Душа в чемодане. Записки бортпроводницы Русина Екатерина

В моей новой комнате большое окно, компьютерный стол с множеством полок для книг, навесная полка на стене, диван и комод. Платяной шкаф только один, и он в комнате у Нарине, так что нам приходится его поделить. У Нарине в комнате телевизор на маленькой тумбочке, большой раскладной диван, два шкафа, кресло и выход на трёхметровый балкон. Мы дружно начинаем уборку, чтобы успеть к вечеру разложить вещи и лечь спать на уже застеленные диваны. Совместный труд, как известно, объединяет! Я даже соглашаюсь на армянскую музыку, сопровождающую нашу уборку. Конечно, Нарине не согласится потом послушать немецкий рок, ну и ладно. Мы убираем все хозяйские вещи в кладовку, отмываем мебель, ковры и пол, раскладываем вещи, вешаем форму в шкаф. У нас солнечная сторона, в комнате светло и радостно, не то что в подвале, которым была наша предыдущая квартира. Я удовлетворённо осматриваю свои владения, свою крошечную комнату, 70% которой занимает разложенный диван. На стену я вешаю большой атлас мира, посадочные талоны с разных рейсов, фотографии Рамили и Элианы. Мы вместе с Нарине наводим порядок на кухне, раскладываем скудный набор своей посуды и пьём чай. Мы успели всё до ночи.

На новом месте спится чудесно, здесь не пахнет сыростью и подвалом, а с утра комнату озаряют яркие солнечные лучи, уже совсем весенние. До отпуска у меня нет рейсов, можно спокойно обосновываться и осваиваться целых два дня. Потом я улетаю в Уфу, а оттуда автобусом до Челнов.

25 февраля 2009 г.

* * *

Дом Элианы по-прежнему через дорогу от моего, и мы видимся настолько часто, насколько это позволяют наши рейсы. Перед моим отъездом мы много времени проводим вместе, болтаем и пьём шампанское на кухне. Элиана теперь неотъемлемая часть моей жизни.

27 февраля 2009 г.

* * *

Целый месяц проходит в Набережных Челнах, весь мой отпуск. Здесь мне немного не по себе, но не хочется ехать куда-либо ещё. Ощущение, что я что-то в жизни упустила. Будто я шла мимо своих родных, друзей, всего города всё это время. Будто что-то было зря. Зря ли я уехала? Не думаю. Жизнь здесь прекрасно течёт и без моего участия. Собственно, я и не ожидала, что она остановится. Но каждый поворот в этом городе слишком много обо мне знает. Где я любила ходить одна, где плакала, где шла с девчонками на дискотеку, где училась, работала, плелась домой в печальных думах. Слишком много всего. Забыть бы хоть половину. Прошлое здесь давит на меня. Плохо сплю. Постоянно думаю, зачем я сделала то или иное, как бы я поступила теперь.

Обхожу друзей, беседую, смотрю на их жизнь, рассказываю лётные истории. Что-то здесь не так. Где именно пропасть, не пойму. Кто из нас более счастлив? Они смотрят на меня как на героя, а я чувствую беспросветный омут внутри. Заметен ли он со стороны?

Что делает со мной этот город, невероятно. Видимо, сейчас у меня просто нет поводов чувствовать себя иначе. Мне больно находиться здесь, но я не хочу находиться где-то ещё.

Свой день рождения я отмечаю в кафе «Мираж» вместе со своими сёстрами и друзьями. После московских цен мне всё кажется таким дешёвым, и хочется закатить настоящий банкет. Получается вроде того! Мне дарят море цветов и подарков, мы уютно болтаем до позднего вечера. Скоро ли мы ещё вот так соберемся все вместе?

25 марта 2009 г.

* * *

Я возвращаюсь в Москву снова проездом через Уфу. Спустя много лет, я встречаюсь с Юлей Низамутдиновой. Она встречает меня на вокзале, и мы едем к ней домой. Юля отлично выглядит, подтянутая и обворожительная. Мы долго сидим на кухне за разговорами, ведь последний раз мы виделись ещё школьницами! Юля работает певицей в ресторане, она включает мне несколько записей песен в её исполнении – голос у неё шикарный. Около часа ночи я засыпаю на гостевом диване в обнимку с Юлиным котом. В 4 утра она отвозит меня в аэропорт. Приятно иногда окунуться в прошлое.

04 апреля 2009 г.

* * *

Прошёл отпуск, я снова дома. Впервые я возвращаюсь в эту квартиру будто к себе домой. Радостная. Без сожалений, с ощущением, что ТАМ больше ничего не осталось. Здесь тоже ничего толком нет, но всё же оно моё. Сейчас я на самом деле всем довольна – новая квартира мне очень нравится, и я жду выхода на работу без каких-либо сомнений.

Разве что Нарине за время моего отсутствия слишком привыкла к совместному проживанию с Тахиром. Теперь у них отдельная комната, но всё же она проходная! Конечно, лучше так, чем в предыдущей квартире-однушке. Но мне не хочется жить в одной квартире с ними двумя, меня это раздражает. Может, потому что они вдвоём, а я одна…

Пока я была в отпуске, наша авиакомпания сменила форменную одежду персонала. Так что до начала полётов я получаю новую форму, прохожу повторный инструктаж и расписываюсь в кипе новых постановлений. Новая форма гораздо легче, в ней не так жарко. Зато если стоять где-нибудь под бортом ночью, можно продрогнуть. Расцветка рубашек вызвала большой резонанс среди коллег – многие даже отказывались её надевать. Она и правда ужасная, словно я вытащила её из чулана своей бабушки, хотя говорят, что её дизайн был заказан в Италии. Они что там с ума посходили в своей Италии? Зато материал у неё очень приятный, лёгкий, стирать одно удовольствие, не остаётся никаких пятен и сохнет за пятнадцать минут, даже гладить не надо. Во всём надо искать плюсы!

Я успеваю также съездить к Кате с Вовой, погостить у них полдня, рассказать о том, как прошёл отпуск, и о том, что мы с Нарине теперь живём в другой квартире.

Москва уже такая яркая, весенняя, радостная. С удовольствием посещаю свои любимые места, любуюсь на солнечные блики на воде, стоя на Большом Москворецком мосту. Вот я и вернулась.

06 апреля 2009 г.

* * *

Конечно же, на первом рейсе после отпуска у меня проверка. Я лечу в Екатеринбург с инструктором на борту. Её зовут Мария, и она абсолютно не нацелена на то, чтобы меня завалить. После нескольких вопросов и наблюдения за моей работой в салоне она просто подписывает документы. Остаток рейса мы не вспоминаем ни о каком контроле.

В Екатеринбурге у нас ночная стоянка, в салоне прохладно, и мы спим, укрывшись форменными плащами. Пассажиров у нас немного что вперёд, что назад, меньше 40 человек. Мечта, а не рейс. Идеально, чтобы втянуться в ритм после отпуска. Я так скучала по самолётам!

11 апреля 2009 г.

* * *

Подошло время переквалификации на Боинг 737. Год назад мы прыгали с этого самолёта как дети, которых допустили до новой игрушки. Сейчас это тоже интересно, но уже не так. Всё уже не так. Мы выросли, повзрослели, попробовали на вкус настоящую лётную жизнь, что нам теперь сломанный «Александр»? Нам подавай настоящую эвакуацию, перепуганных пассажиров и награду за смелость.

13 апреля 2009 г.

* * *

Сегодня у нас почти «офисный» рейс, то есть вылет утром, а прилёт вечером, почти как рабочий день. Правда, весьма затянувшийся рабочий день – выйти из дома надо в 09:00, а вернусь я около 23:00. Мы летим в город Пафос на Кипре. Со мной в экипаже Вера, мы вместе работаем в экономическом классе, она в салоне, а я в стойке. Несмотря на полный самолёт, очень радует, что это 737 – на нём даже чартерные рейсы кажутся уютными. Шеф доверяет мне читать по громкой связи рейсовую информацию – о подготовке к взлёту, наборе высоты, услугах на борту и так далее. Такая возможность выпадает редко, и я с удовольствием смакую минуты «прямого эфира», особенно чтение на английском языке, которое, пожалуй, никому не нужно в данном рейсе.

По прилёту мы с Верой быстро готовим самолёт к обратному вылету и выходим на трап подышать морским воздухом. Солнце нагревает трап до раскалённого состояния, и стоять на нём в форменных туфлях невозможно, они начинают прилипать. Мы фотографируемся с Верой и шефом, болтаем и дышим приятным тёплым воздухом. Так вот он какой, незабываемый отдых на Кипре!..

18 апреля 2009 г.

* * *

Странное везение – уже второй чартерный рейс на 737! На этот раз Хургада, что совсем уж непривычно, обычно это набитый до отказа Джамбо. И да, Хургада тоже чувствуется более уютным рейсом, когда впихнута в маленький 737. Я отвечаю за груз-багаж, и так как рейс дневной, что тоже нонсенс, мои туфли снова прилипают к раскалённому асфальту аэродрома. Какая жестокость, эти разворотные рейсы. Хоть бы раз дойти до здания аэропорта и вместе со всеми пройти паспортный контроль… Конечно, вид отсюда не очень, но судя по виду сверху, здесь отличные места для сноркелинга, то есть наблюдения за подводным миром через маску с трубкой. Посреди моря полно паромов, стоящих на месте. А, значит, кто-то сейчас смотрит в морскую глубину, выслеживая шустрых рыбок-бабочек или неприветливых мурен. Я видела всё это только в своей детской книге про подводный мир и по телевизору. Неужели всё это правда существует? А я тут стою, считаю чемоданы…

21 апреля 2009 г.

* * *

Сегодня мы летим в Хабаровск.

Амур, такой спокойный, только проснувшийся от зимовки, встречает нас талым снегом берегов, промозглым весенним воздухом, необъяснимой грустью и надеждой. Воздух уже тёплый, но влажный ветер с реки заставляет меня накинуть форменный плащ. Мы с экипажем долго гуляем по набережной, всматриваясь в лёгкую дымку над водой. Пахнет настоящей весной, той самой, которая удивляла меня первыми пушистыми подснежниками в степях Забайкалья. Это так удивительно, я помню свой детский восторг при виде первых цветов посреди серого поля с остатками снега, помню, как нежные стебельки щекотали пальцы и как мы с сестрой с трепетом несли маме на 8 марта скромные букетики. И этот воздух, в котором так много обещаний и радости – жизнь просыпается. Это всегда волнительно, ново и печально. Это как напоминание о том, что детство ушло, и я никогда не вернусь в родные степи. Жаль? Вряд ли. Но тоска всё равно гнездится в моём сердце каждый раз, когда дует этот весенний воздух, наполненный запахом первых цветов.

23 апреля 2009 г.

* * *

В 10 утра я должна лететь в Дубай. Приезжаю, как полагается, почти за три часа, но на брифинге выясняется, что меня нет в списке экипажа! Это я «люблю» больше всего – когда диспетчеры забывают сообщить бортпроводникам о том, что у них изменился наряд. Выясняется, что мой Дубай заменили на Франкфурт, который вылетает почти на три часа позже. Дубай – длинный и утомительный рейс, к тому же оттуда всегда летят пассажиры, по уши загруженные какими-то вещами и в багаже, и в салоне. Говорят, там дешёвая одежда, и они её там закупают для перепродажи. В общем, Дубай не самое завидное направление из-за того, что в салоне всё время не хватает места для шмоток и все этим недовольны, а вот Франкфурт – спокойный европейский рейс. Это единственное, что меня успокаивает, и я иду в свободную брифинговую ждать вылета.

Когда, наконец, приходит шеф, это становится вторым плюсом моей замены, ведь с Викой мы летали уже не раз и буквально вчера вместе вернулись из Хабаровска. Не знаю, почему она прониклась ко мне симпатией, вряд ли меня можно назвать очень уж общительной и дружелюбной. Но и у самой Вики характер не на кондитерской фабрике раскатан, может, она чувствует во мне нечто похожее. Меня всегда пугали люди с такими резкими чертами лица, ясно дающими понять, что любые шуточки лучше оставить дома. Форма на ней всегда в идеальном состоянии, шейный платок повязан образцово-показательно, волосы тщательно уложены литрами лака, туфли чётко форменные – и где она такие нашла? Голос у Вики тоже резкий, строгий, не оставляющий шансов. На то она и старший бортпроводник? Да нет, они все разные. Вообще, я всегда считала, что если после тридцати пяти лет женщина не замужем – значит, надо что-то менять. Что угодно! Женщина, которая на самом деле хочет замуж – знает, что нужно в себе изменить. Вика всем своим видом пытается дать понять, что ей и одной хорошо, и никаких «замужей» ей не надо, но меня не обманешь – как будто я не знаю эту обжигающую искорку беспомощности в глазах. Женщина создана, чтобы быть женой, матерью, а не ломовой лошадью. Может, странно, что я так рассуждаю, я ведь не жена и не мать. Но всё же так должно быть. Ну и мне ведь ещё не за тридцать пять.

Из трёх бортпроводников Вика тут же выбирает меня для совместной работы в бизнес-классе на этом рейсе. Бизнес меня всегда немного пугает – фарфоровая посуда, стаканы, осибори. Вроде не в первый раз, но тут больше ответственности. К тому же Вика хоть и благоволит мне, всё-таки старший бортпроводник с железным характером, и при ней лучше не ошибаться.

Я отвечаю за груз-багаж, что тоже чудно, погода сегодня ясная, солнечная, стоять под бортом одно удовольствие.

На прямом рейсе у нас нет пассажиров в бизнесе, на нашей совести только лётный экипаж. У нас целых два с половиной часа, чтобы кормить их чем угодно, заполнять документы и готовиться к обратному рейсу. Можно было бы сходить помочь в экономе, но там тоже мало пассажиров, и шеф решает, что нечего им мешать.

В иллюминатор виднеется блестящая гладь воды, и как раз из кабины лётчиков выходит второй пилот, я спрашиваю у него: «Не подскажете, что мы сейчас пролетаем? Там внизу вода». На что второй пилот с ухмылкой отвечает: «Я откуда знаю, я же лётчик, а не моряк». Не поспоришь.

На обратном рейсе у нас четыре пассажира в бизнес-классе, мы с Викой размеренно и с удовольствием проводим рейс в обычных делах. Всё-таки с ней приятно иметь дело.

28 апреля 2009 г.

* * *

Замечательный, новенький, чистенький, ухоженный, элегантный и плавный Боинг 777 несёт нас сегодня в душный, несмолкающий Бангкок. Вылет в полночь, и после обслуживания питанием начинает клонить в сон. Все пассажиры спят, в салоне полумрак, к следующему рациону все готово. Почему бы не вздремнуть немного по очереди? Мы с коллегой Машей садимся на пол в тёмной стойке, накрывшись пледами, и засыпаем на выделенные нам десять минут. Но уже через минуту мы просыпаемся от голоса инструктора Виктора: «Спим, значит»? И показывает нам только что сделанное фото, где мы спим. Теперь у него есть все основания написать на нас докладную о нарушении правил поведения во время рейса. Теоретически он, конечно, прав. А практически это низко и подло. Мы ничего ему не отвечаем. Подумаешь, лишат премии или сделают выговор, стерпим. А вот репутация инструктора резко упадет… Все знают, что на ночном Бангкоке экипаж старается поспать хотя бы по десять минут по очереди. Но если кто-то хочет выслужиться за этот счет – пожалуйста.

Обидно ещё, конечно, что коллеги нас даже не предупредили, видя, как в нашу стойку направляется инструктор. Но мы с Машей демонстративно молчим остаток рейса. Что тут скажешь? Ведь остальные бортпроводники успели поспать…

По прилёту в Бангкок инструктор ещё на борту объявляет всему экипажу, что покидать территорию гостиницы запрещено на протяжении всей эстафеты. По уставшим лицам экипажа проскальзывает нескрываемая неприязнь. Вообще приказы тут отдаёт командир, но его не очень-то волнует, что мы будем делать. А вот инструктор в любом случае может накатать на нас нелестные бумажки. Придётся сидеть в гостинице. Ну и ладно, в ней есть всё, чтобы не заскучать!

Виктор начинает игнорировать нас всех сразу по прибытии в гостиницу. Сам-то он наверняка не намерен сидеть три дня в номере, но наше дело не попадаться ему на глаза и быть в номере при каждой вечерней проверке. Вообще я слышала об этом инструкторе, что он довольно адекватен. Может, сегодня просто не в духе?

Мы заселяемся в номер с Машей, переодеваемся и сразу отправляемся в большой пригостиничный супермаркет, набираем там кучу острой готовой еды, фруктов и несколько футболок, нельзя же пройти мимо таких цен.

За вечерним разговором выясняется, что Маша до пятнадцати лет жила в Германии, её отец немец, а мать русская. В пятнадцать она переехала в Россию к маме. Я всегда мечтала выучить немецкий язык! И, пользуясь случаем, начинаю спрашивать, как переводится то или иное слово из моих любимых немецких песен. Маша курит прямо в номере, но я готова простить ей это, ведь она знает немецкий… Я плачу от непомерно острой еды, запивая её литрами воды, но она не помогает. Ночью я не могу уснуть от постоянной жажды.

Утром мы со всеми девочками из экипажа идём на завтрак в ресторан, а потом собираемся в сауне, долго болтаем в джакузи, отправляемся в спортзал, отдыхаем и вместе обедаем в небольшом местном кафе на цокольном этаже гостиницы. Там же есть несколько массажных салонов, магазины сувениров и маникюрные кабинеты. В общем, день проходит чудесно, даже без выхода из гостиницы. Вечером мы ныряем в бассейн, нежимся на лежаках, пьём местное пиво и разговариваем о жизни. На ужин снова покупаем готовую еду в супермаркете и едим её в номере, обливаясь слезами.

Следующим утром мы гуляем в зелёном саду на крыше двенадцатого этажа, скупаем в супермаркете кучу дешёвой и при этом весьма качественной одежды, косметики и кремов. Потом мы с Машей по лестнице забираемся на двадцать пятый этаж гостиницы и любуемся видом сверху. Прогуливаемся по разным этажам, рассматриваем картины на стенах, наблюдаем за постояльцами, фотографируемся в зеркальном лифте. Вряд ли Виктору сейчас так же весело, как нам! Мы ничуть не сожалеем о том, что в этот раз не удастся посмотреть город, достаточно и рассматривания длиннющих автомобильных пробок из окна. Между делом я прошу Машу говорить что-нибудь по-немецки и радуюсь, слыша любимый язык. Маша жалуется, что из-за немецкого почти все её рейсы планируются в Германию. Меня бы это радовало, ведь все европейские рейсы спокойные и полупустые, но Маше всё это основательно поднадоело, хочется летать как все! Зато пассажиры, безусловно, довольны, когда бортпроводник с ходу понимает их речь.

Так, в шопинге, плавании в бассейне, поедании местной невыносимо острой еды, разговорах и исследовании огромной гостиничной территории проходит вся наша эстафета. Если бы дело происходило в Хабаровске или Южно-Сахалинске, это время показалось бы нам вечностью, ведь там по гостинице особо не разгуляешься.

На обратном рейсе Виктор не придирается к нам, а по прилёту делает вид, что никакой фотографии со спящим экипажем не было в помине. Может, правда, был не в настроении?

30 апреля – 04 мая 2009 г.

* * *

Я иду по весенним улочкам Авиагородка, слушаю звонкие ручейки талой воды, жмурюсь на солнце и совершенно не подозреваю о том, что через семь лет в этот день, пятого мая, родится моя дочь.

05 мая 2009 г.

* * *

Что-то явно выдаёт Анталию среди остальных рейсов. Хотя бы то, что сегодня нам даже разрешили не читать информацию для пассажиров на английском языке. Питание разложено в пластиковые ланч-боксы вместо обычных подносов. Может, и АСС можно не демонстрировать, всё равно никто не смотрит?

Люблю, когда мне достаётся пятый салон. Сегодня я работаю слева по борту. Раннее утро, в салоне на удивление тихо рассаживаются пассажиры, шеф читает приветственную информацию по громкой связи. Я наблюдаю за всеми из хвоста самолёта, жду, когда посадка пассажиров закончится. И вот проходят последние пассажиры – женщина лет тридцати с двумя детьми, младшей, наверное, нет и двух лет. На фоне мирно сидящих пассажиров она смотрится бурлящей кастрюлей с кипятком, она задевает всех своими сумками и детскими ногами, свисающими по бокам, громко просит дать ей пройти, демонстративно швыряет свои вещи на пол. Пассажиры с её ряда встают, чтобы дать пройти. Тут младшая начинает реветь. Шумная мамаша своим хрипловатым грубым голосом кричит на весь салон: «А ну-ка тишину поймала!». Кто-то в салоне начинает смеяться, кто-то возмущённо цокает, но что самое удивительное – девочка перестаёт плакать. Поистине, русские туристы жгут…

10 мая 2009 г.

* * *

Руки все ещё мёрзнут от прикосновения к перилам трапа, но всё равно это весна, уже точно весна. Воздух не морозный, а просто прохладный, трепетный, говорящий о чём-то новом, свежем, вечном. Наверное, это и есть романтика – когда почти весь город спит, готовится к новому дню, а мы молча, каждый в своих мыслях, поднимаемся по трапу на борт. Одиночество – это тоже романтика, особенно если это одиночество среди других людей.

Я поднимаюсь в спокойном, уверенном настроении, ведь сегодня я старший эконом-класса, повезло! Обычно в любой работе наступает момент пресыщения, и у меня часто бывает усталость, раздражение и даже злость. Но ещё ни разу за год, что я летаю, меня не выводила из себя работа в стойке. Наверное, если работать там постоянно, то и это надоест. Мудро поступает авиакомпания, каждый раз меняя обязанности в рейсе.

Мы прилетаем в ночной Казахстан, город Актау. Здесь гораздо теплее, чем в Москве. На прямом рейсе в салоне всего 60 человек, обратно на два больше. Нет толкотни и суеты, всё чётко, размеренно и гладко. Я громко и с выражением читаю приветственную информацию пассажирам, улыбаясь от радости, что мне это доверили. Потом берусь за свои ненаглядные касалетки. Мы прилетим в Москву в 08:20. К тому времени от моего энтузиазма останется только форменная причёска и желание спать. Но что может быть прекраснее?

13 мая 2009 г.

* * *

Сегодня у меня рейсовая проверка на Боинг 747. Инструктору, видимо, капитально нечем заняться, и он весь рейс расспрашивает меня уже даже не про конструкцию Джамбо, а про взрывную разгерметизацию, Варшавскую конвенцию и команды при неподготовленной аварийной посадке на воду. Собственно, я не против рассказывать хоть всю ночь – до Хургады целых четыре часа лёта и столько же обратно, глядишь, быстрее пройдёт время. Ещё у двоих бортпроводников из экипажа этот рейс проверочный, но вопросы почему-то полночи сыплются на мою голову. Может, он ждёт, что я всё-таки облажаюсь? Но нет, с хитрой улыбкой подписывает мои документы. Выстояла.

Мы прилетаем в Домодедово во втором часу ночи, я сдаю груз-багаж, промерзая до костей на холодном весеннем ветру. Меня согревает мысль о том, что скоро я сяду в тёплое такси, буду слушать музыку, глядя на темноту за окном, а потом буду пить чай в одиночестве, не снимая формы, включив на кухне маленький светильник.

16 мая 2009 г.

* * *

На сегодняшнем рейсе в Шарм-Эль-Шейх мне не достаётся даже двери. Бывает и так. На мне только ответственность за груз-багаж и работа в салоне. Дверь – вроде ерунда, но как-то легче, когда не надо думать, точно ли твоя дверь переведена в «ручное» или «автомат». Мы летим на Боинге 767, таком уютном после Джамбо. Единственная печаль в том, что как бортпроводник, не отвечающий за дверь, во время взлёта и посадки я занимаю штатное место близко к стойке, и оттуда невозможно посмотреть в иллюминатор. Поэтому я стараюсь разглядеть хоть что-то во время обслуживания и контроля салона перед посадкой. Пассажиры тянут свои руки за конфетами на моём подносе, а я заглядываю в их иллюминаторы. И да, мне видны кусочки Красного моря, густо засеянное отелями побережье, лазурно-голубую кромку берега, пирсы и маленькие кораблики. За прошедший год я научилась смотреть по сторонам, не обливая пассажиров напитками. Солнце плавно переливается по морской глади, самолёт кренится вправо, и командир объявляет о готовности экипажа к приземлению. Я ухожу к своей стойке и уже не увижу, как борт заходит на посадку. Только почувствую, как шасси мягко коснется полосы, и я первой после реверса пойду по салону в сигнальном жилете, чтобы спуститься под борт и сдать груз-багаж.

Я надеваю жилет на одну форменную рубашку с короткими рукавами, без пиджака, и лёгкий тёплый ветер щекочет мне руки. Через одну стоянку от нас стоит наш Боинг 747, уже с отогнанными трапами и ревущими двигателями – скоро полетит.

В ожидании грузчиков я рассматриваю фюзеляж и взгляд с подозрением цепляется за небольшой загиб на крыле. В голове проносится десяток страниц по конструкции, и нет – я не помню там такого элемента, это явно поломка. Пока багажные отсеки закрыты, бегу к командиру в кабину и докладываю об увиденном. Уже через три минуты рядом со мной под самолётом появляются трое техников со стремянкой и начинают осмотр крыла. Судя по тому, что они там что-то долбят, это точно поломка. По окончании загрузки нового багажа иду c докладом к командиру, и, выслушав меня, он говорит: «Молодец, глазастая! У нас на крыле во время полёта оторвался кусок обшивки. Надеюсь, если бы не ты, я бы сам это заметил на осмотре». Я смущённо улыбаюсь и ухожу в салон. Впервые меня похвалил сам командир!

22 мая 2009 г.

* * *

Рамиля регулярно присылает мне фотографии, на которых её животик становится всё больше и больше. Для меня это так ново и необычно, мы столько лет дружим, и я никогда не представляла себе, что однажды она станет мамой. Иногда я боюсь, что с появлением ребенка ей станет со мной неинтересно общаться, я ведь ничего не знаю о детях! Но думаю, раз мы пережили испытание расстоянием, то наша дружба вполне адекватно перенесёт и пополнение.

Тем временем Сэр Ёжик вернулся из армии. Для нас обоих это был необычный год.

24 мая 2009 г.

* * *

Весна в разгаре, а значит Анталии, Хургады и Шармы станут нашими лучшими друзьями на ближайшие месяцы. Сегодня мне достаётся Анталия с вылетом в полдень, разве такое возможно? Почему не в 5 утра?

На рейсе в Анталию редко бывают инструкторские проверки, так как рейс короткий, нет времени на вопросы. Но сегодня у нас два стажёра, и их расспрашивает придирчивый инструктор Евгений. Наслышана о нём, но сама ни разу на его допросы не попадала. Первая девочка-стажёр совсем молоденькая, наверное, только исполнилось 18, блондинка с длинными кое-как уложенными в форменную причёску волосами и килограммом тонального крема на лице – зачем она это сделала? Смотрится ужасно. Евгений задает ей вопрос, что делать в случае потери работоспособности одного из членов лётного экипажа, то есть командира или второго пилота. Она минуту мнется, потом начинает рассказывать про искусственное дыхание и кислородный баллон. Я еле сдерживаюсь, чтобы не влезть со своими комментариями – сначала ведь нужно приподнять пилота от штурвала, отодвинуть кресло, застегнуть на пилоте все ремни… Но зато дальше она рассказывает всё верно – как вытащить пилота из кресла, если первая помощь не помогает, и про то, что нужно быть готовой читать левую часть чек-листа.

Вторая девочка-стажёр тоже молоденькая, но с таким бешеным макияжем, что инструктор пишет ей замечание. Обе девочки такие милые, беспомощные в этих своих стажёрских черных костюмах. Давно ли я сама его сменила на форму? Как у меня тряслись руки на первом самостоятельном рейсе, как я первые месяцы по шпаргалке сдавала бортовое питание, как боялась вопросов на брифинге… Год – это уже не так мало для бортпроводника.

25 мая 2009 г.

* * *

На борт первым делом всегда загружаются депортированные пассажиры, затем инвалиды, пассажиры эконом-класса и в конце пассажиры бизнес-класса. Как ни удивительно, на сегодняшнем рейсе из Шарм-Эль-Шейха у нас присутствуют все эти категории пассажиров. Первым делом нам привозят еле живого мужика, высланного из Египта в сопровождении службы безопасности. Командир долго ругается с представителем нашей авиакомпании, не соглашаясь брать на борт человека в таком состоянии. Во-первых, этот мужик пьян, во-вторых то ли избит, то ли каким-то другим образом покалечен, в-третьих, абсолютно невменяем. Из моего салона слышна только невнятная ругань, но в итоге пассажира погружают на борт. Как они смогли уговорить нашего сурового командира-инструктора с военной выправкой и солидной сединой на висках на такой отчаянный шаг?! Хорошо хоть тот пассажир не в моём салоне.

Следом нам привозят мужчину в инвалидном кресле, у него огромный гипс на всю ногу – отдых явно не пошёл ему на пользу. Этот пассажир как раз таки в моём салоне, и я бы даже посочувствовала ему, но он пьян и тем самым вызывает у меня только негативные эмоции. Следом за калеками борт заполняется загорелыми пассажирами экономического класса, вальяжно раскидываются сумки по багажным полкам и с ходу начинают пищать кнопки вызова бортпроводников, ну а бизнес-класс я не увижу из своего салона, но он тоже есть. Что ж, вперёд, битый рейс!

27 мая 2009 г.

* * *

Почти полгода я не была на Сахалине! Поэтому лечу туда с особой радостью и заказами от подружек на покупку красной икры.

Отвечаю за торговлю на борту, а значит, всё время между двумя рационами я провожу в салоне, продавая алкоголь и шоколад. Зато можно немного заработать на премии и потратить её на банку икры для себя. Пока экипаж отдыхает, приготовившись ко второму обслуживанию питанием, я в мыле пересчитываю выручку, остатки товара и заполняю документы. А потом вместе со всеми в салон – кормить людей на рассвете. Так что под конец рейса я вымотана, но довольна, ведь за счёт непрерывной деятельности ночь прошла быстро, не пришлось бороться со сном.

Мы едем в гостиницу под проливным дождем, от этого даже уютнее и хочется скорее улечься в кровать и заснуть. В номере я раскладываю вещи в шкаф, и тут ко мне в приоткрытую дверь проникает кошка. Ухоженная, чистая, ласковая, залезает ко мне на кровать и начинает мурлыкать. Я заканчиваю разбор вещей, принимаю душ и с величайшим удовольствием укладываюсь в свежую постель, обняв свёрнутую клубочком кошку.

После двух часов тщетных попыток заснуть я выпиваю снотворное. Спустя двадцать минут мне, кажется, почти удаётся заснуть, но тут раздается стук в дверь и звучит голос нашей бортпроводницы Даши: «Девчонки, бегом пить шампанское! Мне только что позвонили, по прилёту я смогу получить ключи от новой квартиры, дом наконец сдан!». С минуту я размышляю в полусне: проигнорировать ли Дашину радость, но тут слышу, что в коридоре становится оживлённо – там собрались уже все, кроме нас. Моя соседка по номеру включает свет и зовет меня: «Надо идти, куда деваться!». Мы надеваем что попало и спускаемся в холл, где уже сидит весь наш экипаж при тусклом свете абажура и пьёт шампанское. Снотворное и шампанское сочетаются, прямо скажем, не лучшим образом. Я вроде сплю и вроде не сплю, пытаюсь поддерживать разговор, но в голове какой-то бардак. Лучше бы я осталась спать. Спустя полчаса ухожу в номер и, наконец, засыпаю до самого утра.

Просыпаюсь от того, что мне становится холодно. Из приоткрытого окна дует прохладный ветер и пахнет дождем. Моя соседка спит прямо в одежде, накрывшись одеялом по пояс. Думаю, если бы не открытое окно, в номере бы изрядно пахло перегаром. Хорошо, что я ушла рано и не стала доводить себя до такого состояния. Хотя моё состояние ничем не лучше, от снотворного с шампанским ломит голову.

Выхожу на улицу и закрываю глаза от удовольствия – пахнет свежей травой после дождя, идеально постриженный газон блестит от влаги, цветы на клумбах повеселели, по асфальту стекают ручейки. Светит солнце сквозь томные тучи, шелестит березовая роща за зданием гостиницы, а из маленького домика, в котором расположено кафе, пахнет ароматными булочками. У меня даже прекращает болеть голова. Я завтракаю в одиночестве, наслаждаясь великолепным утром.

К обеду мы с экипажем собираемся на ресепшне, сдаём номера и фотографируемся в элегантном холле около декоративного камина и круглого позолоченного стола, сидя в роскошных креслах, обшитых зелёным атласом.

По пути в аэропорт нас завозят на рынок, и мы закупаем красную икру, перепробовав с десяток видов. В аэропорту мы без проблем проходим предполетный медосмотр, несмотря на то, что половина экипажа слегка с похмелья. На борту нас ждёт прилетевшая бригада, я принимаю телегу с остатками торговли от Аси. Её очередь нежиться в мягкой гостиничной кровати.

Рейс проходит в обычной работе, не считая пары скандалов по поводу закончившегося алкоголя в продаже. Скоро покажется огромная мерцающая Москва, даже глядя на неё сверху становится не по себе – конца и края не видно!

Смеркается. Небо становится сине-розовым и постепенно затихает в густо-серых облаках. Спокойной ночи, Сахалин. Больше мы никогда не увидимся.

31 мая – 02 июня 2009 г.

* * *

Нарине нет дома, и мне приходится думать, как же съедать полукилограммовую банку икры, ведь срок хранения у неё всего три дня. Покупаю первую тепличную клубнику, бутылку шампанского, беру икру и отправляюсь в гости к Элиане, у неё тоже выходной. Мы долго разговариваем на маленькой уютной кухне при открытом окне, я рассказываю про Сахалин, Шармы и Анталии, Элиана рассказывает про Хабаровск и Гоа. И так дивно пить шампанское до обеда, будто делаешь что-то запретное, но в нашей профессии лучше забыть о естественном течении времени и распорядке. К обеду мы выходим погулять в лес, собираем букеты из ранних летних цветов, разглядываем коттеджи недалеко от леса и мечтаем, как однажды будем обустраивать свои собственные дома, сажать вокруг них деревья и качать детей на качелях. «Вот этот дом, с тёмно-коричневой крышей – да-да, я бы хотела такой же…».

Идеальный день, когда нам обеим никуда не надо спешить. Мы возвращаемся домой к Элиане и до самого вечера смотрим кино, славно устроившись на диване. Завтра утром мы снова разлетимся в разные стороны и, Бог знает, когда ещё увидимся.

04 июня 2009 г.

* * *

Мы с Элианой вместе едем утром в службу, она в резерв, а я в Варну. Из диспетчерской она тут же выходит с нарядом в Анталию, так что завтрак в гостинице отменяется. Мы обнимаемся напоследок и расходимся по разным брифинговым.

Люблю чартерные рейсы на 737, как будто летишь отдыхать в компании друзей. Меня ставят работать в бизнес-класс, и прямой рейс проходит очень быстро, так как все места заняты. Работы много, и после обслуживания питанием мы плавно переходим к подготовке к снижению. Для разнообразия, конечно, работа в бизнес-классе очень приятна, как в ресторане. Белоснежный фарфор, стеклянные бокалы, стальные столовые приборы вместо пластиковых, льняные салфетки. Я даже улыбаюсь, присаживаясь около каждого пассажира, чтобы озвучить меню и записать выбранное.

Сверху открывается прекрасный вид на побережье, усыпанное ровными рядами лежаков. Красные крыши домов и гостиниц яркими пятнами разбавляют густую зелень деревьев. И море… Безусловно, день удался, если тебе удалось увидеть море.

На обратном рейсе у нас нет пассажиров в бизнес-классе, и шеф отпускает меня помочь в экономе, там почти полный салон. Приходится немного поскандалить с пассажирами у аварийного выхода на крыло – там не должны сидеть дети и инвалиды, ведь в случае аварийной ситуации они должны быть готовы открыть люк. Но на регистрации кто-то явно летал в облаках и забыл об этом требовании, и теперь мне приходится уговаривать мальчика пересесть.

Сегодня день рождения Рамили. Я думаю о ней, глядя в облака на снижении. Жаль, что я не могу заехать к ней сразу после рейса, подарить цветы, обнять. Иногда ностальгия становится невыносимой. Душит так, что трудно сдержать слёзы. Но потом я возвращаюсь мыслями на борт и иду провожать пассажиров. Где она, грань между адекватной тоской по дому и унынием?

05 июня 2009 г.

* * *

Невероятно длинный рейс. Через несколько лет руководство примет решение сделать направление Москва-Красноярск эстафетным, то есть с остановкой экипажа для отдыха. А пока мы летим туда и обратно по пять часов в каждую сторону, выпивая по три стакана кофе на обратном пролёте, чтобы не заснуть на телеге в салоне. Между делом я отвечаю на пару вопросов от инструктора, чтобы подписать плановую проверку на Боинг 767.

После рейса меня подвозит коллега на машине. Уложив свой чемодан в багажник, я замечаю, что он неровно лёг, и тяну руку, чтобы его поправить. В этот момент коллега, не заметив моей руки, начинает закрывать дверь багажника и чуть не отрывает мне пальцы. Больно, но без кровопролития, на кисти теперь огромный синяк и припухлость. После такого рейса не мудрено потерять всякую бдительность.

06 июня 2009 г.

Солнечный Магадан

Сегодня в службе у меня выдаётся минутка, чтобы перед рейсом поболтать с экипажем. На вопрос: «Что с рукой» – рассказываю, что вчера полезла поправлять чемодан в багажнике, и мне придавило руку. В ответ неожиданно следует напряжённое молчание и подозрительные взгляды. Я нелепо улыбаюсь и поясняю:

– Ну, там просто чемодан криво лёг, хотела поправить.

Почему-то моё пояснение никому не приносит облегчения, напротив, одна из коллег возмущённо выпаливает:

– Да ты в своём уме?! Провались пропадом этот чемодан, рука-то важнее!

– Да-да! – подхватывают остальные.

– Я бы ни за что не полезла ничего поправлять, это не моя работа.

«Странно», – думаю. Откуда столько эмоций из-за чемодана? И причём тут работа? Снова пытаюсь снять напряжение:

– Да это был мой чемодан!

– Твой чемодан в багажнике?! Зачем ты его туда засунула?!

Тут мой мозг заходит в тупик. Беседа становится глупой, но я отвечаю:

– Как зачем, не на руках же его держать всю дорогу.

Вдруг абсурдность ситуации вскрывается в моём помутнённом сознании – видимо, коллеги решили, что я полезла поправлять чемодан в багажном отсеке самолёта. Это было бы и правда безумием, и, конечно, не моей работой. Начинаю громко смеяться, коллеги в смятении.

– Да это я про машину! На машине домой ехала и положила свой чемодан в багажник!

Мои догадки оправдываются – все разом подумали, что я, движимая перфекционизмом, засунула свой чемодан в багажный отсек и хотела его поправить. Все начинают ойкать и облегчённо вздыхать, а я ещё долго смеюсь, представляя, как кричу на грузчика: «Вы в своём уме, не видите, я тут чемодан поправляю, а вы отсек закрываете!». Меня бы точно лишили премии.

Можно пересчитать по пальцам случаи, когда мне доводилось выполнять рейс в гражданской одежде – это ни с чем несравнимо! Сегодня на рейсе у нас всего семь пассажиров, и, конечно, полному экипажу нечего делать в салоне. Шеф оставляет только двух бортпроводников в форме, остальным велено переодеться в личную одежду и занять любое пассажирское место в салоне. И лететь без дела аж восемь часов до самого Магадана!

Полупустой эконом-класс – это такая редкость, что от необычности ситуации мы битый час скачем по салону и хохочем, пока шеф не дает нам приказ лечь спать до самого прилёта, тем более, что ночь за окном, пассажиры давно спят и мы им мешаем. Мы закутываемся в пледы на задних рядах и мирно засыпаем под гул двигателей. Мне снится зимняя Башкирия, наверное, от того, что в салоне холодно.

Я просыпаюсь при свете первых розоватых лучей, вскакиваю от страха, что проспала подготовку к рациону, потом вспоминаю, что я сегодня не работаю в салоне. Оглядываюсь – все ещё спят. Выдыхаю и укладываюсь обратно, открыв иллюминатор. Внизу сквозь дымчатые облака красуются горы, ребристым узором покрытые снегом. Извилистая река делит на отрезки невысокий молодой лес и высохший берег.

Через час коллеги начинают по очереди вставать и тянуться в стойку, я отправляюсь за ними, и мы устраиваем небывалый совместный завтрак – никогда прежде мне не приходилось спокойно, не спеша, всем экипажем покушать в стойке, да ещё сидя! Мы выпиваем по две кружки чая, едим нежнейшие пирожные с ванильным кремом, доставленные нам из бизнес-класса. В бизнесе должно было лететь три пассажира, но не полетел ни один. Что не так с этим Магаданом?

Перед снижением мы переодеваемся в лётную форму, так положено. Наши семь пассажиров в замешательстве, они и не думали, что мы члены экипажа.

Мы приземляемся на полосу, находящуюся среди гор, на которых всё ещё участками белеет снег. На здании аэропорта красноречиво виднеется надпись: «Магадан приветствует гостей!». Вокруг разруха, по насыпи из гравия выстроена бетонная лестница, ведущая в аэропорт. Желтеют первые нежные цветочки мать-и-мачехи. Кругом стоят грузовики советского образца, судя по облупившейся краске, их никогда не пытались перекрашивать. Один из таких грузовиков сиротливо ждет багаж с нашего рейса, но грузчики будут разочарованы, увидев семь чемоданов.

Гостиница находится прямо за зданием аэропорта, так что мы идём пешком. Кругом уже распустились берёзы, пробилась первая трава. Июнь здесь, видимо, что-то вроде нашего московского апреля. В Башкирии тоже в это время года ещё остаётся снег на горах, он уже рыхлый, крупный, как горох, но издали вполне-таки зимний.

Около гостиницы стоит сильно пошарканный продуктовый магазин «Фермер», он смотрится весьма живописно в сочетании с кустами одуванчиков. Гостиница большая, в несколько этажей, на первом этаже администратор и вход в кафе. Для бортпроводников здесь выделяются четырёхместные номера, и мы с девчонками поднимаемся на четвёртый этаж, чтобы вместе заселиться в номер. В номере две комнаты, в каждой по два человека. В ванной комнате обстановка, как в солдатской казарме, но зато аж две раковины, туалет и душ. Несмотря на долгий перелёт, мы полны сил, ведь почти всю ночь мы спали на борту. Мы по очереди принимаем душ и спускаемся на ужин в кафе. Здесь интересная система питания – на каждого члена экипажа выделяется определённая сумма, которую он может израсходовать в соответствии с меню в течение всей эстафеты. Оставшиеся средства можно взять с собой в виде конфет, шампанского или чего-то ещё из буфета.

Готовят здесь очень вкусно, настоящая домашняя еда, но довольно жирная. После плотного ужина мы собираемся в нашем большом номере всем экипажем и до ночи болтаем о жизни, о работе и обо всём на свете. Ненадолго выходим на улицу прогуляться, посмотреть на величавые горы, виднеющиеся за зелёным лесом.

На следующий день мы как следует отсыпаемся после заезженных всеми нами Анталий, а потом доходим пешком до посёлка Сокол, что в трёх километрах от аэропорта. До самого Магадана здесь пятьдесят километров, и экипаж не намерен тратить время на поездку в город, хотя я бы, конечно, хотела. Население Сокола чуть больше пяти тысяч человек, здания здесь типично советские, зато есть магазины и можно купить чего-нибудь сладкого к чаю.

После вечерних посиделок я устраиваюсь одна на широком подоконнике нашего номера и долго смотрю вдаль. Не всякий смог бы полюбить это место. Не всякому будет понятна прелесть этих одиноких гор, так громко говорящих о вечном. Когда всё вокруг умолкает, становится немного не по себе. Кругом такие просторы, такая необъятная природа, холодные вершины гор… Мы ничтожны здесь, как мыши в своих норах.

Следующим утром мы дружно готовимся к рейсу, в большой ванной комнате не продохнуть от лака для волос и духов, мы делаем макияж, собираем чемоданы и болтаем. После завтрака каждый получает в буфете шоколад, шампанское или конфеты за счёт неиспользованного бюджета на питание. Я беру коробку конфет и пачку чая.

Напоследок мы фотографируемся всем экипажем у входа в гостиницу. Конечно, это замечательное фото на память – мы красивые, только собранные к рейсу, в отглаженной форме, свежие и радостные. К тому же погода просто чудесная, солнечно и тепло. Собственно, всеобщее отвращение к Магадану как к рейсу мне тоже не понятно, как было не понятно с Анадырем. Отличное место для раздумий, тишины, покоя и сна. А в хорошей компании ещё и для задушевных бесед.

Обратно самолёт битком. Судя по всему, желающих улететь из Магадана куда больше, чем наоборот.

09—11 июня 2009 г.

* * *

Ни на секунду не сомневалась, что после эстафеты меня ждёт Анталия. Однако Анталия сегодня не простая, а с присутствием на борту какого-то члена из руководства. Кто именно, нам знать не положено. Просто мы должны быть в сто раз доброжелательнее обычного, чтобы потом не получить выговор из-за жалобы этого высокопоставленного члена. Такое у нас в компании случалось не раз, что на рейсе был кто-то сильно важный, летел молча и ничем себя не выдавал, а после рейса вдруг увольняли шефа или вообще весь экипаж, потому что чем-то не угодили.

Также на борту летят сотрудники службы безопасности, но они тоже не выдают тайны – кто же объект их наблюдения.

На сегодняшнем рейсе я отвечаю за торговлю, при полёте в Анталию это самая глупая обязанность, ведь все, кто хочет что-то купить, купят это в Анталии, либо уже купили в магазине беспошлинной торговли в аэропорту. Обычно я просто прохожу по салону с телегой, два-три раза сообщив пассажирам, что они могут что-либо купить, но никто не реагирует. К тому же время поджимает, и вся эта возня с телегой и товаром меня откровенно напрягает. Но сегодня во время моего выхода один из пассажиров проявляет интерес к украшениям со стразами Сваровски, и мне приходится двадцать минут показывать ему весь имеющийся ассортимент. Командир уже объявляет о снижении, и я начинаю нервничать, ведь мне ещё нужно заполнить бумаги. В итоге этот пассажир покупает серьги для супруги и браслет для мамы. Это обеспечивает мне неплохую премию по прибытию в Домодедово. Может, это и был тот самый высокопоставленный член?

13 июня 2009 г.

Как я потеряла слух

Вторая за этот месяц Варна. На брифинге меня спрашивают о том, какую команду должен сказать по громкой связи командир самолёта при неподготовленной посадке на воду. Надеюсь, мне никогда не придется услышать её вживую, так как после такой команды мы все, скорее всего, умрем. Звучит она так: «Говорит командир, это аварийная посадка, сгруппируйтесь». Больше говорить нет смысла, всё равно никто ничего не успеет. Да и что тут говорить? Удачные приводнения воздушного судна в истории авиации можно пересчитать по пальцам одной руки.

В середине рейса начинается сильная турбулентность, у меня даже падает телега в стойке. Шеф немедленно читает информацию о том, что нужно пристегнуться, и это очень вовремя, так как через полминуты самолёт резко бросает вниз. Раздается дружный хор криков в салоне, женский визг, детский плач! Это самая сильная турбулентность за всё время моей работы! Редко трясёт настолько сильно, что даже экипаж идёт пристегиваться, но сейчас как раз такой случай. Я пытаюсь пробраться к своему креслу, но самолёт снова кидает так, что я отрываюсь от пола сантиметров на десять, а потом резко падаю. Прокатывается новая волна испуганных криков в салоне, а я потираю ушибленное колено и цепляюсь за сидение кресла. Трясучка не прекращается, сильная вибрация проходит по всему фюзеляжу, и снова воздушный прыжок, меня отбрасывает в сторону, но я всё ещё держусь за сидение. Наступает несколько секунд затишья, я успеваю сесть на кресло и пристегнуться пятиточечным ремнем, и тут же самолёт бросает вправо, я ударяюсь рукой о короб для трапа, находящийся в двери. В салоне творится несмолкающая паника, люди крестятся, плачут и пытаются писать смс – наивные, всё равно на такой высоте нет сети. Мельком смотрю на коллегу, сидящего слева от меня – у него разбита бровь, видимо, тоже упал. На очередной воздушной кочке нас подбрасывает с такой силой, что пассажиры подпрыгивают на сидениях, со стороны это смотрится на самом деле страшно. И это ещё Джамбо!! Такой большой и устойчивый, а как бы нас сейчас мотало в 737? Наверное, мы бы уже упали в море. Вдруг я понимаю, что ничего не слышу. Вижу, что рты людей всё ещё открыты, значит, они кричат, но у меня в ушах полная тишина. Поворачиваюсь к коллеге и прошу что-нибудь мне сказать, но не слышу ни своего голоса, ни его ответа. Жестами показываю, что у меня пропал слух, и нас тут же подбрасывает с новой силой. Меня начинает тошнить, и я закрываю глаза. Так проходит ещё десять минут, но я уже не слышу воплей и плача из салона. Открываю глаза от того, что самолёт ощутимо выравнивается. Кажется, всё закончилось. Я вижу шокированных пассажиров, заплаканных детей, но всё это происходит в полной тишине, будто меня поместили в вакуум. Коллега показывает мне, что надо идти проверять салон перед снижением, и я выхожу с подносом конфет.

Мы приземляемся по расписанию. Пассажиры всё ещё плачут и чуть не бегом покидают самолёт. С трапа я вижу, как трое мужчин целуют асфальт. Когда мы заканчиваем досмотр борта, я нахожу шефа и говорю ему, что у меня пропал слух. Я не слышу своих слов, поэтому на всякий случай показываю ему это жестами. Шеф кивает и пишет мне на бумаге: «Работай  стойке, как-нибудь надо долететь домой».

И я работаю весь обратный рейс в кухонной стойке, ошарашенная произошедшим.

По прилету шеф сразу отправляет меня к врачу в службе, и тот выписывает мне направление в медсанчасть на завтра. От рейсов меня сразу отстраняют.

Прихожу домой и ещё долго сижу на диване в темноте. Прислушиваюсь, но нет ни единого звука. Мне страшно…

15 июня 2009 г.

* * *

Помимо всего прочего у меня поднимается температура, и я отправляюсь с уймой своих проблем в санчасть. Меня осматривают, отправляют на проверку слуха и выписывают больничный. Придётся немного отдохнуть от Анталий.

Мне выписывают лечение, и я возвращаюсь домой. Нарине страшно боится заразиться от меня и откровенно радуется, получив наряд в эстафету на Гоа. Я не знаю, есть ли у неё основания бояться, может, температура – это просто дополнительный симптом от происшествия с ушами, но всё же рада, что она улетает. Вдруг я и правда заразна? Остаюсь дома одна, пью литрами чай, сплю и даже немного радуюсь возможности побыть в одиночестве. Слух не возвращается, и временами я откровенно паникую.

16 июня 2009 г.

* * *

Вот уже три дня я прохожу лечение, в том числе физиотерапию. Врач говорит, что уже должны быть улучшения, но я всё ещё ничего не слышу. Тогда он отправляет меня на повторную проверку слуха – подозревает, что во время турбулентности могли лопнуть барабанные перепонки. Меня ещё раз проверяют вдоль и поперёк – перепонки целы. Но на проверке слуха врач грустно пишет мне на бумаге о том, что у меня какое-то костное изменение слуха и возможно он уже не восстановится. По коже бегут мурашки. За эти три дня у меня уже случались приступы паники от этой звенящей тишины в ушах. Я не смогу жить так постоянно!

Выхожу в коридор и начинаю плакать. Неужели вот так всё закончится?! Пишу маме длинное смс и плачу ещё сильнее. Наверное, она сейчас тоже будет плакать.

19 июня 2009 г.

* * *

Просыпаюсь от звонка в дверь. Встаю и, шаркая тапочками, иду открывать. Постойте, звонок в дверь?! Я слышу его!! Открываю дверь – это Нарине, я от радости обнимаю её и говорю: «Скажи что-нибудь!», она ошарашенно говорит: «Привет, ты чего?». Я улыбаюсь потому, что слышу её. Туманно и далеко, но слышу, как будто из-под воды. Значит, не всё потеряно!

20 июня 2009 г.

* * *

Мне становится гораздо лучше, температура падает, но слух всё ещё слабый. Тем не менее, сегодня мы вместе с Катей и Вовой идём на рок-концерт в одном из московских клубов в центре Москвы. Ну а чем ещё заняться на больничном?

Ночевать я остаюсь в Москве у Кати с Вовой. Утром, как обычно, встаю раньше всех и еду на Красную Площадь. Эдакая привилегия жителей столицы – можно просто проснуться и поехать на Красную Площадь. Там я захожу в Казанский Собор, скоро начнётся служба. Нет, я не буду стоять на службе, я хочу как раз таки успеть постоять в тишине до её начала. Но люди уже начинают приходить, ставить свечи, толкаться и мешать мне думать. Вот вечно так.

21 июня 2009 г.

* * *

На очередном осмотре врач довольно улыбается: «Я рада, что слух у вас восстанавливается! Только вот левое ухо мне всё равно не нравится. На нём показатели гораздо хуже, но посмотрим, как будет развиваться процесс». Для меня главное, что я вообще слышу, я больше не просыпаюсь в холодном поту от звона и давления в ушах, такого никому не пожелаешь.

25 июня 2009 г.

* * *

* * *

Врач выписывает меня на работу, несмотря на лишь частично восстановившийся слух в левом ухе. Правое ухо слышит нормально, а левое все еще как из-под трех тонн воды. Но врач говорит, что, возможно, это уже никогда не пройдет.

28 июня 2009 г.

* * *

Почему-то даже после закрытия больничного меня не назначают ни в один рейс ещё целых три дня. Итак, вторая половина июня у меня совершенно пустая, не хочу даже думать, какую получу зарплату.

Сегодня летим в Хургаду. Рейс дневной туда и обратно. Салон полный, среди пассажиров в этот раз аж четыре младенца – зачем тащить их в Египет?! Для одного из них я достаю специальную люльку, которая крепится к стенке средней кухонной стойки. Получается очень удобно, ребенок спит в подвесной люльке рядом с креслом своей мамы.

Мы прибываем в Хургаду в самую жару. Хорошо, что я сегодня не за груз-багаж. Местные мужчины из службы уборки разглядывают нас и что-то говорят на своём языке. Женщины в Египте не работают, их задача – это дети и домашний очаг. А их мужья делают все, чтобы прокормить семью, как правило, многочисленную. И вот, кто-то из них убирает самолёт, кто-то загружает чемоданы, кто-то считает бортовое питание. Вообще, мне кажется, в этом есть несомненно правильная идея. Женщина не должна думать, на что жить и кормить семью. В России многие мужчины так не считают, и это печально…

01 июля 2009 г.

Дальневосточная грусть

Не хочу никуда лететь. Кое-как удалось оторвать голову от подушки, но зачем? Опять сотни незнакомых лиц. Остаться бы на целые сутки дома, ничего не делать, абсолютно ничего! Не гладить форму, не делать макияж, как у куклы Барби, не цементировать причёску лаком… Как я устала. Сняться с рейса просто потому, что «не хочу», не выйдет. И я ною, страдаю, крашу ногти, лениво перемещаюсь по дому в поисках невидимок для причёски. Но нет, мне не избежать своей участи – меня ждёт Хабаровск. Как же себя пересилить и начать радоваться, я ведь так люблю Хабаровск. Может, это угнетённое состояние от того, что я почти ничего не слышу одним ухом? В голове тяжесть от этого, будто что-то давит. Или от того, что спустя полгода шрам на лбу не становится светлее и рдеет как знамя, делая мое лицо ещё более строгим и неприветливым? Я люблю работу, правда. Я люблю Хабаровск, люблю самолёты, даже людей люблю. Но как полюбить своё лицо с этим неказистым шрамом и привыкнуть к плохому слуху?

Мы прилетаем в Хабаровск по расписанию, без приключений. В гостинице тихо, давно уснули даже самые неуёмные гуляки. Бар закрылся, утих пьяный смех постояльцев. А мне так и не удалось уснуть, хотя я не спала уже больше суток. Ничего не помогает выкарабкаться из этого гнусного состояния уныния, оно съедает меня, обволакивает невидимым мыльным пузырём, из которого невозможно выбраться, в котором нечем дышать. Даже не знаю, что сильнее – чувство жалости к себе или чувство полного бессилия. Как вообще могут люди спать, когда рядом бродит такое всепоглощающее страдание в виде меня? Плакать в номере неудобно, разбужу соседку. В коридоре гостиницы тоже не место, вдруг кто-то проснётся и задаст мне трёпку за испорченный предполётный отдых. Остается только одно – всё понимающий Амур. До него пять минут ходьбы, и я бесшумными шагами направляюсь к выходу по широкой лестнице. На улице свежо, пахнет сырой травой, кеды быстро промокают от прохладной росы, поют ранние птички, жалобно мяукает кошка неподалеку. Небо ещё только слегка запестрело слабо-серыми пятнами, намекая на близящийся рассвет. На сердце ещё тяжелее от этого томительного ожидания нового дня. И ведь ни одного человека рядом, ни одной живой души, ни движения! Как ценна иногда человеческая жизнь – любая. И как просто оказаться в полном одиночестве посреди сотен людей, рядом с целым огромным спящим городом. Это чувство дикого одиночества такое невыносимое, кажется, что душа сворачивается в маленький напряжённый комок боли, от которой нельзя избавиться.

На берегу лежит старое дерево, наверное, сваленное однажды ураганом. Видимо, его не стали убирать, потому что оно так живописно дополняет картину. На горизонте заблистала тонкая полосочка розового рассвета, замерцал тёплый свет вдали. И тут я уже не могу сдержаться, слёзы льются ручьем, к безмерной боли одиночества добавляются воспоминания обо всех грустных событиях моей жизни, скатываясь в огромный жуткий ком, задавливающий меня своей тяжестью, как асфальтоукладочный каток. Вспоминается, как Рамиля ушла из колледжа на втором курсе, и я осталась совсем одна, я так привыкла, что мы всё время проводили вместе. Тогда, в 15 лет это было трагедией мирового масштаба. Вспоминается, как в третьем классе я целый год прожила в башкирской глуши без родителей, как невероятно далеко они были от нас с сестрой, и только посылки напоминали, что нас ещё помнят. А ещё страшная боль от острого аппендицита в 10 лет, когда мне казалось, что я умираю, прижав любимую игрушку, я ни на что не надеялась. Также не надеюсь и сейчас. Эта боль так похожа на ту, далекую, из прошлого, но так необъяснима теперь. Откуда вообще она взялась?

Амур отвечает мне лёгкими покачиваниями прохладной утренней воды, словно пытаясь меня успокоить. А я даже не знаю, что меня может успокоить. Может быть, мысли о том, что никто не ждёт меня там, в далекой Москве? Что вообще меня ждёт, очередная Анталия? Стирка формы, вязкий сон без сновидений, чемодан, дорога, самолёт. От этой никчёмности некуда деваться, она уничтожает меня изнутри. Не знаю, что не так с моей жизнью. Разве не к этому я шла?

Уже совсем рассвело. Пора собираться. Я должна лететь.

03—05 июля 2009 г.

* * *

По прилёту встречаюсь с Элианой, и мы несколько часов бродим по лесу за городком. Мне сложно объяснить, что не так. Просто накопилось всё – усталость, проблемы со здоровьем, раздражение, постоянный контроль, неизвестность. Мы как в армии, ни шагу в сторону. Только ей я могу сказать, как устала от всего этого. От пассажиров, от скандалов, от недосыпа, от явок в три утра, от порванных об телеги колготок, неудобных форменных туфель… Я сама к этому шла, я не имею права быть недовольной. Она понимает меня, и мне становится легче. Я пытаюсь в сотый раз влюбиться в свою работу, закрыть глаза на всё и не поддаваться на уловки разума. У меня отличная жизнь сейчас. Хоть я теперь почти не слышу одним ухом. Всё будет хорошо.

06 июля 2009 г.

Анапа

Вечером отправляюсь в аэропорт, чтобы «слетать в Подмосковье» – так мы называем короткие рейсы, занимающие два-три часа туда-обратно, всё равно, что съездить в Подмосковье. Ещё кто-то называет такие рейсы «противозачаточными», так как за короткое время приходится перенести два взлёта и две посадки, а это оказывает большое давление на внутренние органы, особенно на хрупкие женские. Я слышала, что многие стюардессы потом долго не могут родить ребёнка. Да что там ребёнка, с этой работой и личную жизнь-то не устроишь. Тут я не беру в расчёт тех, кто именно с этой целью решил идти летать – кто ищет, тот всегда найдет. Но тот, кто пошёл летать ради того, чтобы летать – обречён на одиночество.

Как-то меня пригласил на свидание один пассажир на рейсе из Франкфурта, но когда я вкратце объяснила, что даже запланируй я это событие за месяц вперёд, оно может не состояться, он передумал. Хотя передумал он, может быть, не столько от этой информации, сколько от моего холодного официального тона. Мне всегда казалось, что мужчины, которые мечтают встречаться со стюардессами, хотят этого только для того, чтобы говорить друзьям: «Я встречаюсь со стюардессой». Неужели я пойду на свидание с кем-то, кто выпил последний стакан томатного сока или съел последнюю порцию куриного филе, обеспечив тем самым скандал в задних рядах?

Сегодня мы летим в Анапу. Как мне хочется побывать там, где хоть раз в жизни, наверное, отдыхал каждый россиянин, кроме меня. Но нет, у меня будет, как обычно, только 3—4 минуты свободных минуты на трапе в ожидании пассажиров.

Чувствую я себя неважно, поспать днём не удалось, а вернусь я уже ближе к часу ночи. Состояние раздавленное, но настроение спокойное и размеренное. Невзирая ни на что, я люблю свою работу, и я буду её летать. Это будет хороший рейс, я уверена.

Борт почти полный, но пассажиры спокойные и доброжелательные. В Анапе я спускаюсь первая под борт, чтобы сдать груз-багаж. Сейчас прекрасное время суток, вечер только начинается. Здесь пахнет теплом, уютом, спокойствием, неторопливостью. Сегодня у меня целых тридцать минут под бортом с видом на густые макушки деревьев, розово-молочные облака, с запахом тёплого Чёрного моря, что-то родное, давно забытое, хоть и совсем не знакомое. Хотелось бы мне однажды прилететь сюда отдыхать. Собственно, вот они, нормальные россияне, уже отдохнувшие здесь, направляются к нашему самолёту. Редкий случай, когда они не вызывают у меня негативных эмоций ещё на расстоянии.

На обратном рейсе у нас всего сорок пассажиров, и можно не торопясь ехать по салону с телегами, несмотря на маленькую продолжительность полёта. После стоянки на морском воздухе меня совершенно раздобрило, и я улыбаюсь всем подряд. Пассажиры тоже на удивление милые, одна из них даже дарит мне магнит с надписью «Анапа». Можно считать, я там побывала.

Дома среди ночи я просыпаюсь от того, что мне жарко, невыносимо жарко. Выбравшись из-под одеяла, я понимаю, что в комнате прохладно, а значит, меня жарит изнутри. Ну конечно – градусник показывает 39,2. Видимо, меня всё же продуло под бортом, хотя ветер казался таким тёплым.

Следующие шесть дней я провожу дома, на больничном, без конца утирая сопливый нос и выпивая литры горячего молока с мёдом и сливочным маслом. В детстве болеть было интереснее, когда мама приносила лекарства прямо в постель, и можно было страдать, не отвлекаясь на собственное обслуживание. А теперь всё приходится делать самой, и болезнь утратила свое зыбкое очарование. И уж тем более второй раз подряд.

08 июля 2009 г.

Прогулка в Хитроу

После болезни я снова прохожу медосмотр, расписываюсь в журнале нововведений и получаю допуск к полётам, хотя делала всё это пару недель назад. Итак, снова погружаюсь в лётную жизнь.

Лондон – рейс высокого класса. На него загружается даже вино и коньяк для пассажиров эконом-класса. Часто можно встретить пассажиров всех европейских национальностей, иногда даже евреев, турков и казахов. Это отличный рейс для практики английского, и я всегда с радостью им пользуюсь.

В аэропорту у нас целых три часа стоянки, и лётчики собираются пройтись по аэропорту – оказывается, можно без визы пройти в аэропорт по ID-карте члена экипажа и погулять по «стерильной зоне». У меня в стойке уже всё готово к обратному рейсу, и шеф решает отпустить меня с ними. Я в Лондоне!

Мы бродим по огромному современному аэропорту с множеством магазинов, кафе и сувенирных лавочек. Лётчики покупают элитный алкоголь на подарки, духи для жён, шоколад, магниты и даже дорогие кожаные ремни. У меня с собой нет долларов, только карта, на которой жалкая зарплата, полученная после половины месяца, проведённого на больничном. Поэтому я беру только пару плиток шоколада и открытки.

Мы возвращаемся в Москву в два часа ночи. Вроде даже удобно – хотя бы остаток ночи можно поспать в своей кровати. Но вот опять тратиться на такси, при моём-то финансовом положении… А оставаться в гостинице не хочется. Пока я стою в раздумьях около трапа, молоденький командир подходит ко мне и спрашивает: «Тебе не в Авиагородок? Я на машине, могу подвезти». Вот это удача! Он довозит меня до самого дома и интеллигентно прощается, помогая выйти из машины. Всё-таки лётчики Боинга 737 самые приятные. Ещё не испорченные своим высоким положением. Меня подвёз настоящий командир!

Помню, на обучении один инструктор нам говорил: «Вот представьте, едете вы в электричке или автобусе, люди едут на работу, с работы, уставшие, замученные, безрадостные. А вы только что из Лондона! И даже из последних сил будете улыбаться». Лондон. Если бы мне кто-то сказал пару лет назад, что я там побываю, я бы не поверила.

Немного стою у подъезда, с закрытыми глазами дыша тёплым ночным воздухом, и отправляюсь домой спать.

15 июля 2009 г.

* * *

Удивительно, но этим летом у меня шикарное разнообразие летних рейсов. В прошлом году это были сплошные Анталии! И вот этим солнечным утром мы отправляемся на Кипр.

Сегодня с нами на рейсе один из самых лояльных инструкторов авиакомпании, его зовут Михаил. Ещё ни разу я не видела и даже не слышала от других, чтобы он кого-то пытался завалить. Конечно, он не допустит к рейсу человека, не знающего основ, но и специально ставить палки в колёса не станет. У Михаила сегодня пятеро стажёров, всех надо опросить и всем дать попробовать открыть и закрыть дверь, пока мы на стоянке. На Джамбо это особенно опасно, если упасть с такой высоты, обратно можно лететь завёрнутым в полиэтилен. При закрытии пятой двери нужно быть предельно внимательным и аккуратным, так как к хвосту фюзеляж сужается, и для застопоривания двери нужно чуть не на половину туловища вылезть наружу. На занятиях нам говорили, что в частности и для этого бортпроводник всегда должен носить ремень – чтобы при открытии и закрытии пятых дверей другой бортпроводник держал коллегу за ремень. Возможно, в этом был бы какой-то смысл, если бы форменные ремни были надёжными. Но в новой форме они чисто декоративные.

19 июля 2009 г.

Не летнее лето Анадыря

Когда я впервые слетала в Анадырь, я сразу по возвращении сделала запись в книге пожеланий бортпроводников – «Прошу запланировать меня на рейс в Анадырь». Видимо, планировщики решили, что я пошутила, либо, что я ненормальная, и больше меня туда не ставили. Но вот, спустя год с лишним, это случилось снова – по их недосмотру или по чистой случайности. Анадырь! Сейчас там, наверное, единственный месяц лета, и можно не брать с собой зимнее пальто.

Во время рейса я работаю в «аппендиксе» – так мы называем часть салона экономического класса, которая находится между бизнес-классом и второй буфетно-кухонной стойкой. Этот «аппендикс» есть всего на нескольких самолётах нашей компании, то есть его наличие – это скорее исключение. Работать там неприятно по двум причинам – во-первых, нужно катить телегу через весь салон эконом-класса, переезжать через порог во вторую стойку, потом ещё один порог при входе в «аппендикс» и ехать через всю его длину. Ехать приходится долго, и по пути обязательно что-нибудь падает с телеги при переездах порогов. Кто-нибудь начинает возмущаться «почему так долго» или что на него упали салфетки. А во-вторых, если закончится чай, кофе или сок, то стандартный приём связи со стойкой не всегда работает. Для этого нужно нажать кнопку вызова бортпроводника на том ряду, где сейчас находишься, и когда бортпроводник, работающий в стойке, выглянет в салон, нужно помахать ему тем, что закончилось. Если закончился чай – помахать чайником, если кофе – кофейником, если лимоны – тарелкой из-под них и так далее. А вот если махать из «аппендикса», то бортпроводник из стойки, скорее всего, ничего не увидит. Тогда остаётся два варианта – пройти всего пару метров до бизнес-класса и позвонить оттуда, но этого нельзя делать по двум причинам: нельзя оставлять телегу без присмотра, так как она может покатиться и кого-нибудь убить, и нельзя заходить в бизнес-класс без звонка по интерфону, ведь там сейчас идёт обслуживание, и я могу помешать. Второй вариант – дойти до стойки, отделяющей «аппендикс» и эконом-класс, и позвонить оттуда. Но этого нельзя делать по двум причинам: нельзя оставлять телегу без присмотра и нельзя перелезть через телегу, чтобы попасть туда. Остаётся два выхода: ехать во вторую стойку вместе с телегой под крики пассажиров «Вы куда, мне ещё ничего не дали!», либо надеяться, что бортпроводник в стойке догадается, что в «аппендиксе» что-то закончилось и пошлёт ко мне кого-то из коллег на разведку. Собственно, вот минусы работы в «аппендиксе». Но есть и плюсы! Там меньше пассажирских рядов, и они отделены от эконом-класса шторкой, через которую почти не видно пассажиров, сидящих там. Пока бортпроводник находится в салоне с телегой – сотни глаз пожирают его с волнением из-за того, что скоро им предстоит выбрать тон общения с ним (быть милым или нахамить), сформулировать, что они хотят, и потому что просто очень что-то хотят. А ещё в «аппендиксе» не такое яркое освещение, и это действует успокаивающе. Ну и последний плюс – если у меня закончится томатный сок, я могу его тихонько взять из запасной телеги с соками бизнес-класса, они как раз стоят во второй стойке. Всё равно их никогда не выпивают.

Кроме того, в рейсе я отвечаю за груз-багаж. После приземления гораздо лучше стоять с пачкой документов в руках и в сигнальном жилете во второй стойке, чем протискиваться из третьей стойки через весь салон. Оттуда идти вперёд надо сразу после посадки, иначе пассажиры начнут вставать с мест, тогда уж точно не успеешь спуститься под борт первой и получишь выговор. А тут – знай себе стой перед дверью и разгоняй по местам пассажиров, повскакивавших с мест раньше времени.

И как мне могло прийти в голову, что в июле я могу обойтись в Анадыре без зимнего пальто? Под бортом меня чуть не сдувает с ног холодный чукотский ветер, форменного пиджака тут точно недостаточно.

На этот раз экипаж селят в новую гостиницу в посёлке Угольные Копи. Она забавная, с зелёными непрозрачными стёклами и на открытых сваях, будто избушка на курьих ножках. Но внутри довольно уютно, хотя в номере кровати стоят чуть не впритык друг к другу, и между ними кое-как втиснут телевизор. В нашем крохотном номере всего одно окно, и оно в потолке, когда на крышу садятся жирные бакланы, раздаётся пронзительный скрип когтей об стекло. Со мной в номере живёт еврейская девушка по имени Стелла, с длинными вьющимися волосами и не особо выраженным желанием общаться. Чаще всего мы просто спим или молча читаем в своих кроватях. Когда спать больше нет сил, мы выбираемся наружу.

Рядом с гостиницей находится продуктовый магазин, где мы не без удивления обнаруживаем карбонат 2007-го года производства, щедро покрытый зелёной плесенью. Пожалуй, я лучше поем свои ржаные лепёшки и овсяную кашу из пакетика.

Мы находим местное почтовое отделение, и я отправляю себе в конверте чек от покупки конверта – ну надо же на чём-то написать себе привет с Чукотки, а открыток в этом отделении нет. Стелла явно не разделяет моей романтичной увлеченности подобными письмами, но какая разница! Зато мне будет что перебирать дряблыми руками в старости, и рыдать от ностальгии.

Рядом находится разноцветная школа-сад «Снежинка». Видимо, здесь нет необходимости строить два разных здания для этих целей. Мы прогуливаемся до магазина с заманчивым названием «Станем друзьями», где тоже нет ничего непросроченного, и возвращаемся в гостиницу погреться. В номере мы выпиваем по литру горячего чая, кутаемся во все скудные запасы одежды, которые прихватили с собой – джинсы, футболки, олимпийки и даже форменный платок, и отправляемся на прогулку в аэропорт.

Страницы: «« « 345678910 » »»