Начало звёздного пути Санфиров Александр

– Ах, Илья Игнатьевич, просто один мой хороший знакомый рекомендовал вас как хорошего хозяина и удачливого торговца, что совсем не вяжется с вашим боевым прошлым, вот и захотела вас пригласить. Может, вы сможете поделиться с нами секретами вашего процветания?

Но Вершинина, уже закаленного подобными речами, было не смутить.

– Евдокия Ивановна, так вы что, считаете, что мне надо было в нищете прозябать? – в ответ прямо спросил он.

– Ну что вы, Илья Игнатьевич, я совсем не хотела задеть ваши чувства. Мне просто интересно, как вы смогли добиться таких хороших результатов в своей сельской деятельности. Не многие дворяне могут похвастать такими успехами.

Тут княгиня решила, что слишком гонит лошадей, и резко сменила тему.

– А это ваша дочка, подполковник? Господи, какое очаровательное создание! Как вас зовут, милочка?

– Меня зовут Екатерина, ваше сиятельство, – покрывшись легким румянцем от волнения, отвечала девушка и ловко сделала книксен.

– Ну, поделитесь, дорогая, как вам понравилось в Петербурге? Ведь ваш папа первый раз вывез вас из провинции?

– Ой, у меня так много впечатлений! Действительно, после нашего села здесь совсем другой ритм жизни. Такая суета и столпотворение на улице. У меня в первые дни жутко болела голова, я даже не могла заниматься математикой!

Наступило молчание. Княгиня, не ожидавшая ничего подобного, разве что рот не разинула от удивления.

– Помилуй бог, подполковник, неужели ваша дочь занимается математикой? – наконец, недоверчиво воскликнула она.

Вершинин, добродушно улыбаясь, развел руками.

– Сам не понимаю, что на нее нашло, вот уже третий месяц сидит и изучает книги. Сейчас вот потребовала учителя ей найти, потому что в своих чтениях уже до алгебры и геометрии дошла, а я ей в этом плохой помощник.

Евдокия Ивановна уже другими глазами посмотрела на девушку. Она сама, увлеченная математическими изысками, в первый раз встретила женщину, которая бы разделяла ее увлечение.

– Катенька, скажите, – неожиданно мягко обратилась она к ней, – а что заставило вас увлечься цифрами?

Та замялась и, уже вконец залившись румянцем, сказала:

– Мне просто понравилось и всё.

Отец, прекрасно знавший, откуда дует ветер, благоразумно молчал. Княгиня же в восторге воскликнула:

– Илья Игнатьевич, ну зачем вам тратиться на учителя, я с удовольствием стану заниматься с вашей дочкой. Мы сейчас с ней уединимся, посекретничаем, и я вам уже скажу определенно, есть в этом смысл или нет. А вас я сейчас, чтобы не скучали, познакомлю с главой департамента внешних сношений МИДа коллежским советником Яворским Николаем Петровичем, вы с ним можете обсудить некоторые ваши проблемы торговли и многое другое.

Она ловко подхватила Катеньку под руку и в сопровождении Вершинина подошла к ломберному столику, за которым сидели трое гостей, и сказала:

– Господа, имею честь вам представить подполковника гвардии в отставке Вершинина Илью Игнатьевича. Николай Петрович, поручаю вам, как старожилу моего салона, шефство над ним. Надеюсь, вы найдете, о чем поговорить. А пока я вас оставлю на некоторое время.

И взмахнув краями платья, удалилась в свои покои, крепко держа попавшую в ее руки жертву.

Первая неловкость встречи прошла. Вершинина пригласили присесть, и Яворский непринужденно поинтересовался у нового знакомца, чем он занимается, и каким образом прослышала про него неутомимая княгиня.

– Господа, – сказал Вершинин, – спешу вас разочаровать, в Петербурге я редкий гость, хотя и имею здесь недвижимость. А прибыл сюда, чтобы решить кое-какие вопросы экспорта зерна.

При этих словах Яворский явно оживился.

– Ого, Илья Игнатьевич, это крайне интересно, я так понимаю, что зерно ваше отправляется в Альбион?

– Да, вы правы, – с легким удивлением отвечал Вершинин, – как-то не думал, что вопросы торговли так беспокоят ваше ведомство.

– Ну что вы, подполковник, мой департамент старается держать под контролем такие вопросы, это очень важно для государства Российского, – напыжась, ответил коллежский советник.

Вскоре за столиком разгорелась дискуссия, вначале о ценах на зерно, потом на цены на английские товары, а с них плавно перешла на политику англичан, притом, что про отношение к этому государя все благоразумно молчали.

«Что же, понимаю, почему он здесь, – подумал Яворский, услыхав, наконец, о Шеховском. – Наша хозяйка не смогла заполучить князя к себе, так решила пригласить его друга».

Вслух он это, конечно, не сказал и продолжал беседовать с сельским помещиком, который неожиданно для всех оказался интересным собеседником.

– А вы знаете, ведь ваш приятель получил приватную аудиенцию государя, – как бы между делом сказал он. – Весь петербургский бомонд заинтригован, никто не знает причин.

Вершинин про себя усмехнулся, он прекрасно знал, зачем Андрею эта аудиенция.

– Что вы говорите, – удивился он, – в первый раз это слышу, очень занимательно. Когда увижу князя, расспрошу, может, если он сочтет возможным, то поделится со мной подробностями, как со старым приятелем.

В будуаре княгини Катенька восхищенным взглядом оглядывала занавески и пуфики и уже мечтала, как она сделает такие же у себя. Но долго предаваться мечтаниям ей не дали. Евдокия Ивановна несколькими вопросами вытянула из простодушной девушки всю ее нехитрую историю.

– Так ты говоришь, – в который раз переспросила она, – сын князя выучил французский язык за три дня?

– Да, Евдокия Ивановна, – грустно отвечала Катенька, она уже сообразила, что наговорила лишнего, но княгиня так ловко задавала вопросы, что просто не было никакой возможности что-то утаить.

«Бывают же чудеса еще на белом свете, – думала в этот момент Голицына, – понятно, с чего Шеховской просил аудиенцию императора. Интересно, что ему ответил государь. Вот ведь дела, и ни у кого не спросишь. А Катенька Вершинина премиленькая девица, и в ближайшее время обещает стать еще краше, и умна, в этом ей не откажешь. Вот только провинцией от нее несет за три версты. Надо поговорить с ее отцом, тот, узнав, что я желаю заняться образованием его дочери, вряд ли посмеет отказать, да и зачем ему это делать. Интересно, а у этого бастарда такие же чувства к Вершининой? Ах, как романтично и очень странно», – остудил чувства княгини ее педантичный мозг.

Еще несколько вопросов, и Евдокия Ивановна выяснила все небольшие знания Катеньки.

Ее приятно удивило, что у девочки такой острый и пытливый ум.

«Как жаль, что все это ни к чему, – вновь ее посетила унылая мысль, – выйдет замуж, нарожает детей, будет ездить по визитам, сплетничать и в имении летом варить варенье из крыжовника».

– Кати, – обратилась она к девушке, – вроде мы все обговорили, надо вернуться к гостям, а то мы уже изрядно задержались.

Когда они подошли к столику, где сидел Вершинин, там уже шла довольно бурная дискуссия. И касалась она освобождения крестьян, все было очень просто, когда Илья Игнатьевич с цифрами в руках показал, насколько он выиграл, когда изменил веками существовавший уклад, когда крестьяне работали спустя рукава на барщине, а потом были вынуждены до кровавых мозолей работать на своих полосках, то крыть эти цифры собеседникам было нечем. Сам Яворский, небогатое имение которого находилось в Псковской губернии, и с него он почти ничего не имел, кроме хлопот, был внутренне согласен с Вершининым, но привычная осторожность чиновника мешала ему вслух соглашаться с помещиком. И он понес обычный в этой теме словесный понос о том, что русские мужики в своей массе темные, неграмотные, не могут жить и работать без руководящего надзора, и крепостное право, по существу, является благом для них. Илья Игнатьевич, несмотря на некоторый запал, вполне соображал, с кем говорит, поэтому особо словами не раскидывался, сообщив, что для этого есть у них государь-император, который как решит, так тому и быть. Один из его собеседников в этот момент испытал глубокое разочарование, потому что уже мысленно писал записку в Третье отделение о неблагонадежных высказываниях некоего подполковника гвардии в отставке.

Княгиню вопросы крепостного права не волновали абсолютно, для нее все в этом было ясно и понятно. Крестьяне должны быть в крепости, а дворяне владеть ими и быть отцами родными для них. Но, как и родные отцы, когда потребуется, они могли наказать своих деток для вразумления, то бишь выпороть на конюшне. До нее, конечно, доходили слухи о жестокостях помещиков, которые издевались над своими крепостными, подвергали их пыткам, насиловали и прочее. Но все, что она по этому поводу делала, то просто не зналась с такими личностями.

– Господа, господа, – обратилась она к спорящим, – на некоторое время прекратите ваше обсуждение, я украду на минутку Илью Игнатьевича, вы его совсем утомили. Мы с ним немного поговорим, а потом нам споет наш сегодняшний гость известный итальянский тенор маэстро Двардзини.

Окружающие охнули. Опять княгиня утерла нос всем.

«Интересно, – пришла одна и та же мысль гостям, – сколько пришлось ей потратить на такого певца?»

Он появился в столице совсем недавно, и сейчас решался вопрос о его выступлении в Мариинском театре, и вот поди ж ты – уже выступает в салоне Голицыной.

Княгиня вместе с помещиком и Катей уселись немного поодаль, и она начала сеанс обольщения.

– Илья Игнатьевич, я очарована вашей девочкой, у нее просто талант к наукам, к тому же она очень музыкальна, ее игра на клавикордах меня просто потрясла.

Дальше она продолжала в том же духе.

Если бы эти слова слышала мадам Боже, то, наверно, упала в обморок. Она, конечно, понимала, что ее ученица хорошо играет, но чтобы дело дошло до потрясения, такого она представить не могла.

Сам Вершинин сначала был подавлен массой хвалебных слов, но в какой-то момент Голицына перебрала, и привычная осторожность тут же дала себя знать.

На его губах появилась ироническая улыбка.

– Ваше сиятельство, вы сегодня необыкновенно добры к Катеньке, от ее гувернантки я никогда не слышал столько похвал. Может, остановитесь на минутку и попробуете объяснить, в чем, собственно, дело? – сказал он с легким укором.

Голицына чуть не прокусила губу.

«Однако недооценила я этого провинциального офицера, а ведь должна была понять, что он далеко не дурак».

– Ваше превосходительство, – начала она уже сухим деловитым тоном, – мне пришлась по душе ваша дочка, и я желаю быть ее покровительницей в свете. Вы же сами понимаете, что у вас не получится быть ей сразу и отцом и любящей матерью. Можете принять это за мой каприз. Но я вам обещаю, что вы об этом не пожалеете. Кати действительно талантливый ребенок. И мне очень хочется передать ей свои знания. Я понимаю, что, скорее всего, они ей не пригодятся, но жизнь очень сложная вещь, и никогда не знаешь, что ждет тебя впереди. И она очень хорошо поет, у меня даже мелькнула мысль попросить ее спеть с маэстро Двардзини дуэтом.

Вершинин побагровел.

– Княгиня, простите, но мне кажется, что вы изволите шутить надо мной. Моя дочь и итальянский тенор? Вы что, хотите, чтобы назавтра весь Петербург надо мной и Катенькой смеялся?

– Помилуйте! Подполковник, как вы только такое могли подумать. Вот скажите, а как вы сами оцениваете ее пение? – вкрадчиво спросила княгиня.

Вершинин задумчиво почесал затылок.

– Ну, насколько я помню свои посещения оперы, ей до тамошних примадонн далеко, как нам до Парижа.

– А мне кажется, что она очень хорошо сможет аккомпанировать певцу, и даже составить ему дуэт в отдельных местах, – продолжала гнуть свою линию княгиня, – так что ни у кого из присутствующих не появится мнение, что она претендует на большее.

Я, признаться, не ожидала, что у вашей Катеньки имеются такие музыкальные успехи. А уж про математику я и не говорю, но, кажется, поняла причину ее усердия, – тут Евдокия Ивановна заговорщицки посмотрела на Илью Игнатьевича.

Но тот на эти намеки не прореагировал и спокойно смотрел ей в лицо, ожидая, что она скажет дальше.

«Вот ведь экий упрямец! – подумала она. – Как же мне беседу на Шеховского с сыном перевести? Ай, ладно, похоже, на мое предложение он согласится, а уж у этой простушки я все выпытаю».

– Итак, подполковник, что вы скажете на мое предложение? – продолжила она уже вслух.

Тот посмотрел на дочку, которая после недавних намеков княгини сидела пунцовая, даже ушки у нее покраснели.

«Вот сука, – подумал Вершинин про княгиню с долей восхищения, – ей бы в допросной работать, за полчаса столько узнать, это большой опыт нужен».

– Катенька, милая, а ты сама что думаешь по предложению Евдокии Ивановны, об учебе у нее, да и сможешь ли ты на клавикордах сыграть, чтобы самой не стыдно было? – спросил он у дочери.

– Ой, папенька, конечно, хочу! Евдокия Ивановна так много знает, она обещала меня с интересными людьми познакомить и про Париж рассказывать. А вот играть я боюсь, хотя я хорошо знаю музыку арий, которые сегодня будет петь маэстро Двардзини, но меня заверили, что я справлюсь, – тут она кинула смущенный взгляд на княгиню, которая в ответ поощрительно улыбнулась.

– Хорошо, – тяжко вздохнул подполковник, – я согласен, посмотрим, что из этого получится.

Княгиня, довольная собой, встала из-за стола, и вновь с Катенькой ушли в другую комнату, откуда почти сразу послышались звуки музыки и голос распевавшегося певца.

Надворный советник Сидоров шел по темному коридору Департамента внешних сношений МИДа, улыбаясь и раскланиваясь с равными ему по чину, но с ледяным взглядом в глазах протягивал для приветствия два пальца нижестоящим. Аркадий Акакиевич хорошо знал, как себя нужно вести, чтобы расти в чинах и получать награды. Вот только у него был тайный порок, о котором никто не знал, после выпивки он становился совершенно другим человеком, который мог сделать все, что угодно. Зная за собой этот недостаток, он выпивал, только когда это ничем не могло ему грозить. Но вот совсем недавно он просчитался и чуть не попал в большие неприятности, хорошо, что отец молодого человека не стал выяснять, что да как. Начальник департамента Яворский терпеть не мог грубиянов и пьяниц в своем ведомстве. Но все равно, хотя опухоль на лице давно прошла, большой желтый синяк под глазом было не скрыть. На ехидные вопросы сослуживцев он подробно рассказал, как внезапно понесла лошадь, и его ударило оглоблей. Все слушатели согласно кивали головой, но в их глазах он явно видел насмешку и в тысячный раз думал, как он будет рад отомстить этому генералу и его сынку, надо только выяснить, кто это такие.

Он зашел в кабинет, который делил еще с одним чиновником, и резко остановился.

Посреди кабинета стоял глава департамента и разговаривал с его непосредственным начальником Петром Петровичем Силантьевым.

Аркадий Акакиевич низко поклонился и поздоровался с начальством, те обратили на него примерно столько же внимания, сколько он обращал на нижестоящих чиновников, и продолжили свою беседу. Сидоров бочком, втянув живот, пролез между ними и столом и, усевшись за него, надел синие нарукавники и, приняв деловой вид, начал перекладывать с места на место стопки бумаг.

Между тем Яворский продолжал говорить.

– Представляете, Петр Петрович, какие интересные казусы приключаются. Вот позавчера познакомился я с одним сельским помещиком в салоне ее сиятельства княгини Голицыной. Оказалось, умнейший мужчина, и ум-то деловой, я так понимаю, что еще несколько лет, и он будет богат, как Крез. И по нашим отношениям с Европой высказал интересные мысли. А его дочка вообще произвела фурор. Представьте себе, шестнадцатилетняя красавица, умница. А как она играла! – тут он сделал паузу. – Представляете, аккомпанировала самому Двардзини, и вполне успешно, в двух местах она составила ему дуэт, такой голосок нежный, серебристый. Вот же кому-то повезет! – вздохнул Яворский, про некрасивость и скаредность жены которого знали все. – Красавица, поет, играет и богатая к тому же. Да и связи у ее отца хорошие. Он, оказывается, близкий друг князя Шеховского, к которому благоволит его императорское величество, он оказал ему честь недавно приватной аудиенцией.

Сидоров, который с напряженным вниманием слушал слова своего начальника, почувствовал, как сердце упало в пятки. И ему срочно захотелось в нужник. Но для этого было необходимо вновь протиснуться между начальством и столом. И он сидел, героически борясь с позывами мочевого пузыря и приступами страха, сейчас прекрасно понимая, что только один намек Шеховского – и его выпнут из департамента с волчьим билетом. И тогда можно будет забыть о покупке нового жилья соответствующего его новому званию надворного советника, которое он получил всего полгода назад, и обо всем прочем. Он уже почти не прислушивался к разговору и сидел не шевелясь, из-за боязни обмочить свой новый мундир. Наконец, начальство разошлось по кабинетам, он вскочил и понесся в нужник.

Через несколько минут с вздохом облегчения вышел из холодного помещения и, приведя себя в порядок, вновь с важным видом проследовал на свое рабочее место.

Он провел несколько встреч, проверил документацию, все это время обдумывая и лелея планы мести. Как ни хотелось ему написать анонимный донос, сегодня после услышанного он отказался от этой идеи, и решил действовать по-другому.

Когда вечером из черного хода одного из домов на Васильевском острове вышел потрепанный жизнью ремесленник, никто не обратил на него внимания. Только дворнику, который перестал сгребать лопатой снег, он мрачно буркнул хриплым голосом:

– Чо выставился, татарская морда, у барина я был, шкап чинил.

Дворник вновь продолжил мести двор, а ремесленник пошел своей дорогой. Она потихоньку вела его по Васильевскому острову в сторону залива, и вскоре каменные дома сменились низенькими деревянными домиками, затем начались уже совсем нищие постройки. И вот он подошел к одноэтажному строению, окна которого желтели в ночи неярким светом и оттуда раздавались пьяные выкрики и женские вопли.

Ремесленник несколько раз стукнул в двери особым образом, и они почти сразу отворились, изнутри пахнуло едой, прогорклым маслом, а в проеме появилась лицо, заросшее рыжей бородой, маленькие водянистые глазки пробежали по нежданному гостю.

– Да я это, Пекка, я, что смотришь, – прошептал тот.

– Ах, этто фы, каспадин Семен, а про фас секодня херр Либниц вспоминаль. Он говорить, фы очень нужен, закадитте быстрее.

Проем освободился, и преобразившийся Сидоров, которого сейчас бы никто не узнал, зашел в портовый притон. Аплодисментами его никто не встретил, потому что до него не было никому дела. Тем более что от сальных светильников света особо не было. Лишь пара человек, сидевших за грязным столом почти у дверей, подняли на него на секунду равнодушные пьяные глаза и вновь заспорили о чем-то своем. Хозяин провел гостя в другую комнату, где было немногим чище, но здесь было теплее, и горели несколько свечей, так, что можно было видеть окружающее.

Сидоров привычно прошел в угол, из которого можно было наблюдать за входящими людьми, и уселся за стол. Подбежавший мальчишка-половой моментально поставил ему на стол стопку водки и блюдце с капустой. Аркадий Акакиевич в один глоток кинул водку в себя и захрустел капусткой.

– Здравствуйте, Аркадий Акакиевич, – раздалось у него под ухом, но надворный советник даже не вздрогнул, он сразу заметил вошедшего в комнату человека.

– Джон, я вам сколько раз говорил, не называйте меня здесь по имени, ведите себя не как сотрудник английского посольства, а человек с улицы, – ядовито прошипел он в ответ на неплохом английском.

Тот в ответ беззаботно махнул рукой.

– Мой дорогой, кто в этом свинарнике будет обращать внимание на нас. Тем более что в этом притоне сидят одни ингерманландцы.

– Джон, вы как малый ребенок, среди этих инородцев могут встретиться похожие на нас личности.

В это время им принесли еще водки и какую-то финскую закуску. Шпион и предатель и устроились удобней и начали разговор.

– Послушайте, Семен, – с усмешкой сказал англичанин, – чего это вы решили снова назначить встречу здесь, разве мы не можем вполне спокойно встречаться в посольстве?

– Конечно, можем, – огрызнулся тот, – но не каждый же день. Вы что, думаете, нас не контролируют? У Бенкендорфа цепные псы наготове сидят.

– Да, да, – с сочувствием закивал головой собеседник, – но не переживайте, мы над этим работаем, мне кажется, что вскоре обстановка у вас изменится. А пока давайте ближе к делу.

– Хорошо, Джон, вот те бумаги и копии секретных договоров с Персией, которые я вам обещал. И еще мне нужна ваша помощь. У меня появился враг, и вы должны помочь мне от него избавиться.

Лошадиное лицо англичанина не выдавало никаких эмоций, пока Сидоров выкладывал свои требования. Лишь потом он хмыкнул и сказал:

– Сэр, признаться, я не понял, зачем нам вмешиваться в это дело. Вы же сами сказали, что про вас, скорее всего, забыли.

– Джон, пока Шеховской жив, я буду думать, что он может поломать мою карьеру одним своим словом.

– Ну, так вызовите его сына на дуэль, вы же дворянин, в конце концов, неужели у вас совсем нет гордости? – удивился англичанин.

– Как я его вызову? Конечно, если я его застрелю, мнение света будет на моей стороне, но карьера будет закончена. И поеду я в какую-нибудь Тмутаракань. Вам это надо? А старый Шеховской, как говорят, близкий друг Бенкендорфа, и благосклонно принят государем, если он меня увидит, то карьере моей все равно придет конец, – со злостью произнес чиновник.

«Конечно, – думал англичанин, – ты бы так и сделал, судишь всех по себе. Ох, с какими гнидами приходится иметь дело, а ведь называет себя благородным человеком, вызовет он на дуэль, как же, поверил я в такое. Но что же делать, придется предпринять меры, хоть и не хочется лишний раз светить людей».

– Хорошо, Аркадий Акакиевич, – сказал он Сидорову, – я доложу по инстанциям, и мы постараемся сделать так, чтобы вам ничто не мешало в работе. Но вот в таком случае оплата ваших услуг на некоторое время будет уменьшена, сами понимаете почему.

– Как же так! – попытался возмутиться Сидоров. – Получается, вы будете меня защищать на мои же заработанные деньги?

– Что же делать, – ухмыльнулся Джон и философски добавил: – За всё приходится платить, это жизнь, мой друг. Ну что же, до скорого свидания. О следующей встрече извещайте, когда у вас появятся обговоренные материалы. А вопрос с Шеховскими мы постараемся решить в ближайшие дни.

Николка засиделся сегодня допоздна, хотя его день с утра до вечера был занят, усталости он не чувствовал. Это ощущение появилось совсем недавно, и началось оно незаметно, исподволь, а сейчас после целого дня физических упражнений, фехтования, стрельбы и вольтижировки, его голова оставалась ясной, и он, читая учебник, чувствовал, как строчки текста остаются навсегда в его памяти. Вместе с ощущением свежести и телесного здоровья пришло чувство неудовлетворенности, сейчас, читая книги, он ясно ощущал, что они чего-то недосказывают, или их утверждения казались ему неправильными. А ведь всего месяц назад воспринималось написанное в них как истина в последней инстанции.

Он отложил книгу, когда на часах было почти два часа ночи. Задув свечи, улегся в постель. Ему было все хорошо видно в темноте, для него ее теперь не существовало. Все вокруг было залито серым, идущим от окружающего излучением. И больше всего света шло от хорошо протопленной изразцовой голландки. Не сразу, но все же он сам дошел до того, что видит тепло, которое излучают предметы. Никому, в том числе и отцу, он о своем новом чувстве не рассказывал, не желая лишний раз волновать старого князя.

Положив голову на подушку, он сразу заснул. Проснулся Николка внезапно, как будто кто-то толкнул его в бок. Чувство тревоги просто переполняло его. Он прислушался, всё было тихо. Он пошел к окну, выходящему во двор, и сразу увидел несколько черных теней, бесшумно подбирающихся к окну первого этажа по приставленной лестнице.

«Воры», – промелькнула мысль. Он быстро оделся и босиком выскочил в коридор. Если бы он сейчас посмотрел на себя со стороны обычным человеческим глазом, то увидел бы только темную размытую тень, бесшумно скользившую по коридору.

Он подошел к дверям помещения, куда залезали грабители, когда они уже все были там. Они топтались в комнате и тихо переговаривались, но для обостренных опасностью чувств Николки их движения и разговор были ясно слышны.

– Так, ты, Мишка, давай наверх, там этот сынок князев спит. А ты, Хват, давай старика прирежь, его спальня дальше по коридору. Ярема, остаешься на стреме, там слуг двое, ежели проснутся, то тоже убей. А так нечего лишнего греха на душу брать, нам за них не плочено.

– А ты сам-то чем займешься? – раздался пропитый голос.

– Ты чего, Хват, рамсы попутал. Я что, фраер дешевый, тебе объяснять. Бабки я буду искать, понял, а вы, когда дело закончите, ко мне на подхват, все ясно?

– Всё понятно, атаман, – сконфуженно сказал Хват.

Открылась дверь, и в коридор вышел один из убийц, держа в руке маленький огарок свечи. Николка отошел за угол и молча ждал. Пятно света приближалось к нему, и вот он уже смотрел на человека, который уверенно шел по коридору. Тот, не замечая стоявшего сбоку Николку, прошел к лестнице и тихо зашагал вверх по мраморным ступеням, за ним метрах в двух следовал второй бандит. Когда они почти поднялись на второй этаж, за ними метнулась темная тень.

Николка остановился за спиной грабителя, тот ничего не слышал, но интуиция предупредила его об опасности, и он резко обернулся. Для Николки это было очень медленно. Его организм, подстегнутый тревогой, действовал намного быстрей. Доля секунды – и бандит со сломанной шеей был тихо опущен на пол. Идущий первым со свечкой Мишка все же что-то услышал. Когда он посмотрел назад, то увидел, что над телом его подельника наклонился молодой беловолосый парень. Тот поднял голову и посмотрел на бандита черными, пустыми, без выражения, глазами. Мишка, выронив свечу, вздохнул, собираясь кричать, но горло было перехвачено стальными пальцами. И его тело, бьющееся в предсмертных судорогах, также тихо опустилось на пол. Затушив продолжавший тлеть огарок, Николка метнулся на первый этаж. Атаман, проверявший ящики комода, не успел ничего почувствовать, когда дыхание внезапно прервалось, и наступила темнота.

Через десять минут особняк пришел к жизни.

Энгельбрехт с причитаниями зажигал свечи и с ужасом глядел, как Николка без особого напряжения стащил трупы трех бандитов в вестибюль. А связанного атамана он принес в гостиную, куда уже пришел встревоженный отец, и, прислонив к стене, опустил его на пол.

К Искину АР-345 от модуля ХХ02:

Сообщаю: достигнутое состояние гомеостаза позволяет реципиенту перейти к усвоению возможностей начального курса десантника Содружества. Прошу разрешения на начало учебного цикла.

Модулю ХХ02 от Искина АР-345:

До окончательного определения морально-этических установок аборигена проводить обучение запрещено.

– Николенька, как ты, сынок? Эти злодеи тебя не поранили? – князь Андрей завалил сына вопросами, не обращая внимания на лежащего, как куль, атамана.

– Нет, батюшка, бог миловал, справился я с ними, – отвечал Николка, пытаясь привести в чувство разбойника.

– Так что теперь будет, ваше сиятельство, – жалобно вопрошал Энгельбрехт, – надо же квартального надзирателя кликнуть, негоже без него допрос проводить, да еще смертоубийство тут произошло.

– А ну цыть! – крикнул ему старший Шеховской. – Вначале мы с этим субъектом побеседуем. А уж потом пойдешь до Пахомыча.

В это время атаман открыл глаза и, поняв происходящее, начал площадно ругаться.

Андрей Григорьевич подошел к нему, с трудом присев на корточки, вытащил из ножен огромный горский кинжал и приставил к глазу грабителя.

– Ну, милок, давай рассказывай, кто послал, сколько обещал и зачем? – сказал он со зловещей ухмылкой. – А то сейчас глаза лишишься, я у басурман многому научился, они мастера языки развязывать.

Мужик побледнел и заговорил.

– Барин, вот те крест, все скажу, ничего не утаю. Через Смирнова, трактирщика с Литейного, заказ взял. Пятнадцать рублев тот обещал и задаток три рубля выдал. Что да как в особняке обрисовал, сказал, что в доме только старик да малой, сын его, имеется. Эх, встретить бы его мне опосля, на кусочки бы тварь порезал за подставу. Не сказал прохиндей, что сынок твой сам убивец первейший. А боле ничего не знаю.

При этих словах князь бросил взгляд на невозмутимо стоявшего рядом с ним Николку. Тот дотронулся до плеча князя.

– Батюшка, надобно быстро квартального кликать, да и жандармов известить не мешает. Думаю, что если этот лиходей не врет, надо быстро Смирнова задерживать, а то его, скорее всего, тоже убьют, если уже не убили.

Князь с трудом поднялся с колен, с благодарностью приняв помощь сына.

– И точно, Николенька, верно, говоришь. Энгельбрехт, поспешай к квартальному, да пусть тот сразу весточку пошлет в жандармский корпус, чтобы оттуда кто появился.

Скажи, что я велел сразу, чтобы в трактир Смирнова наряд выслали, и пусть того сразу под стражу берут.

Через полтора часа в помещение зашел пожилой квартальный надзиратель Никифор Пахомыч Ласков. Лицо его было еще заспанным, хотя он уже порядочно прошелся пешком по улице. Он уважительно приветствовал князя и затем внимательно посмотрел на связанного атамана.

– О, кого я вижу, Козодой, ты ли это, ха-ха, наконец-то ты, сукин сын, мне попался, – и с размаха заехал сапогом прямо под ребра грабителя.

– Но-но, – крикнул князь, – ты, Пахомыч, тут не балуй, пришибешь еще молодца, а он многое должен рассказать.

Квартальный сразу стал меньше ростом и начал объясняться.

– Так это же, ваше сиятельство, есть Козодой, известный убивца, виселица по нему давно плачет. Сколько он народу загубил, немыслимое дело. И кто его так в бараний рог свернул? Неужто сынок ваш энтот? Мне Энгельбрехт, когда сказал, то грешным делом плохо верилось.

– Хм, а что же это за прозвище у него странное такое? – спросил князь.

Ласков улыбнулся.

– Так оно дано ему, когда он еще молодой был, козье молоко любил, когда грабил тех, у кого козы были, так заставлял коз доить.

Сам атаман с презрительной усмешкой слушал квартального.

– Ни хрена ты, Пахомыч, не знаешь и не узнаешь никогда, почему меня Козодоем кличут, а то, что сказал, так бабьи пересуды всё, – морщась от боли, завершил он речь Пахомыча.

Квартальный подошел к трупам. Потрогал пальцем головы и, поняв, что у всех убийц сломаны шеи, с уважением посмотрел на Николку.

– Однако, ваше благородие, повезло вам. С Мишкой-Хряком еще никто не мог справиться, а он в Фонтанке, говорят, не один десяток мертвяков утопил. Да и Хват не из последних силачей был.

– Ну что тут рассусоливать, ваше сиятельство, – обратился он вновь к князю, – известные это все личности. Вскоре дрожки прибудут, и отвезем мы их в морг. А этого пока в участок, а потом жандармам передадим, надо же следствие провести.

– Никифор, а зачем его в участок везти, думаю, вскоре и жандармы явятся, – спросил Андрей Григорьевич. Квартальный при этих словах явно обрадовался. Было ясно видно, что он боится ехать даже со связанным разбойником. Дроги для перевозки покойников и четыре конных жандарма прибыли почти в одно время. Убитых погрузили на телегу и медленно повезли в их последнее пристанище.

Команду жандармов возглавлял пожилой ротмистр, что удивило князя.

– Простите, ротмистр, признаться, я удивлен, что на рядовой случай выехал офицер в вашем звании, – высказал он свое недоумение после того, как жандармы представились.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, все делается, как положено. На особо дерзкие преступления мы всегда выезжаем в таком составе. А сейчас бы я хотел опросить всех свидетелей и в первую очередь вашего сына, – в ответ сообщил офицер. Его умные, проницательные глаза в это время внимательно оглядывали обстановку.

Но князь задал ему следующий вопрос:

– Вы, надеюсь, отправили людей в трактир Смирнова на Литейном проспекте? Мой человек говорил об этом квартальному надзирателю.

– Ваше сиятельство, извините меня, но в этом деле советчики мне не нужны, – жестко ответил ротмистр.

– Так, так, – нахмурил Андрей Григорьевич косматые брови. – Следовательно, к трактирщику Смирнову вы никого не отправили? – с неудовольствием заключил он. – И совершенно зря. Ведь Козодой, главарь этой шайки, ясно сказал, что подговорил его заняться этим делом трактирщик Смирнов.

Ротмистр, до которого сразу дошло, что он сделал промашку, несколько растерялся и, повернувшись к своим подчиненным, рявкнул:

– Нифонтов и Силантьев, живо на Литейный, в трактир Смирнова, хозяина взять и доставить в корпус.

Двое жандармов выскочили из дверей и побежали к лошадям.

Ротмистр вновь обратился к князю:

– Ваше сиятельство, тут накладочка вышла, от квартального известие пришло, но дежурный, видимо, не понял, к чему тут Смирнов. Но не беспокойтесь, сейчас мы его изловим. От нас не уйдет.

Еще два часа ротмистр опрашивал немногих очевидцев, из которых только Николка мог сказать что-то конкретное.

Когда жандарм, опросив присутствующих и записав их рассказы, собирался прощаться, в комнату ворвался один из отправленных за трактирщиком жандармов.

– Ваше сиятельство, разрешите, к их благородию обратиться? – спросил он, задыхаясь, разрешения у князя.

Князь кивнул головой.

– Ваше благородие, незадача получилась. Когда мы к трактиру подъехали, там народ собрался. В самом трактире крик стоит, плач. Мы зашли, а там трактирщик за столом сидит и нож у него в спине финский. Ну, пока опрашивали всех, задержались немного.

Лицо ротмистра покраснело, он кинул смущенный взгляд на князя. Но тот был далек от мысли высказать ему все, что думает по этому поводу. Он просто винил себя, что не дал подробных инструкций своему слуге, и тот, скорее всего, чего-то напутал.

– Спасибо, ротмистр, за усердие, – сказал он на прощание, – надеюсь, нас известят о результатах расследования.

Жандарм в ответ попросил князя пока не покидать Петербург, потому что у них могут возникнуть еще вопросы к его сыну.

Когда, наконец, всё успокоилось, князь вместе с сыном прошел в свой кабинет и уселся в большое кресло, поближе к печке. Николка устроился на софе и ждал, что скажет отец.

– Да, сынок, ты меня сегодня удивил так удивил. Пойми правильно, Николенька, мне сейчас не удивительно, что ты со злодеями справился, знаю уже хорошо твою силу безмерную и ловкость. Но ты людей без сомнения жизни лишил, вот что меня тревожит. Скажи, разве нельзя было их не убивать, а просто повязать?

– Отец, понимаешь, когда я их речь услышал, что они тебя убить хотят, на меня как затмение какое нашло. Я вот сейчас ротмистру все излагал, как было, а ведь большую часть домысливал просто. Не помню некоторые моменты. Вот когда атамана сознания лишал, в голове прояснело слегка. А этот Ярема… Он услышал шум, прибежал и с ножом на меня бросился, тут я снова как бы не в сознании побывал.

Князь задумался.

– Слыхал я предание одно, что в роду нашем берсеркер был в старинные времена. А берсеркеры это люди, которые в сражении себя не помнят, но бьются хорошо.

Я, правда, у себя такого не припомню, всегда в битве хладнокровен был, ну если только по молодости, вот как ты, к примеру. Может, тебе эта ярость от предков наших пришла. Но мне кажется, не дело так себя вести. Надо, Николенька, избавлялся от такого запала, думаю, что придется тебе научиться сдерживать себя.

– Хорошо, отец, но у меня первый раз так случилось, а ведь чтобы бороться с этим состоянием, надо, получается, сначала испугаться за жизнь дорогого тебе человека, – ответил, подумав, Николка.

Князь ничего не сказал, но слова, сказанные совершенно без задней мысли, про дорогого человека принял к сведению. По его груди разлилось никогда до этого не испытанное чувство, и, поняв, что сейчас заплачет, сказал:

– Николенька, принеси мне, пожалуйста, стакан воды, а то слуги все уборкой заняты.

Пока Николка бегал за водой, он вытирал платком покрасневшие глаза и шептал:

– Господи! Сделай так, чтобы мой сын не погиб, чтобы мне не пришлось хоронить и его. Еще одних похорон я не переживу.

Несколькими днями позже этих событий его высокопревосходительство граф Бенкендорф, как обычно, прибыл на доклад к императору.

Он доложил ему все основные дела, по которым работала сейчас его канцелярия, и во время доклада обнаружил, что его императорское величество слушает его вполуха, что бывало крайне редко. Растерявшись, он даже остановился и с удивлением глянул на Николая Павловича. Тот правильно понял заминку графа и, слегка смутившись, сказал:

– Э-э-э, Александр Христофорович, простите, я был невнимателен, просто все жду, когда вы мне сообщите о недавнем совершенно ужасном событии, которое произошло в центре Петербурга. Моя семья также очень интересуется этим случаем.

Молодой человек, который недавно был у меня на аудиенции, в одиночку убивает трех опасных преступников.

– Всемилостивейший государь, сразу скажу, что, по известным вам обстоятельствам, я взял это дело под личный контроль, но, к сожалению, пока расследование этого прискорбного инцидента ни к каким результатам не привело. Совершенно непонятна цель убийства Шеховских. Они абсолютно никому не мешали, других претендентов на наследство нет, князь также отрицает наличие у него врагов, которые могли бы пойти на такое преступление. Но вот сегодня одному из моих следователей пришла в голову интересная идея, во время бесед он узнал, что у Николая Андреевича Шеховского абсолютная память, и тогда он попросил его вспомнить все возможные моменты, когда на них мог кто-то обидеться. И вы представляете, тот действительно вспомнил, что когда они ехали в Петербург, у них была ссора с одним дворянином на почтовой станции. Это был, с его слов, некий надворный советник Сидоров. Буквально перед визитом к вам мне доложили, что надворный советник с такой фамилией действительно существует и служит в департаменте внешних сношений МИДа.

Николай Павлович изволил скептически улыбнуться.

– Дорогой граф, неужели обычная ссора из-за лошадей может перерасти в смертоубийство? Мне кажется, что вы на ложном пути.

Александр Христофорович, глядя на императора, внушительно сказал:

– Государь, в ответ на просьбу сына Шеховского вести себя достойно дворянина, пьяный советник полез в драку, а когда получил сдачи, то просто сбежал.

У Николая Павловича лицо выразило крайнее удивление и возмущение.

– Граф, вы сами понимаете, что такому человеку не место на государственной службе, тем более в учреждении, которое вы курируете. Не хватало еще иметь на моей службе трусливых драчунов. Я требую, чтобы было проведено соответствующее разбирательство, и он был отставлен от службы, – с возмущением воскликнул он.

– Всемилостивейший государь, я считаю, что пока не надо торопиться с этим.

Ведь надо выяснить главное, был ли он замешан в событиях в доме Шеховских, а уж потом мы вернемся к вопросу о его неблаговидном поведении, – успокаивающе ответил Бенкендорф.

Николай Павлович благосклонно кивнул, а потом спросил: