Душа в чемодане. Записки бортпроводницы Русина Екатерина

Удавшийся Хабаровск

Дубль два, вновь попробуем долететь до Хабаровска! Чуть меньше месяца спустя мне выпадает второй шанс увидеть этот изящный дальневосточный город. Рейс также выполняется на Боинге 767, и из всего экипажа я не знаю ни одного человека. Это меня не расстраивает, ведь почти в каждом рейсе экипаж впервые видит друг друга. Зато как радостно, если встречаются одногруппники или кто-то из знакомых, с кем вместе выполняли рейсы или были в командировках! Как боевые товарищи, чувствуя поддержку, бортпроводники объединяются «фронтовыми» историями, приключениями, путешествиями.

На предполётном брифинге мы свободно рассаживаемся на мягких синих диванах в ожидании заданий на рейс. Ни за какую дверь я в этот раз не отвечаю, но на моей совести не слишком любимое занятие – бытовое имущество. Нужно пересчитать и растолкать по самолёту пледы, бумажные полотенца, салфетки, мыло и прочее. Почему-то я не в восторге от этих манипуляций, наверное, потому что каждый раз целая проблема найти место для всех этих предметов, и в суете забываешь радоваться предстоящему полёту. С питанием тоже много суеты и подсчётов, но эта работа мне очень нравится, я даже считаю высшей степенью доверия, когда шеф ставит меня работать в кухню. Когда я вижу, что в стойке кто-то работает медленно, лениво или неохотно, еле сдерживаюсь, чтобы не вмешаться. Мы все учились, сдавали экзамены и проходили практику, мы должны свободно себя чувствовать при исполнении любых обязанностей на рейсе. Так что независимо от моей любви или нелюбви, нужно чётко делать работу. И, тем не менее, при объявлении обязанностей на брифинге, уныло опускаю голову и записываю в блокнот информацию. Просто мне хотелось бы заниматься питанием, греть касалетки в печах, ловко раскладывать их по подносам, надев рабочие перчатки и фартук, молча улыбаться, затаив неловкую гордость – в стойке я управляюсь ничуть не хуже парней! Хотя, по сути, это не повод для гордости, бортпроводник, как говорят наши инструктора, существо бесполое. А коллегам нравится, когда я в стойке, ведь они уверены, что всё будет сработано чётко и вовремя, и это бесценно в нашей работе. Время рейса чётко ограничено, не будешь ведь кормить пассажиров на земле по прилету.

Тёплый день только начавшегося лета ещё не начал охладевать под тяжестью сумерек, и так радостно стоять на трапе, вдыхая запахи самолётов, слушая их переговоры: один рычит, тяжело взлетая в голубое небо, другой устало гудит после отработавшего реверса. А наш 67-й задумчиво пыхтит под пристальными взглядами техников, совершающих осмотр перед вылетом. Лучше момента не придумаешь – утихающая Москва провожает нас в путешествие длиной в шесть тысяч километров. Последние мгновения до отправления, предвкушение разгона по взлётно-посадочной полосе, отрыва от земли, и там, внизу, город будет становиться всё меньше и меньше, и мы ловим последние десять минут тишины, еле уловимой романтики среди массы людей. Всё же она есть, эта романтика, о которой думает каждый человек при слове «стюардесса». Она определённо есть, стоит только перестать суетиться и напрягаться по мелочам, стоит пережить период вживления в эту сферу, «набить руку» в обслуживании. И проходят стресс и страх, начинается период радости от любимой работы, от каждого мгновения – начиная с томительного ожидания нового направления, со сбора чемодана до сдачи груза и багажа под бортом самолёта где-нибудь в Турции, до того момента, как экипаж покидает борт и расходится по домам, остаётся оторванным от неба. Надо научиться не злиться даже на гневных пассажиров, не обращать внимания на мелкие конфликты и видеть только хорошее. Единственное, что мне так до сих пор и не начало доставлять радости – это бытовое имущество. Но даже это можно пережить, перетерпеть, ведь в конце рейса меня ждет прогулка по улицам другого города – что может быть лучшей наградой?

На этот раз всё проходит гладко, будто не было прежних неудач и разочарований. Командир объявляет: «Мы произвели посадку в аэропорту „Новый“ города Хабаровск. Погода хорошая, плюс пятнадцать». Слабые, уставшие аплодисменты проносятся по салону, пока самолёт медленно рулит на стоянку. Из иллюминатора уже виднеется надпись: «Вас приветствует земля Дальневосточная!», и так радостно становится на сердце – нас ждали! Подгоняют трапы, наземные службы ждут своей очереди, шеф открывает дверь и в салон проникает утренний воздух с тонкими нотками речной свежести. Становится ещё тяжелее ждать, когда же мы пройдемся по набережной, поплещемся в прохладном Амуре. Пассажиры искренне благодарят нас, покидая борт. Рейс и правда был приятный, без проблем и инцидентов. Они скрываются в здании аэропорта, а мы встречаем сменную бригаду, сдаём каждый свою зону ответственности и, наконец, касаемся ногами дальневосточной земли. За спиной остаётся наш самолёт, окружённый наземными службами, которые вьются вокруг него как подружки вокруг невесты на сборах. На сутки мы расстаёмся, отрываемся от неба, переключаемся на земные радости. Экипажный автобус везёт нас по центру города и, несмотря на усталость, я рассматриваю новые улицы, дома, улыбаюсь незнакомым памятникам. Неужели я в Хабаровске!

Наша гостиница находится на улице Шелеста, недалеко от улицы с заманчивым названием Тихоокеанская. Мы оставляем чемоданы около ресепшна и по приглашению вежливого администратора проходим в уютное кафе, где для нас накрыт великолепный завтрак. Шторы плотно закрыты, горит тусклый свет – может быть, они догадались, что мы не спали всю ночь и нам хочется позавтракать в полумраке, который бы нас подготовил к утреннему сну. На узорчатой синей скатерти расставлены белоснежные тарелки с салатами, омлетом, овощами. Кое-как вталкиваю в себя немного еды и мечтаю скорее добраться до кровати. Но тут мне на колени запрыгивает местная кошка, трёхцветная, кусок одного уха у неё оторван, глаза грустные, хотя видно, что кормят её здесь хорошо. Видимо, сражалась с недругами за сохранность своих котят, которые, очевидно, живут у нее внутри. Пока лётчики заканчивают трапезу, я вожусь с ласковой кошкой и узнаю у администратора, что её зовут Муся.

Нас приглашают заселяться в номера, мы покидаем кафе и расходимся по разным этажам и комнатам. Я захожу в просторный номер со светло-коричневыми стенами, мебелью из светлого дерева и мансардой. Первым делом душ и хотя бы пару часов сна. За окном жизнь кипит: по соседству с гостиницей частный дом с большим двором, по которому вольно гуляет корова, петуха не видно, но чётко слышен его утренний зов. И, тем не менее, я быстро засыпаю.

К обеду мы собираемся в кафе, где на этот раз полностью открыты шторы, и весь зал залит солнечным светом. Посередине умывается кошка, а молоденькая официантка проворно расставляет тарелки с супом на большой обеденный стол. Есть до сих пор не хочется, да и в целом состояние ватное, ленивое. Из риса я сваливаю круглешок, приделываю к нему глаза из оливок и рот из полоски красного болгарского перца – теперь это «дальневосточный крабик». Нехорошо играть с едой.

Втроём с другими бортпроводниками мы отправляемся гулять по городу. На улице настоящая летняя жара, я одеваюсь в короткие джинсовые шорты и майку. Никто из нас не знает города, так что решено ехать на набережную, уж про неё-то все наслышаны. Прохожие рассказывают нам, как туда добраться, и мы едем в душном автобусе около двадцати минут. Кругом по городу развешаны плакаты и стенды с надписью: «Хабаровску 150 лет». Оказывается, совсем недавно, 31 мая город был юбиляром! Недалеко от нас вдруг заблестела поверхность Амура, украшенная легкой рябью от ветра, вниз к реке ведёт широкая каменная лестница, сопровождаемая коваными столбами фонарей, а справа высится величественный Успенской собор с блестяще-синими куполами и золотыми крестами, возле которого шествует свадебная процессия. Мне всегда казалось странным, что многие пары приезжают к церквям, делают фотографии на фоне, но так и не заходят внутрь. Зачем тогда им эти фотографии, если они не верующие?

Повсюду расхаживает множество народа, бегают дети со сладкой ватой и газировкой, и мы плавно вливаемся в эту массу, поедая фисташковое мороженое. Несмотря на палящую жару, Амур ещё не прогрелся, но мы бегаем по мели босиком, наслаждаясь свежестью и прохладой воды. Хабаровск определённо мог бы быть моим родным городом, я легко воспринимаю его, даже привыкаю к его размеренному ритму и спокойному изяществу. Я родилась примерно в двух тысячах километрах отсюда, относительно недалеко по сравнению с моими теперешними путешествиями. Может быть, мне просто близок облик Дальнего Востока, я быстро проникаюсь им, и мне хочется остаться, жить где-нибудь вблизи Амура или рядом с местным аэропортом, встречать и провожать те же самые самолёты, но на другом конце страны. По сути, кто меня держит в Москве? Но, конечно, Хабаровск – это уже слишком далеко от родителей, они просто не поймут. Для этого ли они уезжали из Забайкалья, чтобы потом слать письма дочери в том же направлении?

После набережной мы пешком направляемся на площадь Ленина, где нас ждёт большой фонтан, в который мы суём руки и ноги, спасаясь от жары. Вся площадь усыпана курлыкающими голубями, в нескольких местах между ними стоят люди с крупой или семечками и обильно бросают их жадным птицам. Они налетают друг на друга, клюют крупу с крыльев соседей и из-под их когтей. Мне тоже страшно хочется покормить голубей, но чем? Высматриваю какой-нибудь ларёк, чтобы купить хлеба или крупы, и вижу на краю площади женщину, торгующую семечками. Покупаю у неё два пакетика и забираюсь в самый центр площади среди серо-голубой массы птиц, которые тут же окружают меня, трутся об мои ноги своими пёрышками, болтают между собой. Насыпаю в ладошку семечек, и они, словно дрессированные, аккуратно образуют возле неё арку, засунув клювы в горстку. Они смешно щекочут мою ладонь, толкая друг друга мордочками, напоминая поросят у корыта, которые всегда чётко выстраиваются в ряд и лопают с тем же увлечением. Коллегам вроде бы не так интересно возиться с птичками, и как только у меня заканчиваются семечки, мы отправляемся обратно в гостиницу – скоро ужин.

Вечером изо всех сил пытаюсь уснуть, но безрезультатно. Состояние варёное, тело ватное, кровать удобная, а уснуть не выходит. Кручусь в кровати, то заворачиваясь в одеяло, то скидывая его на пол в отчаянии. Как же так, мне скоро лететь, а я трачу время не по назначению, мучаюсь и страдаю вместо того, чтобы отсыпаться перед рейсом. Меня берёт злость, через несколько часов я даже начинаю плакать, но что толку! Моя кровать под мансардой, никто не видит моих стенаний. Все спят, а я нет. Начинает светать, в окно падает первый несмелый луч розово-желтого солнца, и я начинаю плакать ещё сильнее. Скоро прозвенит будильник, и надо будет собираться.

Наступает безжалостное утро, и звенит предательский будильник. Вид у меня совершенно разбитый, не говоря уже о самочувствии. Коллеги начинают неспешно собираться на рейс, и у меня нет иного выхода, как присоединиться к ним. Никого не волнует, готова ли я выполнять рейс, у меня было положенное время отдыха. Какая же досада, как мог организм так меня подвести?! Может быть, смена часового пояса так повлияла, а может климат, неведомо. Макияж и причёска немного оживляют мой уставший, измотанный вид, но настроения у меня категорически нет и сил, чтобы работать, тоже. Не представляю, как выдержу перелёт, я совершенно разбита, вялые руки кое-как удерживают чемодан, а ноги то и дело подворачиваются на каблуках.

На улице нас уже ждёт автобус в аэропорт, и мы с экипажем рассаживаемся завтракать на открытой веранде из светлого дерева. Всегда приятно после командировки видеть экипаж в сборе, в свежей форме, довольных и отдохнувших, что нельзя отнести сегодня ко мне. Лёгкий ветерок колышет салат в моей тарелке с омлетом, а возле ног трётся та самая кошка, мягкая и толстая из-за котят. Жаль, что я их не увижу. Когда в деревне у бабушки с дедушкой кошка приносит очередной приплод, бабушка обязательно оставляет мне одного котёнка, чтобы я могла его тискать. И я ношу его с собой везде, по горам, рекам, рыбалкам… А котята этой кошечки живут внутри, и поиграть с ними не выйдет. Мне нечего ей дать из своего завтрака, вряд ли она будет есть хлеб или омлет, но, кажется, её тут и так неплохо кормят. Ей просто нужна минутка нежности. Она запрыгивает мне на колени и мурлычет, а я лениво копаюсь в тарелке. Готовят здесь отменно, и после завтрака я бы с удовольствием ещё раз попробовала уснуть, но нам пора ехать.

В автобусе меня сладко укачивает, и я моментально засыпаю. Что же было не так ночью? Может, то, что по московскому времени я пыталась уснуть в нелогичное время. Больше всего изводит злость, ведь время идёт, драгоценные часы, когда я могла бы восстанавливать силы, ушли на ничтожные попытки уснуть.

На предполётном медосмотре никто не догадывается о моём жалком состоянии, хотя, казалось бы, всё очевидно. Хорошо хоть не спрашивают, не употребляла ли я алкоголь, ведь по моему виду можно предположить что угодно. Но откуда им знать, как я обычно выгляжу, этот врач видит меня впервые. Пульс нормальный, давление тоже, жалоб нет. Точнее есть, но какой смысл о них говорить, ведь не оставят же меня здесь только чтобы отоспаться.

На обратный рейс нам загружают для пассажиров гречку. Гречку! Никогда не видела её на борту. А ещё несколько коробок с йогуртами и около десятка банок со сгущёнкой! Мы даже не пытаемся скрыть своё недоумение, спрашиваем: «Зачем сгущёнка?!». Нам объясняют – чтобы полить ей блины на завтрак пассажирам. Жаль, никого не волнует, как мы будем её открывать. И поливать каждую порцию блинов вручную?! Двести шестьдесят порций в алюминиевых контейнерах? Да вы шутите?! Это нам надо будет начать на час раньше! Шеф принимает решение не открывать сгущёнку вообще. Во-первых, нечем, во-вторых, это немыслимо затянет обслуживание. И мы отдаём сгущёнку службе уборки. Йогурты приходится раздавать отдельно, на телеге для них места нет, выглядит это так, будто мы раздаем сухой паёк, но их остается ещё очень много, и мы раздаем их службе уборки по прилёту в Домодедово. Щедрый Хабаровск.

В полёте у меня откуда-то берутся силы, и вот уже заканчивается второй рацион – ужин, и скоро мы снижаемся над Москвой. Из иллюминатора виднеется дорога через лес, ведущая из аэропорта в Авиагородок. Вот бы высадиться прямо здесь, у дома, минуя сдачу самолёта и автобус до дома, и сразу оказаться в кровати.

По прилёту тут же поступает звонок от диспетчера – завтра у меня Тель-Авив. Спать осталось не так уж много. Спустя пару часов я дома, в своём холодном углу, пью горячий чай в полной прострации, за секунду до того, как сон меня сломит окончательно. Не знаю, где сейчас Нарине и когда она появится, главное – заснуть в тишине и одиночестве, а потом меня уже мало что может побеспокоить.

Хабаровск снова остается в шести тысячах километров от меня, но я чётко помню его запах, его звуки, блестящую гладь Амура, порхающих голубей. Теперь частичка и этого города будет жить во мне. Хорошо, что в этот раз обошлось без происшествий.

06—08 июня 2008 г.

Тель

Я знаю, что многие бортпроводники не любят этот рейс, делают недовольные лица, увидев себя в списке экипажа, а возвращаясь, жалуются друг другу: «Как же я не люблю этот Тель-Авив». Что не так с этим рейсом, мне предстоит узнать сегодня на собственной шкуре. Помнится, с Анадырем для многих тоже что-то было не так, а мне понравилось.

Самолёт сегодня полный, ни одного свободного места – фулл, как мы говорим, даже откидное кресло в кабине пилотов занято командиром-инструктором. Почему-то пассажиры совсем не улыбаются, даже друг другу. В салоне напряженная обстановка без видимых причин. Во время обслуживания ситуация немного проясняется – ну то есть становится понятно, за что этот рейс так не любят. Причин на самом деле нет, рейс вылетел без задержки, самолёт в хорошем состоянии, но недовольства находятся практически у каждого пассажира. До взлёта они молчали, накапливая негатив, который грозной тучей витал в воздухе и нагнетал зловещую атмосферу, а после взлёта сыплются одно за другим требования и комментарии – почему так душно (холодно, дует), почему нет кошерного питания (которое пассажир сам должен был заказать перед рейсом, но, конечно не заказал, думая, что это само собой разумеющееся условие), почему в детском питании нет молочной каши, почему командир до сих пор подробно не рассказал маршрут, почему мы задёрнули шторку в проходе между бизнес-классом и экономом… И, конечно, сотни замечаний по поводу напитков и еды – всё не так и всё не то. Мне не хочется оправдываться, ведь всё правильно и логично – напитки в своём стандартном ассортименте, даже томатного сока навалом, еда вкусная и горячая, хоть и не кошерная, но тут уж вина самих пассажиров. С моей точки зрения, причин для недовольства нет, поэтому во мне вдруг восстаёт чувство горячего патриотизма, и я начинаю усердно доказывать, что мы предоставили всё, что должны. В один момент мне даже кажется, что всё это – одна большая шутка, заговор, что вот-вот встанет один из них и скажет: «ну всё, ребят, пошутили и хватит», и все пассажиры станут милыми и добрыми. Причём я вижу в их глазах претензию не к авиакомпании, а ко мне лично. Но нет, проблема даже не во мне, позже я замечаю, что они общаются так и с другими бортпроводниками. Более того, в их глазах не просто злость, но даже обида. Может быть, я утрирую, и вся эта обстановка выбивает меня из колеи только потому, что я ещё не встречала такой атмосферы на борту. Может, просто неудачный рейс? Плохое настроение?

После обслуживания питанием остаётся ещё два часа полёта, и это невероятно долгие часы, каждую минуту звучит кнопка вызова бортпроводника из салона. Честно сказать, я уже начинаю злиться, и мне хочется, чтобы этот рейс скорее закончился. В аэропорту нас встречают доброжелательные сотрудники наземных служб, привозят питание, помогают с документами, и я не чувствую никакой враждебности от них. Это озадачивает меня ещё сильнее. Они угощают нас прекрасными фруктами, мороженым, и они по-настоящему дружелюбны. И мне хочется верить, что я всё себе надумала.

На обратном пролёте история практически в точности повторяется, и только один пассажир ничего не требует, не возмущается, не пытается никого унизить или что-то доказать. Когда заканчивается обслуживание, большинство пассажиров засыпает, и в сонном салоне при тусклом дежурном освещении он держит на коленях маленького ребенка. За окнами ночь уносит нас вдаль от Израиля, и только этот молодой мужчина в шляпе с кудряшками не спит и трогательно расчёсывает длинные рыжие волосы своего сына. Он сидит в конце салона, так что мне несложно наблюдать за ним. Я не выдерживаю и с аккуратной улыбкой спрашиваю:

– А почему у вашего сына такие длинные волосы?

На его лице не отражается никаких эмоций, только мелькает что-то вроде подозрения:

– Мы до трёх лет не стрижём волосы детям.

В голосе звучит приятный акцент. Рядом спит его жена и ещё трое малышей. Мне больше нечего у него спросить. Мы словно из разных миров. Любой мой вопрос покажется ему вторжением. Я никогда прежде не чувствовала такой нежности к пассажиру – хочется запомнить этот момент, как он смотрит на ребенка, как уютно спит на его плече жена, как ровно гудит двигатель и как чётко я ощущаю – мы никогда друг друга не поймем. Мне отчаянно хочется узнать, когда люди выстроили эти невидимые стены, разделяющие человечество на классы, группы, национальности. Почему этот огромный мир поддался враждебности, злобе. На ум даже приходит дурацкая фраза кота Леопольда: «Ребята, давайте жить дружно». Обычно пассажиры всячески вторгаются в мое пространство, в мои мысли, в мою работу. И я закрываюсь от них, как могу. А сейчас мне хочется узнать больше о культуре этого народа, об обычаях, традициях. Но никто не пустил бы меня так далеко. Я буду и дальше наливать свой чай, выслушивать претензии, встречать и провожать туристов, собирать и разбирать чемодан, а этот мужчина будет больше всего на свете любить свою семью, своих детей, впервые пострижёт сыну волосы и будет всегда подозрителен к чужакам.

Мы такие разные. Но каждая встреча чему-то нас учит.

09 июня 2008 г.

* * *

Анталия, вылет в 05:30. Малыш Джамбо, двухсотка, фулл. Великолепное начало дня, что и говорить. Я работаю в самом носу нижней палубы, первый салон. Вокруг удивительная тишина, слышится только шуршание сумок и пакетов, редкие звонкие возгласы детей, причитания взрослых. Кажется, все трезвые. И, тем не менее, я тяжело вздыхаю, охватывая взглядом массу людей. Как же это утомляет иногда. Люди, люди, люди. Каждый день передо мной проходит такое количество людей, что я даже не пытаюсь запоминать их лица. Не знаю, почему меня временами раздражает их самоуверенность, как важно они расхаживают по салону и командуют своим детям, что здесь можно делать, а что нельзя. И, как правило, эти команды не имеют ничего общего с тем, что можно и нельзя на самом деле. Во мне просыпается необъяснимая ревность, нечто похожее на негодование хозяина дома при виде того, как гости смело шарятся в его вещах. Нет, мне не хочется снова расстраиваться из-за мелких нелепостей в рейсе. А что, собственно, у меня есть, кроме самолётов? Из-за чего ещё мне так ревностно негодовать?

У меня дома совсем нет еды. До зарплаты ещё четыре дня, да и всё равно надо будет платить за квартиру, сильно не разгуляешься. Пожалуй, возьму с собой недоеденное печенье из своего экипажного обеда…

11 июня 2008 г.

Летний Сахалин

Когда набивается полный самолёт на Сахалин, хочется спросить – они туда на курорт или, наоборот, возвращаются с курорта? Хотя, наверное, местным жителям скучно думать о том, что Сахалин может быть местом отдыха. Это всё равно, что жить в Москве и ходить на Красную Площадь раз в три года, потому что некогда, «что я там не видел» и «тоже мне развлечение, лучше поспать». Да и это ведь Сахалин – люди много работают, когда им расслабляться в уединенной гостинице за городом, идти в горы или к холодному морю? Конечно, и мы кроме гостиницы ничего не увидим. Но если жить там… неужели не будет постоянно тянуть к бархатной кромке Охотского моря, к сочно покрытыми зеленью и размашистыми деревьями горам? А как же изумительный Птичий мыс с его каменными арками, грязевые вулканы туманно-серого цвета? И сказочные леса, в которых скрываются бурые медведи, соболя, бурундуки, олени и лисицы… И в мыслях о лежбищах морских котиков на Тюленьем острове невольно вспоминается «Морской волк» Джека Лондона, отчаянный Волк Ларсен и суровые приключения в бушующей стихии.

Наша страна такая большая и красивая, и так бесподобен Дальний Восток, удивителен, таинственен. И чего мы сидим, привязанные к своим квартиркам? Вокруг ещё столько мест, где мы никогда не были, и разве не самое большое удовольствие – видеть новые местечки этого огромного мира? Любой уголок безмерно дорог, каждый щедро усыпанный лютиками и пастушьей сумкой склон, каждый изгиб реки, каждое шепчущее на ветру деревце, каждая маленькая деревенька, каждый старенький дом, каждый мост и каждая улица – что может быть интереснее… Сегодня для меня Сахалин – та самая территория открытий, хоть и ограниченная небольшой гостиницей вдалеке от города, но разве можно с чем-то спутать волнительные нотки игривого моря в пронзительном дальневосточном воздухе? Пусть я не увижу всей красоты и прелести этого острова, но никогда я не смогу сказать, что не знаю его.

Спокойной ночи, Сахалин.

13—15 июня 2008 г.

* * *

И всё же когда меня спрашивают знакомые: «Куда летишь сегодня?», приятно ответить: «На Кипр!». Не обязательно ведь уточнять, что меня ждет только сорок минут стоянки в аэропорту Ларнаки, и за это время у меня будет всего три-четыре минуты, чтобы полюбоваться видом с трапа, остальное время я буду готовить борт и встречать пассажиров. И всё же на душе радостно: «Кипр…» – нечто неуловимое, мимолётное, но уж точно реальное.

18 июня 2008 г.

* * *

Вспоминая, как со мной прощались друзья перед отъездом, не верится, что жизнь может продолжаться, словно ничего не произошло. Все живы, всё идет своим чередом, едим, пьём, чистим зубы. Я рада, что мы пока не потерялись с девочками, что мне всё ещё интересно переписываться с Сэром Ёжиком, что мама и папа волнуются обо мне. Только всё это где-то далеко, пока дойдет моё письмо, я уже раза три слетаю куда-нибудь… Близко и реально только соседство с Нарине, мне нравится, что мы можем поговорить на кухне за чаем среди ночи или в полусне днём, когда одна из нас спит после рейса. Иногда, если мы вдруг ложимся спать в одно время, я читаю вслух русско-украинский словарь, но, конечно, мы ничего не можем запомнить и только смеёмся. А на самом деле мне хотелось бы выучить хоть пару слов на случай следующего рейса в Одессу, пообщалась бы с местными наземными службами.

Но часто мне хочется побыть одной, и я допоздна блуждаю по Авиагородку, слушая музыку в наушниках. Проходя третий круг, на меня уже начинает косо поглядывать группа молодёжи, попивающая пиво на скамейке. Разве я виновата, что тут сложно придумать другой маршрут? Нарине всё время удивляется, как мне не страшно бродить ночью по улицам, и почему мне не сидится дома. Да мне бы сиделось… одной.

Из этой темноты домов с потухшими огнями окон так и веет отчуждением. Они словно спрашивают меня: «Ну что ты тут ходишь?». Я скучаю по своему городу, но не настолько, чтобы хотеть вернуться. Население Авиагородка в сорок два раза меньше, чем в Набережных Челнах! И всё же я не хочу вернуться, тут моё укрытие, моя крепость, тут моя жизнь больше и оправданнее.

20 июня 2008 г.

Полчаса в «Никос Казандзакис»

На острове Крит, в пяти километрах от города Ираклион расположен международный аэропорт «Никос Казандзакис», названный в честь греческого писателя. В гражданской авиации сокращенное обозначение этого аэропорта звучит как «HER (Heraklion)», поэтому ответ на вопрос: «Куда ты сегодня летишь?» может вызвать недоумение у незнающего человека. Хотя что тут смешного? Прекрасный греческий город, названный в честь Геракла. Именно туда летим сегодня и мы на Боинге 737—400. Греция сама по себе прекрасна, это очевидно даже для человека, который видел её только с высоты – как я, например. Ираклион, омываемый изумрудно-синим Эгейским морем, усыпанный песками, душистой зеленью, древними постройками уж и вовсе не может не приковать к себе глаза всех пассажиров на борту. И я, совсем как пассажир, тоже с открытым ртом смотрю вниз, пытаясь разглядеть как можно больше красот в крошечный иллюминатор.

Самолёт мягко садится и скользит по полосе вдоль берега моря, можно даже рассмотреть человечков, плескающихся в лазурной воде. Эх, сейчас бы скинуть форму и бегом в море! Нахлебаться соленой воды, поискать самые гладкие камушки на берегу, закрыть глаза и лежать на тёплом песке… «Мы прибыли в аэропорт Ираклиона, просьба оставаться на местах». Как же манит морской воздух, проникая в каждый уголок нашего самолёта, наполняя его греческим летом, радостью, восторгом. Я отвечаю за груз-багаж, и у меня есть целых полчаса на то, чтобы надышаться неизвестным воздухом этой страны, налюбоваться кромкой моря, которое выглядывает из-за взлётно-посадочной полосы, ну и, конечно, посчитать загружаемые сумки пассажиров.

Греция! Волшебное слово, от которого внутри всё сжимается, сводит дыхание в недоумении – неужели это та самая Греция, место подвига 300 спартанцев и первых Олимпийских игр, роскошные древние Афины и античная Македония, родина Сократа, Аристотеля, Платона… и я, обычная девушка из военной семьи, которая родилась в никому неизвестном городе Борзя – здесь, в Греции! Вряд ли местные жители, включая вот этих смуглых грузчиков, задумываются ежедневно о великой, древней, героической истории их родины. И вряд ли они поймут, почему мне так радостно здесь, на стоянке маленького аэропорта, провожая небольшую группу пассажиров с обычного чартерного рейса. Но у меня свершилось очередное открытие, переворот – я была в Греции… целых полчаса.

22 июня 2008 г.

Елизово

Я вдвойне рада улетать в командировки, ведь я теперь не единственная хозяйка дома. Иногда мы с Нарине мешаем друг другу собираться на рейс или отдыхать. Две женщины в доме – это непросто! Мы с Нарине часто устраиваем генеральную уборку, но как бы мы ни старались, в квартире быстро становится грязно и пыльно. Может, от того, что всё старое. Ковёр, кажется, скоро сотрётся до дыр, а шкафы просто рассыплются в прах!

Появилась смутная грусть, которая охватывает меня дома, хочется прежнего покоя, уюта, и чтобы всё было по-моему. Даже в этой страшненькой квартире это возможно, я успела полюбить своё увечное жилище. Но, конечно, теперь всё это стало невозможным, и у меня нет другого выбора. Я не так много получаю, чтобы снимать квартиру в одиночку, это непозволительная и необоснованная роскошь. Наверное, свобода меня слишком быстро избаловала – кто бы отказался жить один? Все бортпроводники снимают квартиры по два, три или больше человек, это нормально при нашей работе. Своеобразная, конечно, жизнь – летать, мотаться по свету и приезжать в «общагу», чтобы отдохнуть и привести в порядок форму. Само собой, никакой личной жизни и пространства. Определённо, я стала слишком избалована, эгоистична, или просто одиночество стало мне самым желанным состоянием. В командировках экипаж тоже живёт по два человека в номере, нет шансов для уединения. Причем жить приходится каждый раз с разными людьми, и хорошо, если в экипаже встретится вдруг кто-то знакомый. Привыкаешь ко всему. Раньше я ни за что не смогла бы уснуть, находясь в одной комнате с чужим человеком. А теперь, когда усталость застилает глаза и ноги не держат после рейса, я могу спать хоть стоя в самолёте. Исключение составляет только Хабаровск, в котором я могу спать только днём.

Нарине устаёт куда больше меня, наверное, потому что она постоянно на диетах, хотя и весит как десятилетняя девочка. У неё такие маленькие плечики, что, кажется, она может сломаться под весом форменного пальто. А если ей нужно сходить в магазин, то она делает причёску, макияж, маникюр, занимая при этом ванную комнату на два часа. Как говорит Нарине: «А вдруг я по пути встречу свою судьбу?». Всё возможно, но я не представляю, что можно делать в ванной два часа. Хорошо, если в этот момент мне не нужно собираться на рейс. Но пока что нам везёт, и вылеты у нас в совершенно разное время. Чаще всего я улетаю, когда она спит, а она собирается, когда меня нет. Более того, хоть мы и учились в одной группе, мы ещё ни разу не попали вместе на один рейс. Зато с другими одногруппниками я вижусь довольо часто – уже несколько раз видела Вадима, Асю, Рано. Ася и Нарине, в свою очередь, часто летают вместе, вопреки теории вероятности.

И всё же приятно, что дома есть живой человек, хоть и спящий или летающий. Мы можем поговорить о работе без лишних пояснений, мы живём и варимся в одной стихии. По всей квартире сохнет наша форма, стоят чемоданы, которые никогда полностью не разбираются, обычно они стоят раскрытыми, и видно, что там лежат тапочки, купальники, свитера и косметички. Иногда Нарине готовит вкусный армянский суп, правда, потом портит его пахучей кинзой, или тратит полдня на долму, предварительно съездив в Москву для поиска виноградных листьев. Иногда она просыпается с по-детски беспомощным видом, закутывается от холода в два свитера, и от умиления хочется её обнять. К такому жизнь её, видимо, не готовила. Мы такие разные.

Самое обидное – если меня отправляют в командировку, и Нарине вдруг тоже улетает на несколько дней. Тогда наша тёмная пустая квартира остаётся совсем одна, хотя я или Нарине могли бы в это время наслаждаться личной свободой.

В этот раз Нарине остаётся дома, а я поспешно собираю чемодан. Нарине устало наблюдает за тем, как я мелькаю по комнате и, кажется, радуется за меня – она знает, что я люблю чужие города и гостиницы, даже будь то дырявая будка на краю света, засыпанная снегом.

Я улетаю в Петропавловск-Камчатский на три дня. У меня почему-то нет настроения. Неожиданно накрывает ностальгия, тоска по дому, по Кате с Вовой, по Рамиле, и вообще хочется плакать. «Давай, радуйся» – твержу я себе, – «это же твой любимый Дальний Восток! Целых три дня!». И я радуюсь, молча, через силу, без улыбки и лишних эмоций.

В автобусе мне становится ещё грустнее – о, как я не люблю это болото, постоянно затягивающее меня в мрачные глубины, и от него не отвертеться, если оно уже успело зацепиться за какую-нибудь слабинку. Тут же начинается: «я самая несчастная и одинокая», «зачем так жить» и «неужели так будет всегда». Ну почему так сложно взять себя в руки? Тоже мне военный сухарь… видел бы меня сейчас папа.

На брифинге меня спрашивают о действиях в случае пожара в багажном отсеке. Для опроса приглашают инструктора, Романа Волынского, он всегда грузит экипаж уточняющими вопросами до момента, пока шеф не скажет: «Простите, нам пора лететь». Он маленького роста, с короткими рыжими кудрями, в узеньких очках, и его взгляд ковыряется где-то глубоко в мозгу каждого, к кому он обращается. Как же хочется выйти и хлопнуть дверью. Слова отлетают у меня от зубов, и сегодня даже это выводит меня из себя – в моей голове теперь нет ничего, кроме самолётов, я даже когда сплю, думаю о них. Так и хочется толкнуть себя локтем в бок и крикнуть: «Эй, учёба уже закончилась, расслабься!». Хорошо хоть Волынский сегодня только на опросе, а не в составе экипажа.

Работать с пассажирами в салоне, когда нет настроения – отвратительно, что для пассажиров, что для самой себя. Ненавижу их за то, что они хотят, чтобы всё было как им надо, и внутренне изнываю от того, что хочу, чтобы всё было как надо мне. И нельзя отпроситься и уйти домой пораньше.

Хорошо хоть нет времени пообщаться с коллегами, а то они подумали бы, что я грубиянка. Когда работаешь в одном коллективе, люди способны иногда мириться со скачками настроения, но, когда каждый рейс ты в новом окружении, не станешь ведь объяснять: «Вообще-то я нормальная, ребят, просто сегодня всех ненавижу». Пассажирам тоже этого не объяснишь, но вот парадокс – обычно никто не чувствует моего плохого настроения, пару раз я даже получала благодарности, непонятно за что.

К концу рейса меня «отпускает». Обычно это происходит также неожиданно, как и начинается. Внезапная радость от розово-молочных призрачных облаков за окном – и вдруг всё заканчивается, проходит чуждая скованность злостью, я снова люблю мир, небо, самолёты и даже людей. Какие они беззащитные, уставшие, вот уже восемь часов сидящие в одном положении. Чаю им что ли предложить.

А тем временем самолёт начинает снижаться. Голос у командира бодрый, несмотря на долгий перелёт: «Мы прибыли в аэропорт Елизово. Погода в Петропавловске-Камчатском хорошая, плюс двадцать два». Какой крошечный аэропорт! Кажется, даже меньше, чем в Одессе. Симпатичное серое здание со стеклянной будкой сверху – наверное, диспетчерская; пара тополей у входа; за лётным полем виднеются исполненные величия горы, испещрённые кривыми дорожками снега, словно кто-то пытался нарисовать на них стволы деревьев, а прямо за нашим самолётом начинается зелёная полоса высокой травы и кустарников, заливающая подступ к горе. И как я могла лететь сюда в плохом настроении?

За перегородкой у здания аэропорта активно толпятся встречающие, всё забито машинами. Думаю, в такую даль часто в гости не налетаешься, потому и встречают с таким нетерпением. Сменная бригада нас уже ждёт у аэровокзала, их яркую форму видно прямо с самолёта, настолько тут всё рядом. Как хочется спать. Воздух здесь необычный, не пойму в чем дело.

По пути в гостиницу начинает болеть голова и слегка мутит. За окнами мелькают частные дома, пустыри, деревья. Местами облака скрывают верхушки гор, и снег словно свисает с неба тонкими струйками. Проезжаем реку Авача, рельефные холмы, густо покрытые зеленью, словно маслом на холсте.

Наша гостиница с виду обычный двухэтажный дом, серый и неприглядный. Но вокруг так красиво, что можно жить и в палатке – размашистые ели во дворе, подвесной мост, ведущий к настоящему термальному источнику, который остаётся горячим даже зимой, и целое море незабудок. Просто фантастика, неужели я на Камчатке! И это я не про заднюю парту на лекциях.

Мне достаётся кровать в двухместном номере, со мной заселяется Ольга, весёлая коренастая девушка с мужским характером. По традиции, спустя полчаса мы все собираемся в столовой, где для нас накрыт настоящий русский стол с домашними котлетами, голубцами, пельменями, отварной картошкой и, конечно, красной икрой. За обедом командир говорит, что недавно Карымский вулкан выбросил пепел, поэтому в воздухе такой кисловатый запах, болит голова и тошнит. Так вот в чём дело!

Кстати говоря, вид на вулкан из нашей гостиницы просто великолепный. Как старый седой индеец, он таинственно смотрит на нас, покуривая свою трубку и выпуская белый призрачный дым. Его лицо покрыто глубокими морщинами снега, и всё вокруг повинуется его голосу.

Ольга поёт нам песни под гитару, оказывается, у неё приятный низкий голос. Лётчики у нас в этот раз просто чудесные, компанейские, Фёдор Валентинович всё время что-то рассказывает, он летает уже больше двадцати лет и лётных историй у него неиссякаемый источник. Да и на Камчатке он, судя по всему, не впервые, знает многих местных рыбаков и охотников, так что впереди серия историй про медведей и лосось. Редко удается пообщаться с пилотами, обычно они держатся в стороне и общаются с нами только по делу. Так что сегодня у нас обед смахивает на семейные посиделки, душевно и уютно.

До вечера мы расползаемся по номерам и сладко спим, а потом самое интересное – купание в термальном источнике! Фёдор Валентинович говорит, что температура воды здесь около 30°С, она насыщена кремниевой кислотой, и как бы сильно нам тут не понравилось, дольше получаса лучше в воде не сидеть. Уж не знаю, чем насыщена эта вода, но после нескольких заходов меня дико тянет спать, и мы снова расходимся по номерам, на этот раз сплю почти десять часов.

Голова так и не перестаёт болеть, Ольга говорит, что у неё тоже. Но всё же мы едем вместе с командиром в город, чтобы посмотреть чучела медведей, поделки из кости, а также встретиться с другом Фёдора Валентиновича, местным рыбаком, и закупить у него несколько килограмм красной икры. Колоритный мужик этот рыбак, что и говорить: высокий, широкий, как советский шифоньер, с длинными седыми усами, в болотных сапогах, панаме, а в багажнике его машины столько банок икры, что можно накормить все Набережные Челны.

К вечеру начинается сильный дождь, и мы проводим время в маленьком холле, собравшись в кружок вокруг Фёдора Валентиновича и второго пилота, и слушаем потрясающие истории про рыбака дядю Лёню, его встречу с бурым медведем на берегу реки, про штормовое предупреждение и посадку с третьего захода в Южно-Сахалинске, про то как он чуть не опоздал на рейс с Кубы в Москву, уговаривая местного продавца сигарами сделать ему скидку… Последний раз мне было так интересно, когда бабушка рассказывала нам с сестрой про приключения геологов из книги «Тайна реки злых духов».

Я думала, что барский стол нас ждал только в честь прибытия, но нет – в столовой нас кормят как на убой три раза в день: первое, второе, третье и компот. Вот это работа! Ешь, спи, купайся в термальных источниках, слушай невероятные истории двух бывалых лётчиков и романсы под гитару… Если бы не постоянная головная боль и тошнота, всё было бы даже слишком идеально.

Обратно мы летим уже как большая дружная семья, хотя перед вылетом из Домодедово все были не знакомы, а я ещё и ненавидела всё на свете.

На втором рационе, к моменту, когда мы уже заканчиваем разливать соки пассажирам, старший эконома вдруг делает большие глаза и объявляет нам: «У меня сгорели касалетки во второй печи». Обалдеть, их же там порядка сорока штук, чем теперь людей кормить?! Благо, Лёша не из числа закомплексованных социофобов, он тут же взваливает на себя бремя ответственности за содеянное и выходит в салон.

– Уважаемые наши товарищи! – в голосе Лёши на самом деле слышится уважение, и даже просьба о понимании. – У меня на кухне случилась беда. – Пассажиры смотрят на Лёшу с тревогой. – Я готовил вам незабываемый ароматный кофе, и совершенно забыл про картофель с куриной грудкой, который грелся в печи. Сорок порций сгорело. Да, согласен, это полностью моя вина. Я, разумеется, отдам свою порцию любому из вас, но этого не хватит, чтобы все были сыты. Я прошу вас войти в моё отвратное положение и помочь накормить женщин и детей. Кто согласен отдать свою порцию – пожалуйста, сообщите бортпроводнику вашего ряда, и он передаст её тому, кто больше голоден. Дорогие мои, мне так жаль!

Как он это делает! У многих чуть слёзы не навернулись! В салоне начинается оживлённое обсуждение, и ведь никто, НИКТО не имеет ничего против! Никто не обвиняет Лёшу в халатности. Да, такое бывает, с каждым могло случиться. Но что тут начинается – люди передают свою еду по рядам, словно от этого зависит чья-то жизнь. Как трогательно! Даже шеф, узнав о сложившейся ситуации, передаёт оставшиеся в бизнес-классе порции, в итоге на всём борту не остаётся ни одного голодного пассажира, они либо делят порции, либо отдают горячее другим, а взамен получают салат или хлеб с маслом. Также мы раздаём оставшиеся в бизнесе булочки с джемом.

Вот это да, не ожидала от людей такой отзывчивости. Сегодня я вдруг поверила, что человечество вовсе не потеряно.

Скоро начнётся снижение. Атмосфера на борту непринужденная, спокойная. «Оленька, чайку сделай» – ласково говорит Фёдор Валентинович по интерфону, и Оленька с доброй улыбкой, как для родного отца, делает ему зелёный чай с лимоном, тихо напевая «А напоследок я скажу…».

24—28 июня 2008 г.

* * *

Нарине куда-то улетела, я не видела её со дня вылета на Камчатку. Сегодня у меня последний рейс в этом месяце, Ларнака. Мой организм всё ещё в шоке от перемены часового пояса, какой-то сумбур в голове, во время взлёта засыпаю на откидном кресле, и мне снится лосось. Дядя Лёня изо всех сил тащит его за хвост в старую деревянную лодку, но хитрый лосось выскальзывает и шустро скрывается в бурной реке, а потом героически умирает в лапах огромного лохматого медведя с мыслью: «Может, дядя Лёня хотел просто поговорить».

Со мной на рейсе Ася, но нам так и не удается поговорить, она работает через два салона от меня. Хорошо, что сегодня я отвечаю за груз-багаж: не надо бегать по салону, пересчитывая пледы и проверяя бумажные полотенца в туалетах, нужно просто считать паллеты, которые загружаются в багажный отсек. Пассажиры заходят в автобусы, а недалеко от самолёта море загадочно переливается разными цветами: от персидского зелёного до искрящегося аквамарина. В такую погоду просто преступление заниматься чем-то, кроме отдыха на пляже. Полный самолёт туда и обратно, сотни голосов и глаз. Какой-то скандал около автобуса – ох и любят это дело туристы после отдыха. Докладываю командиру об окончании загрузки, пристёгиваюсь на своём кресле и снова засыпаю на время взлёта.

Как хорошо, что Авиагородок рядом, к тому же сегодня меня подвозит коллега на машине. Итак, мой налёт за июнь составил сто часов ровно. Пойду посплю.

29 июня 2008 г.

* * *

Опять Анталия, ну конечно. Лучшее начало месяца.

Ещё пятьсот двенадцать претендентов на главный приз. Но всё же, надеюсь, обойдется без депортации.

01 июля 2008 г.

Солнечная Бухара, или фото с собачкой

Впервые мой путь лежит в Узбекистан. Удивительно, но на рейсе нет ни одного русского человека! И ни одного туриста. Хотя Бухара ведь очень красивый древний город – почему бы нет? Он основан в VI веке до нашей эры! Его основатели и подумать не могли, что спустя две с половиной тысячи лет люди будут прибывать в их город на огромных летающих посудинах.

Пассажиры плохо меня понимают и плохо ориентируются в самолётных премудростях. Дорожные наборы, которые мы им раздаем, включают в себя носки, маску для сна и беруши. Многие начинают всячески вертеть безразмерные носки и в итоге надевают их на руки. Не могу скрыть смеха, вспоминая, как делала то же самое в Анадыре. Они не обижаются на мой смех, наоборот, искренне улыбаются, думая, что я исключительно приветливый и добродушный бортпроводник. Гораздо хуже обстоит дело с теми, кто не догадывается надеть носки на руки, и надевает их на ноги вместо своих. К такому решению приходит преимущественно вторая часть салона, и теперь там невозможно дышать от развешенных на подлокотниках носков очень давней свежести. Нет, я не хочу знать, что они придумают сделать с маской для сна. И ведь какие спокойные у них лица, будто им ничего не портит воздух!

По прилёту в Бухару пассажиры покидают борт, торопливо ступая ногами на родную землю, а нам хочется провести небольшую дезинфекцию салона или хотя бы полное проветривание с открытием всех дверей, но к нашему удивлению на борт поднимаются трое таможенников с собакой для досмотра салона. Такого с нами ещё нигде не случалось, максимум могли проверить загранпаспорта, но никак не полный досмотр воздушного судна. В общем-то, я лично не против, пусть досматривают, а я пока поиграю с очаровательной служебной овчаркой, они ведь для этого сюда её привели – чтоб мне не было скучно, пока они работают? Какая же она огромная, пушистая, с лоснящейся шерстью, высунутым языком, блестящими глазами, и чего шеф на неё так испуганно уставился? Я сижу рядом с ней на коленках, забыв про грязный пол и чистую форму, крепко обнимая, как старого друга после десятилетней разлуки, как вдруг ловлю на себе опешивший взгляд таможенников. Зато овчарка явно обрадована нежданной нежностью в её суровых служебных буднях. Наверное, узбекский должен быть хоть сколько-то похож на татарский, и я с широченной улыбкой задаю вопрос, составленный из остатков воспоминаний уроков в челнинской гимназии: «Сезнен этне сыйпарга момкинме?». Возможно, они поняли, что я хочу, потому что, переглянувшись и переведя взгляд на собаку, один из них строго отвечает: «Момкин».

Таможенники уже начинают досмотр борта без собаки, поняв, что высвободить её из моих объятий им просто не удастся. Но и это ещё не всё, предел человеческой наглости и непосредственности поражает их, когда я жестами прошу сфотографировать меня и собачку, которая к этому моменту уже ласково пыхтит, растянувшись на полу. Как тут откажешь? У меня так светятся от счастья глаза, что один из таможенников невольно улыбается, словно только что купил дочке новую куклу, и берет в руки мой телефон, чтобы сделать фото. Так овчарка прогуляла рабочую смену. Мужчины с собакой выходят на трап, а я, вспомнив нужное слово, выкрикиваю: «Рахмат!», они снова улыбаются.

Шеф, наконец, опоминается:

– Что это ты им сказала там, с овчаркой?

Смеюсь и отвечаю:

– Это на татарском «Можно погладить вашу собаку?».

– И давно это «Екатерина» стало татарским именем?

– Да нет, я русская, просто жила в Татарстане.

– Ясно. Ладно, иди открывай задние двери, пусть хоть немного вонь от носков выветрится.

Уже через десять минут всё готово к встрече пассажиров, но времени ещё достаточно, и мы с лётчиками спускаемся на лётное поле, где делаем ещё пару фотографий на фоне здания аэропорта, самолётов авиакомпании «Узбекистан», раскрашенных под флаг страны, снующих пассажиров и невысоких хвойных деревьев. На фюзеляжах радостно пляшет солнце, и зелень отливает золотом. Исключительно чудный день, самый разгар лета, невероятное оранжевое солнце Узбекистана, сливочные облака и густой пышущий воздух. И я гладила собаку прямо в самолёте!

Да, кстати, лётные фото – особая ценность. Так редко удается их сделать, всё время нет подходящего момента или фотографировать строго запрещено. Мой лётный альбом так медленно пополняется, но я стараюсь урвать каждую маленькую возможность отложить в свою копилку воспоминаний подтверждения – да, я была в Узбекистане. Иначе как в старости внукам доказывать, что их бабушка была стюардессой?

03 июля 2008 г.

Щорный вода

Помнится, когда мы с одногруппниками делились впечатлениями от первого наряда на стажёрский рейс, я гордо говорила: «У меня Одесса! Я там ещё ни разу не была, вот здорово!». А Кристина, нежная и эмоциональная натура, мечтательно делилась: «Что может быть прекраснее загадочного, утончённого Ташкента?». Вот уж точно, про Ташкент бы я ни за что не подумала. Нам подавай Мальдивы, Гоа, Маврикий. А ведь Ташкент – это живая история, которая берёт своё начало во втором веке до нашей эры, чуть позже Бухары. Вот бы прогуляться по необъятной Площади Независимости, поглазеть на древние постройки Шейхантаура, а ещё там есть грандиозный Ботанический сад, основанный во время Второй мировой! Говорят, только в Узбекистане можно было вырастить столько видов деревьев, больше нигде нет такого универсального климата. Что-то я размечталась, это ведь ночной рейс со стоянкой всего пятьдесят минут. Надеюсь, меня второй день подряд отправляют в Узбекистан не потому, что решили, будто я понимаю речь местных жителей?

А какое красивое название – Ташкент, звучит волшебно. Сегодня мы выполняем рейс, соединяющий две столицы, а ведь раньше мы были частичками одной большой страны. Рано говорит, что сейчас ей даже самой сложно попасть на родину из-за сложностей бумажной волокиты. Она с такой горечью говорит про Узбекистан, ну разве это не обидно, что между русскими и узбеками возникла такая бюрократическая пропасть? И нужно ли было её создавать, учитывая, что наши самолёты каждый день возят туда-обратно узбеков, пытающихся заработать в России?

Кто-то летит в Москву совсем потерянный, видимо, впервые, а кто-то летит из Москвы в Ташкент с уже явным отпечатком русской столицы на лице – усталость, холод, обречённость. Это не смышленая девочка Рано, которая смогла найти хорошую работу, это потоки простых рабочих, которые едва могут связать два слова по-русски, живут по пятнадцать человек в однокомнатной квартире без ремонта и видят своих родных раз в три месяца. Но они улыбаются в ответ, они благодарны, когда раздаёшь им подносы с едой, они смущённо говорят «рахмат», когда убираешь грязную посуду с их столиков. А ещё они говорят «щорный вода», и я никак не могу понять, что они хотят, пока один из них не показывает пальцем на бутылку с колой…

04 июля 2008 г.

Вдыхая греческий покой

Хочется верить, что на любой работе есть хорошие дни. Что даже у брутального токаря иногда светятся счастьем глаза, когда он держит в руках идеально выполненную деталь. Или что медсестра скорой помощи, уставшая от однообразных вызовов к пьяным бомжам, вдруг помогает спасти чью-то жизнь. Конечно, если они любят свою работу. Без любви всё теряет смысл.

Для меня хороший день – это если рейс выдался спокойным, без скандальных пассажиров, с адекватным экипажем, исправным самолётом и любимой работой в стойке. Сегодня именно такой день. Мы летим на маленьком Боинге 737—500, всего наполовину заполненном пассажирами, в греческий город Араксос. Шеф – молодая девушка с совсем детским личиком, усыпанным веснушками, наверное, она даже младше меня. С ней легко работать, команды от неё поступают чётко и вовремя, при этом спокойно и уверенно, а главное без пафоса. Пафос – это чуть южнее, чем Араксос. Никакой паники и суеты, будто мы сами летим отдыхать в солнечную Грецию вместе с пассажирами. И я ей молча благодарна за доверие, за то, что она назначает меня старшей эконом-класса и ответственной за питание. Девочки обычно не любят тяжёлой работы в стойке, но, по-моему, это самое интересное. К тому же время ограничено, и надо чётко всё рассчитать, чтобы бортпроводники не стояли у меня над душой с претензиями вроде: «Ну, скоро там чай будет готов?», и чтобы пассажиры не сидели голодными дольше, чем положено. Ещё нужно проверить, чтобы касалетки были достаточно горячими, ведь еда в них сильно заморожена – нужно, чтобы всё было разогрето до оптимальной температуры. И кипяток нужно заранее разлить по чайникам, чтобы чай успел завариться. И ещё красиво разложить лимоны, чтобы коллегам было удобно брать их с тарелки специальными щипцами. Поэтому обычно я мало разговариваю в стойке, молча и сосредоточенно делаю своё дело, в душе радуясь ровному ходу процесса. Мои ребята размеренно наливают соки пассажирам в салоне, а я разогреваю касалетки, ловко раскладываю их по подносам в телеге, и мне так хорошо, словно я создаю космический корабль, открываю лекарство от рака или делаю что-то ещё более значимое для мира.

Мы прилетаем в Араксос в самое пекло, обед. Аэропорт такой маленький, что его лётное поле можно обойти за пять минут. Никакой охраны, наземных служб, автобусов. Пассажиры просто идут пешком до здания аэропорта, и после уборки в салоне мы с лётчиками тоже выходим на улицу погреться. Солнце печёт с невероятной силой, туфли приклеиваются к асфальту. Мы доходим до конца лётного поля, где растут шикарные размашистые кедры, и прячемся в их тени, вдыхая покой хвойного тепла. Это место даже не похоже на аэропорт, скорее на небольшую курортную гостиницу с площадкой для спортивных игр. На соседней с нами стоянке стоит маленький самолёт, по всей видимости, бизнес авиация, очень ухоженный, блестящий, идеально чистый. Наш маленький Боинг 737—500 по сравнению с этим крохой кажется большим и сильным. Вокруг ни одного работника аэропорта, никто не мешает мне сделать фото на память возле этого симпатяги. Возле него же я нахожу большую одеревеневшую семенную чешуйку от кедровой шишки, уже довольно старую, засохшую на палящем солнце. Это будет мой небольшой сувенир из Греции, и это гораздо лучше магнитика или расписной тарелки, ведь это – настоящий кусочек природы, настоящее напоминание о хвойном запахе, смешанном с солёным привкусом моря. И это единственное, к чему я прикоснусь здесь, а так хотелось бы побродить по тёплым улочкам, по берегу Патрасского залива. Всегда немного жаль этих упущенных возможностей познакомиться с новыми местами, городами, улицами. Но как радостно, что я вижу эти едва уловимые очертания, чувствую легкий запах моря, вижу местных жителей – нельзя сказать, что меня здесь вовсе не было. Маленькое путешествие по лётному полю чужой страны – разве не романтика?

06 июля 2008 г.

* * *

Москва мерцает внизу тысячами огней, зовёт в ночные клубы, шумные бары с пьяным смехом, прогулки по городу, пестрит дорогими автомобилями и экстравагантными нарядами. И кто-то определённо соглашается, идёт за ней, принимает вс её условия. Как огромный живой механизм, Москва кипит, завораживает, кишит людьми, варит их в своём соку. Кого-то мы вырвали из этой каши, забрали к себе на борт и несём сейчас на высоте десять тысяч метров в затаившийся на рассвете Хабаровск. Непостижимый Дальний Восток кажется чем-то магически умиротворяющим после жара столицы, к которому иногда почти привыкаешь, втягиваешься, становишься одним из рычагов этого механизма, а если не вписываешься, то становишься просто люфтом между другими частями, либо вообще попадаешь на склад или в корзину бракованных деталей.

Ровно гудит двигатель в густой темноте, испещрённой тусклым светом звёзд, в салоне царит спокойствие, пассажиры спят, оторванные от суетного безумия столицы. Скоро их встретит величественная гладь Амура, по которой когда-то в советские времена проплывали статные круизные теплоходы. Влажный воздух набережной, большой круглый фонтан на площади Ленина и дети, которые кормят голубей, Успенский собор на Комсомольской площади. Кому-то всё это родное, по этому они скучали там, в Москве, среди двенадцати миллионов человек, в громыхающем метро, аэропорту. Шесть тысяч километров проносятся под нами незаметно, словно мы плывем в тихую гавань, убежище от всего напускного – Хабаровск.

А я пробуду здесь всего один день. На этот раз в моём номере есть чудесный и неожиданный атрибут – кресло-качалка. Что может быть прекраснее после длительного рейса, чем принять душ, сменить форму на свободную мягкую одежду, вкусно позавтракать на свежем воздухе веранды и растянуться в кресле-качалке с чашкой душистого чая с чабрецом… Ещё только пару минут я буду владеть собой, потом моё сознание погрузится в долгожданный сон. А потом моё очередное путешествие будет неудержимо близиться к концу.

В коротких джинсовых шортах, голубой майке и смешных зелёных кедах я буду вместе с детьми кормить голубей на площади Ленина. Буду гулять по набережной, опрокинув на себя мороженое, любоваться ярким строгим собором и думать, к чему же я приду в своих поисках истины, гладить в парке полицейскую овчарку, играть с маленькими котятами Муси в нашей гостинице, которых не рассчитывала увидеть, стрелять мимо мишеней с коллегами в тире. Вечером я буду идти по солнечной улице Шелеста и, морщась, пробовать местное пиво. Останется только бессонная ночь в большой комнате с мансардой, пять таблеток бесполезного снотворного и измученное утро, когда вновь придёт пора паковать чемодан.

А наши пассажиры, интересно, надолго ли сюда? Пусть хоть они вдоволь поедят вместо меня красной рыбы и икры, подышат тёплым воздухом у воды, напомнят этому городу, что его любят. И пусть не жалеют о Москве, которая вырвала их из этого уютного дальневосточного уголка – наверняка, она уже променяла их на сотню новых гостей или забылась в очередном бурном веселье ночных огней.

08 июля 2008 г.

Малыш Джамбо налегке

Сегодня международный день бортпроводника гражданской авиации! Нашей профессии уже более восьмидесяти лет. До появления первого стюарда на борту обслуживанием во время полета занимался второй пилот. Само собой, это отвлекало его от основной работы и угрожало безопасности полёта. Так впервые на борт поднялся стюард. Первое время стюардами были только мужчины, в основном бывшие официанты элитных ресторанов. Чуть позже появились и девушки, как украшение рейса, да и весили они меньше, что было в то время немаловажно. Первый экипаж бортпроводников был подобран из медсестёр весом не более 52 кг. В наше время главная задача бортпроводника – это обеспечение безопасности полёта. Многогранная профессия, которая требует знаний в конструкции самолёта, аварийно-спасательной подготовке, навыков медицинской помощи и так далее. Профессия развивается!

И в этот праздничный день нам достаётся настоящий подарок, нежданный и необычный! Мы собираемся перед рейсом в брифинговой комнате, шеф объявляет, что летим в Хорватию, город Пула, на Боинге 747, сообщает о полной загрузке вперёд, насчёт обратной информации нет. Я сразу пишу в блокноте полную загрузку – чего ещё ждать от сезонного рейса.

Из гардеробной выбегают девочки в форме с чемоданами. Мне так и не досталось шкафчика там, хотя спорное удовольствие оставлять там вещи, ведь после каждого рейса форму надо стирать.

Прямой рейс забит до отказа, но пассажиры довольно спокойные. Хорватия сверху чудесно зелёная, маленькие пушистые островки среди моря цвета полуночного неба окаймлены жемчужно-белой кромкой песка, на воде пестрят белоснежные узоры от проезжающих катеров, дружно ютятся оранжевые и коричневые крыши домов. Вдоль берега тянется цепочка гостиниц, сквозь лазурную воду просвечивают большие камни, постепенно уходя в бездонную васильковую глубину; как десятки зубочисток тычутся в воздух своими мачтами маленькие яхты, дружно пристроенные в небольшом заливе. Виднеется даже церковь, окружённая кипарисами и соснами среди двухэтажных зданий у самого моря. Хорошо, что мы летим на 47-м, он снижается медленно и степенно, можно успеть вдоволь полюбоваться видом.

После прощания с пассажирами выхожу на трап и с закрытыми глазами вдыхаю ласковый нагретый воздух. Рядом стоит Боинг 767 нашей авиакомпании, видимо, уже собирается улетать. Экипаж машет нам руками – приятно встретить коллег в чужом аэропорту.

Уборка закончена, чистые подголовники развешаны, готовы подносы с конфетами. А питания почему-то нет. Шеф приносит нам в среднюю стойку три подноса с пассажирской едой. Это уже не смешно, я даже начинаю возмущаться – неужели остальное питание загрузили в нос самолёта?! Это ведь страшно неудобно, везти оттуда телеги! Да и как они их там разместили? Внутренне злюсь, предвкушая предстоящие неудобства, но стараюсь не показывать вида, иду встречать пассажиров, а их нет. Шеф уже объявляет по громкой связи: «Пассажиры!», а их всё нет. Ну вот, ещё и задержка рейса будет из-за них. Невероятно, как можно не заметить Боинг 747 с огромным названием авиакомпании – куда они все пропали?

Шеф звонит по интерфону и даёт команду закрывать дверь. Тут я совсем захожу в тупик, но иду закрывать свою дверь. Дверь на 47-м огромная, и закрывать её всегда страшно, можно нырнуть в проём и разбиться об асфальт. На этот раз обходится. Растерянно иду в стойку за демо-комплектом. И тут вижу во втором салоне троих пассажиров. Троих! Из них один – ребёнок, мальчик лет десяти. Тут шеф снова звонит по интерфону и смеётся: «Неплохой подарочек на день бортпроводника? Давайте, развлекайте вашу толпу пассажиров». Мы не можем поверить в это. Джамбо, рассчитанный на 530 пассажиров, летит почти пустой!

Мы с коллегами смеёмся, выглядывая в пустой салон из средней стойки. Выходим в салон по очереди, один показывает аварийно-спасательное оборудование, другой (я) выносит целый поднос конфет, пассажиры смеются. Питание выносят аж три бортпроводника, каждый для своего пассажира. Такого сервиса они явно не ожидали, первый класс отдыхает!

Вообще бывает так, что пассажиры, осознав, что летят на полупустом самолёте, впадают в панику и снимаются с рейса – им кажется, что с самолётом что-то не в порядке, и все остальные пассажиры знают об этом и потому отказались лететь. Ну как тут объяснишь, что нам в любом случае нужно вернуть воздушное судно на базу? Как правило, никакие доводы не помогают. В данном случае нам повезло – наши трое пассажиров просто счастливы. Да и мы тоже.

12 июля 2008 г.

* * *

Ранним утром, едва придя в себя от короткого беспокойного сна после предыдущего рейса, я уже снова стою на лётном поле. На пустой стоянке. Почему, собственно, она пустая? Никак не пойму. Обычно нас привозят на борт, когда на самолёте уже началась уборка. Экипаж, сонный и бездумный, катает чемоданы на маленьких колесиках туда-сюда, чтобы не уснуть стоя. Может, стоянку перепутали? Шеф звонит в диспетчерскую, и в конце нам слышно только: «Понял. Ждём». И мы ждём. Видимо, самолёт ещё просто не прилетел. День только начинается, но уже чувствуется, что солнце намереноиспепелить столицу.

Вдали виднеется огромный призрак Джамбо, который медленно и уверенно направляется к нам. Не могу удержаться и не начать ныть – ведь сейчас пройдет целая вечность, пока выйдут пассажиры, пока разгрузят багажные отсеки, сделают уборку… Как же хочется спать, а не стоять здесь под рёв двигателей со всех сторон. Зачем нас так рано привезли на стоянку? И вообще, Джамбо, малыш, почему ты так долго?

Рейс ещё не начался, а у меня уже устают ноги от долгого стояния на каблуках. Гигантский нос самолёта стоит прямо перед нашими чемоданами, вокруг шумит наземная техника, бегает уборка с огромными мешками мусора, из больших синих окон аэропорта выглядывают любопытные пассажиры. Неужели у меня правда хватит сил отработать этот рейс.

Итак, курс на Монастир. Туда обратно и домой, спать. Держись, боец, завтра выходной!

13 июля 2008 г.

* * *

Нечто странное творится с рейсами – их нет. Видимо, мой налёт на этот месяц начал зашкаливать, и оставшиеся часы решили растянуть на конец месяца. Хорошо бы взяли и сказали – у вас не будет рейсов несколько дней. Такая жизнь на иголках выматывает, а ведь подумать только, я могла слетать домой на пару дней! Распирает тихая злость, но я должна быть всегда готова надеть форму и лететь куда угодно.

От досады мне даже не хочется ехать в Москву. Мало того, что мне итак могут позвонить в любой момент, так ещё не хватало, чтобы меня застали в Москве. Тогда придется нервничать, сетовать, негодовать и торопиться.

В Авиагородке дни тянутся одинаково. Ровно, спокойно, как будто всё здесь обеспечивают надежный тыл аэропорту. Хорошо, что рядом лес – часто я провожу там по несколько часов. У небольшого озера в лесу всё время много народа, днём загорают, вечером пьют. А я брожу там, среди высоких берёз, слушая в наушниках что-нибудь вроде «Jetzt noch nicht» или «Tag fr Sieger» группы «Unheilig». Или читаю Александра Житинского, представляя, куда бы хотела перенестись, имея волшебные часы для перемещения во времени, как у героя книги «Часы с вариантами».

Я люблю этот кусочек природы, разделяющий Авиагородок и взлётно-посадочную полосу. Здесь пахнет совсем по-другому, уже не асфальтом и машинами, а пряной зеленью, иван-чаем, одуванчиками, крапивой, сладкими берёзовыми листочками. От городка до озера проходят две довольно широкие асфальтовые дорожки, по ним всегда прогуливаются женщины с колясками. Около дорожек много цветов – ромашки, тысячелистник, дикая гвоздика. У озера стоят одинокие скамейки и железные зонтики, под которыми земля усыпана пустыми бутылками. Кто-то здесь даже рыбачит. А за озером лес разделяется на две части и открывает большое поле почти круглой формы, которое упирается в забор, загораживающий взлётно-посадочную полосу. Через поле идут несколько тропинок к стареньким дачным домам, стоящим прямо около забора. Мне нравится гулять здесь перед рейсом, вдыхать запах душистой таволги, мышиного горошка, слушать, как звенят аметистовые колокольчики на ветру, вздрагивают нежные цветочки лесной герани, колышутся заросли молодого кипрея… люблю набрать здесь пахучий букет из этих драгоценностей и поставить на кухне, чтобы после рейса прийти в квартиру и вдохнуть частичку жаркой июльской природы, а не подвальной сырости.

А ведь самолёты летают. Из леса прекрасно видно только что оторвавшиеся от взлётно-посадочной полосы брюшки фюзеляжей. Летают, а я нет.

17 июля 2008 г.

Малыш Джамбо и три хургады

Хургада №1

В нагретом до предела воздухе всё плывет, здание аэропорта растекается в размазанном песочно-жёлтом мареве. На улице +42°С. Туфли плавятся от обжигающего асфальта, чувствую едкий запах горелой подошвы. Переступаю с ноги на ногу и перехожу с места на место, но асфальт одинаково раскаленный на всей стоянке, даже в огромной тени моего широкоплечего друга Джамбо. Где же грузчики?! Под форменными брюками кожа варится заживо, истекая кипящим потом. От шейного платка из плотного шёлка спекается затылок, и по спине струйками катится липкий пот. У меня нет даже соломенной шляпы и шезлонга, а ведь где-то рядом плещется море. Ещё немного и моя аристократично-белая кожа будет напоминать пурпурные клешни варёного рака, и, может быть, я даже получу солнечный удар. И всё же я не могу покинуть свой пост, пока багажные отсеки не будут закрыты. А пассажиры сейчас уже едут в автобусах к своим гостиницам…

20 июля 2008 г.

Хургада №2

Около второй правой двери нас собралось около восьми человек – остаётся полтора часа до снижения в Домодедово, и мы можем спокойно поесть. В стойке прохладно, за окнами едва светает, а египетские булочки с кунжутом такие свежие, мягкие и вкусные, что мы съедаем по три штуки каждый. Как после тяжёлого боя, мы можем, наконец, отдышаться и насладиться видом из окна, уплетая пряный рис и белую рыбу, приготовленные в Хургаде. Нет более прекрасного момента во всём рейсе, чем отработанные рационы и сладкие минуты покоя до снижения. Вообще-то не всегда они бывают, чаще удаётся отдышаться уже в автобусе по пути домой. Сегодня в экипаже со мной Ольга, с которой мы были на Камчатке, от этого так уютно.

Рано утром я буду дома.

26 июля 2008 г.

Хургада №3

С трапа хорошо видно, как на соседнюю стоянку заруливает второй Джамбо, вылетевший из Домодедово на полчаса позже нас. Два брата-близнеца в аэропорту Хургады. Нас уже почти укомплектовали для обратного рейса, под бортом загружают груз и багаж. Мне нужно ещё проверить качество уборки, чтобы потом не переделывать всё самой, выслушав претензии от шефа или пассажиров. Через пятнадцать минут возвращаюсь на трап – с соседнего Джамбо выходят последние пассажиры, и в дверях стоит Семён! Вот это да, в Москве у нас всё нет времени встретиться, и рейсы у нас никогда не совпадают, зато здесь, на египетской земле, мы радостно машем друг другу руками с соседних самолётов. Вот она, лётная жизнь в чистом виде. Нам нельзя подойти друг к другу, нельзя пересечь границы стоянок. Но от его улыбки в пятидесяти метрах мне становится тепло. Среди сотен незнакомых лиц, среди незнакомой речи местных жителей, которые убирают наш борт, вдруг всплывает тёплое воспоминание о Казанском вокзале, мой отъезд в Набережные Челны после собеседования, и Семён, рассказывающий мне об учёбе, своей жизни и Москве. Словно это было сотню лет назад. А это было всего лишь тридцать шесть рейсов назад…

28 июля 2008 г.

Кошерный рейс

Напоследок, в завершение лётного месяца, меня отправляют в ночной резерв. Налёт у меня уже чуть больше месячной нормы, так что я почти уверена, что меня никуда не отправят. И моя уверенность растет с каждой минутой, которая приближает меня к восьми утра. Три минуты. Я готова идти домой, измотанная бессонной ночью – в этой гостинице почему-то всегда плохо спится. А ещё неважно кормят, всю ночь болел живот. Домой, скорее домой, в моё жалкое убежище.

Только не это. На экране телефона высвечивается номер диспетчерской. «Екатерина, у вас Тель-Авив, ждем вас на прохождение предполётного медосмотра. Срочно». Срочно. Тель-Авив. Ну как так?! Кое-как сдерживаюсь, чтобы не наорать на диспетчера. Конечно, они не отправят никого из только что пришедшего состава дневного резерва – кто знает, что может случиться, всегда нужен запас свежих сил. А раз есть ещё три минуты до восьми – я должна лететь.

Прямой рейс выдерживаю кое-как, без настроения и сил.

На обратном рейсе просыпается второе дыхание, хочется даже улыбаться пассажирам. Видимо, это эйфория от того, что скоро я, наконец, окажусь дома. Или от вкусного израильского мороженого во время стоянки. Или от прекрасной утки, жареной на гриле с розмарином. А, может, я просто люблю свою работу? Я на ней вот уже сутки. Половина суток в гостинице, половин в самолёте. Тель-Авив. Потрясающе.

Зато сегодня мне достается кошерное питание – кто-то из пассажиров, заказавших его, не захотел есть, и я беру его себе на обед. Мне всегда нравилось, как оно тщательно упаковано – поднос полностью покрыт полиэтиленовой пленкой, и каждая ёмкость на нём также отдельно упакована. На учёбе рассказывали, что наша авиакомпания заказывает кошерную еду на специализированной фабрике бортового питания в Москве. Они готовят его для разных классов обслуживания – и для эконом-класса, и для бизнеса. Все блюда изготавливаются строго согласно кашруту, древнему еврейскому закону. Нам рассказывали его основы, ведь евреи любят, чтобы их традиции уважали, а Тель-Авив – очень важный рейс для нашей компании. Главное отличие при производстве кошерной еды – присутствие специального сотрудника – машгиаха на всех этапах приготовления, он контролирует соблюдение правил и отвечает за пригодность продуктов. А именно – могут быть использованы только туши здоровых животных, и то не всех, а только тех, что являются одновременно жвачными и парнокопытными. Животные зарезаются специальным способом – «шхита», по требованиям кашрута. Есть также список птиц, которые считаются трефными, то есть не пригодными для приготовления кошерной пищи. Например, нельзя есть орла или сову. Яйца также нельзя есть, так как в них есть сгустки крови.

Весь процесс настолько строго контролируется, что любая ошибка в обработке или приготовлении может сделать пищу некошерной. Мясо тщательно обрабатывают, чтобы в нём не осталось крови. А рыбу можно использовать, только если у неё есть плавники и чешуя. Например, угорь не имеет чешуи, а значит, согласно кашруту, использоваться не может.

Так как употребление в пищу насекомых также запрещено, все овощи и фрукты тщательно отбираются и обрабатываются. Машгиах строго следит за качеством, чтобы не было ни одной личинки или следов плесени.

Артишоки и брокколи также не используются потому, что сложно определить их «чистоту». Даже мука тщательно просеивается. А при выпечке есть свой ритуал погружения первого куска теста в печь. Есть также нюансы с одновременным употреблением некоторых продуктов, и за этим также следит машгиах.

Когда пища готова, её раскладывают в небольшие пластиковые контейнеры по порциям, заклеивают крышкой, затем оборачивают полиэтиленовой пленкой, и все контейнеры ставятся на поднос: салат, булка, горячее, морс, хумус и т. д. Затем поднос оборачивается плёнкой и на него клеится сертификат кошерности.

При обслуживании питанием мы греем касалетки с горячим отдельно, и затем кладём их на поднос. Нас учили, что с кошерным питанием так поступать нельзя. Во-первых, нужно отнести пассажиру поднос с кошерным питанием в таком виде, как его привезли с фабрики – упакованный и с приклеенным сертификатом. Если упаковка будет повреждена или оторван сертификат – пассажир, скорее всего, откажется есть. Пассажир должен сам вскрыть упаковку, достать касалетку с горячим питанием и отдать в руки бортпроводнику. Открывать нам её нельзя. Мы должны разогреть её в печи и принести обратно. Всё это делается до начала обслуживания питанием остальных пассажиров. Списки людей, заказавших кошерное питание, выдаются на брифинге бортпроводнику, ответственному за питание с указанием посадочных мест. Так что найти их не сложно.

Как можно не впечатлиться и не начать уважать таких замороченных людей?

Лично у меня такой процесс приготовления пищи вызывает восторг, хотя я не готова питаться так постоянно. А если захочется есть в поезде или на мосту через Енисей – что делать? Где брать кошерное? Но всё же это очень интересно, и уж конечно гигиенично и проверено. К тому же кошерное питание всегда кладется с горкой, аж крышка касалетки выпирает.

И вот сегодня я лично вскрываю поднос с кошерным питанием и грею касалетку, как мне вздумается, а не как требует кашрут. Надеюсь, меня никто не сдаст. И да – это очень вкусно! Мне нравится даже хумус – нутовое пюре с лимоном и оливковым маслом. Возможно, стоило ради этого сорваться из резерва в последние три минуты.

Итак, мой налёт за июль составил почти 94 часа. До августа меня уж точно никуда не отправят. Вот только август уже через три часа…

31 июля 2008 г.

* * *

Бывает, за день я вижу их по тысяче человек. Людей, в смысле. Моё дело – накормить, напоить, укрыть, спасти при необходимости. Всё происходит так быстро. Наливаю чай, не глядя в глаза.

– Вам с лимоном?

– Девушка, ну разумеется с лимоном!

Оторопело выпадаю из чёткости процесса и смотрю в лицо пассажира – а он и правда возмущён. Неужели можно пить чай без лимона, как я могла такое спросить?

Быстро раздаю горячее:

– Извините, курица закончилась. Сегодня на ужин пангасиус с рисом в соусе карри.

– Но у меня аллергия на рыбу!

Почему аллергия на рыбу у всех пассажиров, на которых закончилась курица?

А за окном такие нежные облака, пышные, как свежий бисквит, дымчато-белые с розовым отливом. На двигателе играет солнечный зайчик, на крыле воздушный поток треплет интерцепторы. Люди меняются, а небо остается тем же.

«Мы прибыли в аэропорт Толмачёво. Погода хорошая, плюс двадцать три». Командир сегодня строгий, сказал, что лично спустится во время стоянки для отдачи распоряжений о центровке груза.

Я спускаюсь под борт первой, сегодня я «вторая правая дверь, груз-багаж». Какой здесь солидный аэропорт! Чем-то похож на Домодедово. Это базовый аэропорт компании «S7 Airlines», их яркие зелёные самолёты занимают большинство стоянок. Пока я наблюдаю за подъезжающими грузчиками, командир с восхищением оглядывает здание аэровокзала и рассказывает, что аэропорт Толмачёво за прошлый год обработал груза и почты общим весом 18 667 тонн. И вообще, ему здесь нравится. Мне тоже нравится. Мне вообще всё нравится, кроме того, что томатного сока не хватает.

02 августа 2008 г.

* * *

Наконец, я шагаю в 21-й век – в моём доме теперь есть ноутбук! Пришлось взять его в кредит, на полную стоимость я ещё не заработала. Интернета у меня, правда, пока нет, зато можно смотреть фильмы и слушать музыку, которые я скопировала у Кати. Иногда покупаю диски с фильмами в нашем торговом центре и смотрю их, закрывшись в ванной при свечах, когда Нарине нет дома. Это единственное место в квартире, где всегда тепло. Несколько дисков я привезла с собой из Челнов, как частичку воспоминаний о доме, в том числе видео со свадьбы Рамили. Какая же она там красивая – каштановые кудри, искрящиеся глаза, тоненькая талия в пышном платье с блестящими серебряными узорами. И рядом я в платье небесного цвета и ожерельем из янтарных цветов, улыбаюсь, помогая ей надеть изящные туфельки. Я вообще всегда была рядом последние восемь лет, а теперь нас соединяют только sms-сообщения и редкие звонки. Но я уверена, что мы не потеряем друг друга.

Прошло уже больше полугода с моего переезда из Набережных Челнов. Близится мой первый отпуск, скоро я смогу увидеть родных и друзей. Думаю, я успею много чего ещё, ведь отпуск длится почти месяц, и таких будет аж два в год!

03 августа 2008 г.

* * *

После очередной «Анталии» у меня просто не находится моральных сил быть дома в одиночестве. Ну то есть как в одиночестве: Нарине спит после рейса, а я так устала, что не могу даже спать. Немыслимо выматывает окружение сотен человек, с которыми меня ничего не связывает, кроме касалеток и чая. Всё время слышу только «я», «дайте», «хочу», «имею право». Такое ощущение, что я живу среди младенцев, которым всё время что-то нужно. Несмотря на усталость, после рейса направляюсь в гости к Кате и Вове. Хочется почувствовать себя дома – знаю, что здесь меня всегда ждут. Да и Нарине сможет нормально выспаться, если я не буду греметь посудой или шуметь водой в ванной.

Сама дорога к дому Кати и Вовы меня уже успокаивает. Что-то остается неизменным – станция метро с запутанными выходами, автобусная остановка, мимо которой я пройду, снова решив не ждать автобус, мост, через который страшно идти из-за несущихся мимо машин, и тот самый дом, где меня ждут. В принципе, иногда меня и не ждут, бывает, что они уезжают погостить в Лондон, встретить Новый Год в Финляндии или погулять по Праге. Но у меня есть ключ от их квартиры, и они отвечают мне по телефону: «Конечно, заезжай, Катюх! Правда, мы сейчас в Кёнигсберге». И тогда я еду туда просто, чтобы побыть в привычной, почти домашней атмосфере. Безусловно, в пустом доме волна печали и одиночества захлестывает с ещё большей силой, но ведь дома и стены лечат.

Сегодня они дома. Уже на половине пути от метро до их дома у меня полностью промокает обувь, юбка пачкается от брызг грязных луж, но какой красивый вид с моста – там, внизу, железнодорожная станция и десятки людей в ожидании электрички. И вдали расстилается необъятная Москва. Ребята не понимают моё желание ходить пешком – это ведь полчаса ходьбы, времени жалко! Да нет, не жалко. Проходя этот отрезок пешком, я настраиваюсь на смену декораций – в моём сознании фюзеляж самолёта и сотни недоверчивых, чужих глаз заменяются добрыми, тёплыми глазами моих друзей. Я привыкаю к мысли, что сейчас меня будут любить, кормить и слушать.

За окном хлещет дождь. Катя кормит нас с Вовой своим фирменным сырным пирогом. Как она говорит, это единственное блюдо, которое она умеет готовить. И пирог на самом деле прекрасный – из твёрдого сорта сыра, свежего чеснока и сметаны.

После нескольких часов разговоров стою одна на балконе и думаю. Сколько всего было в моей жизни… как много я хотела бы вернуть или изменить, о чём-то я начинаю жалеть, о чём-то забывать. Безысходность часто овладевает мной, словно весь мир отрезан от меня. Всё идёт своим ходом, но внутри почему-то чёрная дыра, которую нечем заполнить. Всё моё существо мечется в этих безрезультатных поисках. Что мне сделать, чтобы меня больше радовала моя жизнь? Ведь разве в ней что-то не так?

Меня уже ждёт спальный мешок на полу, в котором мне предстоит провести эту ночь. Диван ребята кому-то подарили по доброте душевной. Но это всё ещё та самая комната, в которой они меня приютили полгода назад.

Утром я, как обычно, встаю раньше всех. Ребята сонно спрашивают, куда я иду, просят позавтракать с ними. Но меня тянет обратно, в мой самолётный мир. Я не могу этого объяснить. Я даже не хочу есть, мне пора ехать. Шесть утра. Моя любимая дорога от их дома до метро. Из тёплого домашнего уюта мне снова пора в небо.

04 августа 2008 г.

Хабаровск

Мне нравится новая тенденция службы планирования – отправлять меня в Хабаровск в начале каждого месяца. Многие бортпроводники жалуются, что у них за всё лето не было ни одной эстафеты, только разворотные Анталии и Шармы (Шарм-Эль-Шейх). Но есть и такие, кого почему-то чартеры обходят стороной, всё лето наблюдаешь их в службе с чемоданами, ровным загаром и довольной улыбкой. Меня пока никто не балует Мальдивами или Кубой, но спасибо за Хабаровск.

И почему я всегда приезжаю на час раньше? Около службы курят и пьют кофе бортпроводники, совсем как тогда, в мой первый день здесь. Только теперь они здороваются со мной, спрашивают: «Куда летишь?», улыбаются. Я таки втесалась в их ряды.

В коридоре встречаю Нарине, она только прилетела из Анталии, выглядит такой уставшей, и голос тихий, будто уже спит. Говорю ей, что улетаю в Хабаровск, вернусь послезавтра, на что она без лишних эмоций отвечает: «Ну тогда ко мне заедет один знакомый». Знакомый? Нарине – девушка жёстких принципов, не похоже, что к ней можно так просто «заехать в гости». Интригует! Расспрошу её об этом, когда вернусь.

Нет, только не Волынский! Изо всех сил принимаю приветливый вид, натягиваю сдержанную рабочую улыбку и чётко, чуть ли не по буквам, произношу: