде Николка на Шеховского сильно смахивает в молодости. Как ты смотришь на это, ведь князя не один раз видела?

– Не знаю, Илюша, я ведь его в молодости не видывала, тебе лучше знать, но сходство некоторое имеется. А к чему ты спрашиваешь?

– Да, понимаешь, мне ведь даже сегодня показалось, что Андрей собственной личностью здесь стоит, до того похож парень. Я сейчас думаю, может, я из-за этого к нему так отнесся, что он мне Андрея напомнил, а я даже сразу и не сообразил.

– Может, это сын его внебрачный, – несмело предположила Фекла, – мало ли, на охоту он к тебе приезжал в те годы часто. Вот и сладил дело.

– Хм, а может быть и так, – заключил Вершинин, – завтра бабку его разговорю, может, старая карга и вспомнит чего.

Но сразу уснуть ему не удалось, он все крутился в постели, тогда Фекла вздохнула и опустила голову к нему на живот. Вершинин почувствовал, как теплые губы втянули в себя его естество, и тихо застонал от наслаждения.

Утром, когда он проснулся, Феклы уже в постели не было. Он вздохнул и повернулся на другой бок. Серый мрачный рассвет настраивал на продолжение сна. Но какое-то беспокойство не оставляло его. Илья Игнатьевич тяжело вздохнул и встал. Накинул шлафрок и как есть прошествовал в нужник. Выглянув в окно, увидел, как во дворе раздает зуботычины Карл Францевич, а рядом с ним стоял Николка, который был выше немаленького немца почти на полголовы.

«Ага, вот из-за чего я проснулся, – сообразил Вершинин, – мне эта схожесть покоя не дает». Он подошел к секретеру, стоявшему в углу спальни, и начал перебирать содержимое ящиков. Наконец в самом нижнем он нашел, что искал. В руках у него была миниатюра, на которой были изображены рядом два бравых гусара в расстегнутых ментиках и доломанах. Один из них, который был повыше ростом, держал в руках кивер, оставив открытыми кудрявые белокурые волосы.

За его спиной раздались шаги.

– Что случилось, Илья Игнатьевич? – спросила Фекла. – Что ищешь, может, я помогу найти.

Вершинин, слегка покряхтывая, поднялся на ноги и показал миниатюру своей любовнице.

– Посмотри, не видишь ли здесь кого знакомого?

– Ну, вот это ты, конечно, – сообщила Фекла, – а вот это Николка? Нет, погоди, неужели это князь Шеховской? Сколько же вам тут лет?

– Э-хе-хе, – вздохнул Вершинин, – давненько это произошло, как раз в Париже нас художник зарисовал. Уж тридцать лет тому назад дело было.

Он снова взял у Феклы миниатюру и, приложив лорнет к глазам, начал внимательно рассматривать изображение.

– Нет, ты только подумай! – воскликнул он. – Похоже, и в самом деле Николка-то его сынок будет, ну, Андрей, каков молодец! Оказывается, он у меня здесь охотился не только на кабанов и девок, но и замужних не пропускал. Всё, сегодня я эту старую пройдоху расспрошу, пусть расскажет, что там и как у них в семье было.

Тут он повернулся к Фекле.

– Послушай, Феклуша, знаю, ты язык свой на замке держишь, но всякий случай говорю, никому пока ни слова не сболтни. Мало ли чего, надо остеречься.

Фекла послушно кивнула и в глубокой задумчивости вышла из комнаты.

«Надо же, что в жизни бывает, – думала она, – прямо как в поговорке: из грязи да в князи. Неужто действительно деревенский дурак князем окажется?»

Она хорошо узнала своего хозяина за восемь лет, которые она с ним прожила, и знала, что если он решит для себя, что Николка сын его приятеля, то ни в чем другом его уже не переубедить, даже если сам Шеховской отопрется от всего.

«А чего отпираться, – мелькнула холодная рассудочная мысль, – наследников у него нет, живет одиноко, как сыч. А парень его копия в молодости, красив, умен, за несколько дней научился по-французски балакать, а она вон за восемь лет несколько слов одолела».

Хотя кто его знает, старик ведь уже, что у него в голове, никто не знает.

И с этими мыслями она отправилась заниматься своими ежедневными делами.

Глафира прибралась в комнатке и одевалась, собираясь отправиться на кухню, когда к ней быстро вошел барин, одетый только в шлафрок. Бабка рухнула на колени и чуть не стукнулась лбом в деревянные полы от усердия.

Вершинин сел на табурет около стола.

– Ну, бабка, давай, как на исповеди, признавайся, кто Николкин отец? Я все знаю и так, но и ты давай правду говори.

– Ой, барин, не вели казнить, не виноватая я ни в чем! А что касаемо Николки, так матушку его твой гость в те годы на сеновал увел. Мой-то Егорка в извозе был. Ну, а военный приметил бабу пригожую и уговорил. Я-то и не встревала, тем более он серебра отсыпал пригоршню. А опосля понесла Анька, а ведь с Егоркой-то она уже два года как жила. Ну, мы с ней скрыли все это дело, и вроде как ничего никто не узнал. Вот только отцу Василию я покаялась на исповеди, так он на нас епитимью наложил. А Господь все же разгневался на Анну, вишь, дурака-то она и родила.

Вершинин слушал бабку с непроницаемым лицом.

– Так что, старая, получается, отец Василий о грехе невестки твоей знает?

– Знает, батюшка, знает, как не знать.

– И получается, он, зная это всё, в церковную книгу запись внес, что отец у Николки – Егор Лазарев?

– Истинно так, батюшка, как в воду ты глядишь, не вру нисколечко, вот крест целую на этом.

– Ладно, старая, иди, куда шла, и смотри мне, если сболтнешь хоть слово кому, мало не покажется, поняла? – сказал Илья Игнатьевич.

– Поняла, батюшка барин, поняла, молчать, как кремень буду, – сообщила бабка, продолжая усердно кланяться.

Барин вышел и пошел к себе, а бабка еще осталась в комнате и, стоя перед иконой в красном углу, неслышно молилась за всех родственников, живых и мертвых.

Вершинин пока переодевался, велел передать Ефиму, чтобы седлали коней, дескать, надо сегодня в Чугуеве побывать, дело там неотложное имеется.

За завтраком он был необычно напряжен и тревожен, что не преминула отметить про себя Катенька, но промолчала. Мадам Боже, которая обычно присутствовала при чаепитии и постоянно третировала свою воспитанницу ценными указаниями, сегодня отсутствовала. И Катя наслаждалась чувством свободы, когда можно было болтать ногами, фыркать в чашку и заниматься сотней других дел, которые обычно пресекала мадам Боже на корню. Папеньке же эти нарушения этикета были до фонаря, а сегодня и вовсе он не обращал на нее почти никакого внимания.

– Папенька, – не выдержала, наконец, Катя, – что с тобой сегодня? Ты как будто меня за столом не видишь.

– Что ты, моя прелесть, очень даже вижу, – рассеянно сказал Вершинин и вновь замолчал.

– Ага, – пробурчала про себя барышня, – заметно, как ты меня видишь. Даже не потрудился сказать пару слов.

– Ну, прости, мой свет, – повинился отец, все же заметивший нахмуренное лицо Катеньки, – дело у меня неотложное появилось. Вот его все и думаю. Сейчас уеду я на целый день, так что не скучай без меня. Мадам Боже слегка приболела, сегодня ее не будет, ты уж сама тут дело себе найди. Погуляй по кленовой аллее или книжку почитай. Я ведь тебе последнее издание стихов лорда Байрона привез, очень, говорят, волнующе для женщин пишет.

Катенька уныло кивнула головой, а Вершинин вышел из-за стола и прошел в вестибюль, где за ним уже бежал слуга, держа наготове верхнюю одежду для верховой езды.

На улице уже крутились на лошадях всадники, застоявшиеся в конюшне лошади с удовольствием бежали друг за другом.

Вершинин легко вскочил в седло, небрежно откинув ногой скамеечку, подставленную для него денщиком.

– Едем в Чугуево, – сказал он и пришпорил коня.

Когда они въехали в село, на его единственной, слегка припорошенной улице никого не было. Но над убогими домишками, крытыми соломой и кое-где дранкой, вились сизые дымки.

«Вот живут, – завистливо подумал помещик, – скотину накормили, и больше ничего делать не надо. Спят все, как совы».

Кавалькада проехала всю деревню и остановилась у крепкого пятистенка, огороженного невысоким тыном. Дальше за ними уже виднелся погост и церквушка.

Вершинин соскочил с коня и отдал поводья одному из охраны, а сам прошел во двор, где ему навстречу уже спешил отец Василий.

– Ба! Ваше благородие, Илья Игнатьевич, какими судьбами, давненько к нам не заглядывал, – приветствовал он гостя.

– Да вот, все дела, дела, недосуг, Василий Иванович, вот сегодня только выбрал время, хотел с тобой побеседовать, вопрос один обсудить деликатный.

– Так проходите в дом, чего мы здесь на пороге стоим.

Илья Игнатьевич прошел в дом и первым делом размашисто перекрестился на красный угол, где даже днем горела лампадка рядом с несколькими потемневшими от времени иконами. Тут его встретила попадья Акулина и, кланяясь, сообщила, как она рада, что им оказал честь такой гость. В доме у попа было чисто прибрано, было видно, что хозяйка из попадьи хорошая.

– А что-то у тебя сегодня не шумно? – удивленно оглядываясь, спросил Вершинин.

Поп засмеялся.

– Так ты когда последний раз изволил у меня побывать, годков пять назад, и то после охоты. Мои два оболтуса уже в семинарии учатся. А из девок последнюю в прошлом году замуж отдал. Так что вдвоем мы с матушкой остались ныне. Вот так и бедуем.

Пока они вели беседу, Акулина с работницей развили бурную деятельность. Рядом с печкой на полу зашумел самовар. А на столе начали появляться тарелки, ложки и пузатые графинчики с настойками.

– Ну, разговорами не наешься, – сказал отец Василий и пригласил гостя за стол.

– Вот, Илья Игнатьевич, а отведай наливочки черносмородинной, самолично по батюшкиному рецепту делал, а вот тут грибочки маринованные. Акулина у меня мастерица, пальчики оближешь, – начал он потчевать помещика.

Некоторое время в комнате царило молчание, прерываемое звуками еды и звоном бокалов.

– Уф-ф, – отвалился Илья Игнатьевич от стола, – давно к тебе не заезжал, даже забыл, как у тебя поесть можно. Мой-то Петяй, даром что из Москвы, готовит всякую дребедень французскую, глядеть противно, а никуда-с не денешься, не поймут, – закончил он с грустью.

Отец Василий махнул рукой, и Акулину с прислугой как ветром сдуло, они накинули зипуны, платки и ушли к соседям.

– Ну, выкладывай, гость дорогой, что тебя привело ко мне, говори как на духу, вижу ведь, неспокоен ты, – сказал он Вершинину.

– Понимаешь, отец Василий, не знаю, как и начать, – сказал Вершинин, – появился у меня в имении новый паренек, Николка Лазарев, с Чугуева. Ну тот, который дураком был.

Поп наклонил голову.

– Истинно так, был да сплыл, до сих пор сам в себя прийти не могу. Просто чудо какое-то произошло, ведь совершенным, прости Господи, дураком был, а стал смышленым хлопцем. Когда его азбуке учил, каждый день удивлялся, у меня ведь десяток ребятишек ходят грамоте учиться, так он их в два дня обогнал.

– Да знаю я про все это, – досадливо махнул рукой помещик, – понимаешь, тут такое дело, очень уж он на моего давнего друга Андрея Шеховского смахивает. Разговорил я его бабку Глафиру, и рассказала она мне историю интересную, так вот, Василий Иванович, можешь ли ты мне помочь концы в этой истории связать?

Поп скорчил гримасу и задумался. Но через некоторое время заговорил.

– Илья Игнатьевич, вот тут общество хотело церквушку нашу в божеский вид привести, иконостас обновить, пошли к твоему управляющему, чтобы лесу разрешил с десяток сосен да дубов уронить. Так он ведь ногами затопал и не дал, сквалыга, ни шиша.

Тут он замолчал и уставился хитрыми глазами на собеседника.

Илья Игнатьевич выругался про себя, ведь именно он запретил давать лес крестьянам.

– Ну, если общество просит, да еще и ты присоединяешься, то дам я указание Францевичу, чтобы выделил вам лесу сколько надо. Но смотрите, чтобы не более того. А Гришка-лесничий проследит, – нехотя выдавил из себя Вершинин.

– Вот и отлично, благослови тебя Господь, все разрешилось к славе его, – воскликнул отец Василий.

– Что касается помочь, концы порванные вместе свести, так все, как бабка тебе рассказала, и было, не брешет она нисколько. В том свидетельство мое твердое. Прости Господь грешницу Анну, упокоится она с миром, – печально сказал он.

– А чего ты, Илья Игнатьевич, так именно это дело близко к сердцу принял, ведь таких отпрысков по всей России тысячи бегают? – добавил поп в конце своей тирады.

– Отец Василий, понимаешь, друг мой в тоске последние дни жизни своей проводит. Сидит в одиночестве, как сыч, болеет тяжко. Так уж у него судьба сложилась. Жена и сын в горячке уж двадцать лет как умерли. Второй раз не женился, уж не знаю, почему, и родственники пытались его свести с девицами, но все бесполезно. И подумал я, что привезу ему парня этого, ведь видел сам, каков молодец вымахал, а умница, слов нет. Уже по-французски чешет так, что я за ним не успеваю. Ну, а далее дело его, если признает наследником своим, парню вольную в тот же день подпишу и оформлю. Ну, а если не захочет, то я такого молодца от себя не отпущу, самому интересно, что дальше из него может получиться, – объяснил свои мотивы Вершинин.

– Ясно, ясно, – сказал отец Василий, – хорошие мысли у тебя, по-божески поступаешь. В Писании отец блудного сына и через много лет принял, а тут не по своей вине отрок отеческой ласки не знал. Кажется мне, что если все так, как ты рассказал, то признает твой друг сына, не может же мужчина свой род прервать, если у него наследник есть, пусть и байстрюк, ну так он что, первый, что ли, начни считать, со счету собьешься.

Посидев для приличия еще немного, Илья Игнатьевич начал прощаться, поблагодарил за угощение и под благословение попа поехал в сторону дома, правда для начала ему еще пришлось ожидать несколько своих молодцев, забредших на огонек к родственникам и знакомым. Обратный путь был уже проделан не спеша, поэтому приехали в имение уже затемно. Вершинин был не в настроении, и даже дал в зубы одному из охраны, сам не зная за что.

Но Фекла, встретившая его у парадных дверей, быстро улучшила его настрой, сегодня она надела новое парижское платье и была так ослепительно красива, что Вершинин забыл о своем друге, его предполагаемом сыне и всем остальном. Они поужинали вдвоем. Катенька уже спала крепким сном, вдоволь нагулявшись по аллеям парка, и не мешала им своими язвительными замечаниями.

Но женское любопытство все же не давало Фекле покоя, и она спросила, вроде бы ненавязчиво:

– Ну как, Илюша, съездил в Чугуево? Всё, как ты предполагал?

– Да, ма шер, все подтвердилось, и посему я через неделю отправлюсь в город в гости к Андрею и возьму с собой Николку, пусть князь на него посмотрит и сам думает, что ему делать.

– Илья Игнатьевич, а ты не забыл, что этой субботой у нас прием и бал. Катенька в первый раз выйдет в свет?

– Хм, конечно, не забыл, – важно сказал Вершинин, напрочь забывший об этом событии.

– Так вот, – продолжила Фекла, – я думаю, надо для этого события работников на кухню прибавить, потом надо новых лакеев взять и обучить слегка. А то будет, как в прошлом году, когда свечи на жирандоли зажигали, она возьми да упади.

Илья Игнатьевич слушал, как ему Фекла ездит по ушам, молча и только согласно кивал головой в ответ на ее слова. Он прекрасно знал, что его любовница устроит все в лучшем виде, а ему в это дело лучше не соваться.

– Конечно, конечно, моя хорошая, ты все правильно говоришь, вот и возьми все в свои руки, – наконец, изрек он.

– Илья, ну все же послушай меня, ты опять хочешь, чтобы я все сделала, ну ты хоть список гостей просмотри, может, кого забыли или, наоборот, не стоило приглашать. Вот, например, Александра Михайловича, – вспомнила Фекла мелкого соседского помещика, владельца деревеньки в двадцать душ, который жил, пожалуй, бедней, чем его крестьяне. – Он, как напьется, опять всем будет про свои суды рассказывать и глупости говорить.

Вершинин поморщился, Александр Михайлович был в детстве довольно хорошим его приятелем, с которым они вместе портили деревенских девок, ловили рыбу и занимались другими шалостями. Но потом Александр Михайлович начал пить горькую, неразумно играть в карты и сейчас остался на бобах.

– Фекла, послушай, давай пригласим его еще раз, посмотрим, может, все будет нормально.

Фекла укоризненно на него посмотрела, но ничего не сказала и начала дальше свои перечисления.

В субботу, как только начало смеркаться, к имению Вершинина начали подъезжать гости. Рано выпавший снежок дал им возможность приехать на санях, и сейчас они выбирались из меховых полостей, отряхивая и распрямляя свои туалеты. Из живущих по соседству помещиков по богатству с Вершининым никто сравниться не мог. У них в основном было по тридцать-сорок душ народу и им приходилось прилагать гигантские усилия, чтобы удержаться на плаву. Но все равно то и дело в округе появлялись разорившиеся дворяне, про которых было не принято говорить в приличном обществе. Только еще княгиня Дубинская Людмила Алексеевна имела более пятисот душ крепостных и жила на достаточно широкую ногу, не имея ни перед кем денежных обязательств, кроме своей компаньонки, престарелой немки Эмилии Фердинандовны. Но Вершинин, который давно освободил от барщины своих крестьян и посадил их на оброк, отдав им в аренду почти все свои земли, понимал, что и княгине не долго осталось барствовать при ее манере ведения хозяйства. Гостей встречал сам хозяин, рядом с ним стояла Катенька, над которой сегодня с утра поработал приглашенный куафер, и выглядела она бесподобно. От волнения она не раскраснелась, наоборот, была несколько бледна, и эта бледность в сочетании с темно-каштановыми локонами прически делала ее немного старше и аристократичней.

– Какая дочка у тебя красавица выросла, Илья Игнатьевич, – громким басом сказала усатая княгиня Дубинская, выбираясь из саней, – все кавалеры сегодня ее будут, – и полезла целоваться.

– Ну, здравствуй, дорогой сосед, – забасила она вновь после трехкратного чмокания, – давненько я у тебя не была, давай рассказывай, что у тебя нового.

– А вот тебе, моя лапушка, подарочек, – и она протянула Катеньке изящную коробочку, перевязанную розовой лентой. Девушка взяла коробочку присела в книксене и по-французски поблагодарила княгиню.

– Ишь ты, как балакаешь на лягушатском-то! – зашевелила усами старуха. – Послушай, Игнатьевич, что же ты маринуешь девицу здесь, у тебя же есть дом в Петербурге, давно пора тебе ее туда вывезти. А ты все тут среди наших нищебродов ее держишь, – добавила она уже совсем тихо, прямо в ухо Вершинину.

– Так, голубушка, любезная Людмила Алексеевна, вы же знаете, что по средствам я живу, пыль в глаза не пускаю, а Санкт-Петербург город дорогой, больших расходов требует, – признавался Вершинин в собственной скупости.

Людмила Алексеевна скептически улыбнулась, думая про себя: «Как же, пыль он в глаза не пускает, а прием это что? Он тут денег потратил, мне сезон в Москве можно пробыть. Ведь был чуть ли не на грани банкротства, а смотри-ка, в крупнопоместные выбился, а особняк-то как перестроил, в столице таких не видела».

– Э, послушай, подожди, – крикнула она собеседнику, который, увидев ее задумчивость, решил, что разговор закончен, и хотел идти встретить нового гостя. – Любопытно мне очень, слух прошел, что у тебя в доме лакей есть, который якобы юродивым был, да поумнел? Не покажешь ли мне диковину такую, если понравится, я куплю его и цену хорошую дам.

Стоявшая рядом Катенька, которая уже была бледной, при этих словах стала еще бледней.

Вершинин принужденно улыбнулся и сказал:

– Погоди, Людмила Алексеевна, вот улучу момент и покажу, а пока извини, видишь, надо всех гостей уважить.

Он отошел от выживающей из ума старухи, думая про себя: «Вот беспардонная сука, все ей продай да продай, а вот хер тебе, а не продажа».

В это время раздался мелодичный звон валдайских колокольчиков, и к дому подъехали большие сани, из которых со смехом и криками начали выгружаться члены семьи давнего приятеля Ильи Игнатьевича, Павла Семеновича Старославцева.

Катенька радостно взвизгнула и, забыв о приличиях, помчалась к саням встречать своих подружек Тоню и Наташу – сестер-двойняшек, младших дочерей Павла Семеновича. Они сразу начали оживленно трещать. Но тут из вторых саней вышел высокий молодой человек в военной форме и подошел к девушкам.

– Ой, Катенька, мы не сказали тебе, – наперебой заговорили сестры, – с нами приехал Артемий. Ему дали небольшой отпуск, и он согласился поехать на бал.

Артемий Павлович смотрел на Катеньку. Всего два года назад он был здесь и помнил ее как тощую темноволосую девчонку, вечно шепчущуюся по каким то девичьим делам с его сестрами. Эта голенастая неуклюжая дурнушка нисколько его не привлекала, а вызывала только чувство раздражения тем, что все время совала свой нос не туда, куда надо.

Сейчас же перед ним стояла стройная барышня, затянутая в корсет, с радостной улыбкой на тонких губах. Он почувствовал, что его губы тоже непроизвольно начали улыбаться той радости, которая шла от Кати.

– Да, – сказал Артемий, – поехал, и сейчас даже рад, что решил это сделать. Екатерина Ильинична, у меня нет других слов, вы просто богиня.

Катенька от этих слов заалела и похорошела еще больше. Две жизнерадостные толстушки с легкой завистью смотрели на ее тонкую талию и грудь. Им такое платье носить не светило.

Артемий предложил свою руку, и вместе с Катенькой они прошли в бальный зал. В нем было светло от сотен свечей, горевших в канделябрах и жирандолях, на балконе оркестр настраивал свои инструменты. Вокруг толпились гости, разбившись на небольшие группки, они обменивались новостями и сплетнями.

– Смею надеяться, первый танец вы отдадите мне, – прозвучал в ухе Катеньки вкрадчивый голос корнета.

Она молча посмотрела на него и кивнула.

– Это согласие? – спросил Артемий.

– Да, – прошептала вконец смутившаяся девушка.

Между тем полонез уже начал выстраиваться, и юная пара под аплодисменты присутствующих заняла свое место. Раздались торжественные звуки музыки, и танец начался. Катенька, закусив от волнения губу, возглавляла весь танец. От ужаса и восторга она не заметила, как закончилась музыка. И только когда Артемий, ловко оттеснив спиной какого-то молодого человека, вновь попросил ее на танец, она недолго думая согласилась.

Под звуки вальса они заскользили по паркету. Это было так упоительно, кружиться и кружиться, когда сильная рука мужчины лежит у тебя на талии, вдыхать запах крепкого табака и духов. Неожиданно она посмотрела на балкон, где играл оркестр. Они сейчас были почти под ним, и там увидела Николку. Он стоял в поношенном костюме ее отца и, как ей показалось, не отрываясь смотрел на нее. Она, уже без прежнего восторга, дотанцевала вальс и, сказав, что у нее закружилась голова, поднялась к себе, правда, пообещав, что в скором времени вернется. Между тем пожилые гости, уделив танцам минут пять-десять, уже собирались по краю зала у ломберных столов, на которых лежали стопки нераспечатанных карточных колод. Сам хозяин к столам не подходил. У него был другой интерес, он вместе такими же фанатиками охоты обсуждал стати борзых собак, которых егеря тут же приводили в вестибюль, и шли споры по прикусу, росту, когда удалять прибылые когти и прочее. Тут же рассказывали о трофеях, небывалых медведях и волках. За ломберными столами сидело уже много народу. Вот только старая княгиня не могла найти себе партнеров, с ней просто боялись садиться играть. Все знали, что со старухой играть бесполезно, она все равно будет в выигрыше.

Поэтому, после нескольких неудачных попыток, она подошла к Вершинину и сказала:

– Илья Игнатьевич, ну давай, развлеки гостью, сыграем хотя бы в вист.

Вершинин, увлеченный беседой, несколько секунд непонимающе смотрел на нее, затем ядовито улыбнулся и сказал:

– Знаешь, Людмила Алексеевна, хочу предложить вместо себя одного юношу. Сынок моего давнего друга Николай Шеховской, сейчас он как раз гостит у меня. Но очень скромен, боится выйти, хотя по картежной части сущий дока. Давай тебя отведу в библиотеку и его позову, сыграйте-ка с ним в вист. Посмотрим, кто – кого.

Княгиня удивленно посмотрела на него.

– Помилуй бог, откуда у Андрея Григорьевича сын взялся?

Вершинин подмигнул ей.

– Голубушка, взялся он оттуда, откуда мы все появляемся.

Княгиня захохотала своим гулким басом.

– Хорошо, я согласна, веди меня, Харон.

Они зашли в библиотеку, которая собственно только так назвалась, книг там было совсем немного, ну не очень уважал романы хозяин, он больше любил почитать собачьи родословные или агрономические справочники.

– Людмила Алексеевна, прошу, располагайся. Поскучай немного, я сейчас найду Николеньку.

Княгиня с кряхтением уселась в кресло около карточного стола и взяла в руки лежавшую на нем книгу.

Сам же Вершинин, выйдя из комнаты, рявкнул первому попавшемуся лакею:

– Быстро найти Николку и ко мне в бильярдную.

Когда запыхавшийся Николка зашел туда, на бильярдном столе лежала рассыпанная колода карт.

– Слушай, сейчас ты будешь играть в карты с княгиней Дубинской, знаю, что ты уже играл в «акулину» со слугами, и успешно. Сейчас внимай.

И Илья Игнатьевич быстро начал объяснять правила игры в вист. Он теперь нисколько не сомневался, что парень запомнит всё до мелочей.

– И самое главное, – предостерег он его, – я тебя представил как Николая Шеховского, сына моего друга князя Андрея Григорьевича. Так что готовься, что старуха начнет тебя расспрашивать, что да как. Ты парень умный, найдешь, что ей ответить. Но так, чтобы она ничего не поняла. Говори с ней только по-французски, ну иногда можешь по-русски пару слов сказать, только с акцентом. Всё понял?