Сидни Шелдон. Интриганка-2 Бэгшоу Тилли

Глава 19

Южная Африка. Пятью годами раньше, 2000 г.

Кейптаун не был похож ни на один город, увиденный прежде Гейбом.

После двенадцатичасового полета в экономклассе на борту лайнера SAA[27], превратившегося в нечто вроде циркового представления (представьте только: семья из одиннадцати человек пытается пронести на борт клетку с живыми курами в качестве ручной клади, а несколько взрослых спят прямо в проходах), Гейб с покрасневшими от усталости глазами оказался в зале для прилетевших пассажиров, чтобы начать новое тысячелетие не просто на новом континенте, но и в новом мире. Аэропорт, подобно муравейнику, буквально кишел людьми всех рас и национальностей. Мужчины в традиционных африканских одеяниях, женщины, несущие на головах стопки разноцветных одеял или кувшины, азиатские бизнесмены в деловых костюмах, полуголые ребятишки, бегающие вокруг багажного конвейера наперегонки с американскими детьми в одежде от Ральфа Лорена, приехавшими вместе с родителями весело отпраздновать миллениум.

Неприятная, кислая вонь немытых потных тел перебивалась сладким запахом кокосового масла, дорогого парфюма и восхитительным ароматом жареных бурворс – традиционных кейптаунских колбасок с прилавков уличных торговцев. Все чувства Гейба подвергались одновременной и жестокой атаке.

Интересно, испытывал ли то же самое Джейми Макгрегор много лет назад, когда сошел с корабля «Уолмер Касл» и попал в царство незнакомых звуков, запахов и пейзажей?

Подобно Джейми, Гейб ни разу не уезжал так далеко от дома, если не считать выходных, проведенных на острове Малл, когда ему было восемь, и поездки в Лондон. Но и он, как Джейми, приехал в Южную Африку, чтобы разбогатеть. Оба были полны решимости полюбить эту страну. Сделать ее своим домом.

Скоро звуки, запахи и зрелища станут для него родными. Ведь Африка у него в крови!

– Ненавижу гребаную Африку! Хочу домой!

Гейб тупо смотрел в пустоту, скорчившись на высоком стуле у стойки ирландского бара в Кэмпс-Бэй. Похоже, теперь ирландские бары можно найти даже на луне!

Он пробыл в Кейптауне неделю и за это время успел многое пережить: его ограбили, под дулом пистолета отобрав бумажник и паспорт, он подхватил таинственную желудочную инфекцию, каждую ночь бросавшую его на колени перед унитазом, а все попытки снять жилье закончились неудачей. К тому же каждый дюйм его белой шотландской кожи был покрыт волдырями от укусов комаров величиной с небольшую летучую мышь.

– Почему же не уедешь?

Гейб поднял глаза. Девушка была американкой. Брюнеткой с веселыми зелеными глазами и роскошным женственным телом, от которого Гейб не мог отвести глаз. После восьмилетнего заключения он еще больше стал ценить женские формы, а фигуру этой девушки можно было смело назвать исключительной.

Она называла себя Руби.

– Почему же ты не уедешь? – повторила она.

– Не могу.

Гейб надеялся, что не слишком явно покраснел. Иисусе, она великолепна!

– Я только что прилетел. И не могу вернуться, пока не разбогатею настолько, что смогу раздать долги.

– Значит, ты не богат?

– Пока нет.

– Почему же ненавидишь Африку?

– Сколько вы здесь пробыли? – Гейб взглянул в глаза Руби и решил, что ненавидит Африку куда меньше, чем две минуты назад. – Позвольте купить вам выпивку, и я все расскажу.

Они проболтали больше часа. Руби была из Висконсина и приехала в Кейптаун десять лет назад, подписав контракт с модельным агентством.

– Десять лет назад? Сколько же вам было тогда? Шесть?

Руби улыбнулась:

– Мне было тринадцать. Но я оставила этот бизнес в семнадцать.

– Почему?

– Слишком стара.

Гейб разразился смехом.

– И слишком мала ростом. В семнадцать перестаешь расти.

Гейб посмотрел на ее необыкновенно длинные ноги.

– Знаете, я видел профессионалов Национальной баскетбольной лиги, которые были куда ниже вас. Черт, да здесь некоторые многоквартирные дома вам по пояс!

Руби усмехнулась, и этот низкий, гортанный смешок так подействовал на Гейба, что ему захотелось сорвать с нее одежду и повалить на пол. Он рассказал ей свою историю, опустив ту часть пребывания в Лондоне, когда он жил за счет стареющих женщин. Нет необходимости окончательно себя разоблачать.

Но все остальное было правдой: пристрастие к наркотикам, тюрьма, Маршалл Грешем, его семья, связь с Южной Африкой.

– Вы родственник того самого Джейми Макгрегора? «Крюгер-Брент»? Вы меня не дурачите?

– Клянусь жизнью собственной матери! Но не обольщайтесь, я не из Блэкуэллов. Моя семья – нищие. Поэтому я приехал сюда, чтобы попытаться сколотить состояние.

Гейб пояснил, что решил добиться успеха в торговле недвижимостью.

– Знаете, наверное, я смогу вам помочь. Мой друг Листер – строитель во Франшеке. Правда, еще не развернулся, но я знаю, что он ищет партнера.

Глаза Гейба возбужденно горели.

Наконец-то!

Первый контакт!

Начало!

Рука Руби легла на его ногу. Взгляд не отрывался от бугра в его брюках.

Щеки Гейба вспыхнули.

– Извините. Столько времени прошло…

Руби широко улыбнулась. Он еще красивее, когда волнуется!

– Совершенно ни к чему извиняться, – отмахнулась она, допивая пиво. – Давай пойдем в постель.

Гейб жил с Руби полгода, самые счастливые полгода в его жизни. Руби познакомила его со своим другом, Дамианом Листером, местным архитектором, переквалифицировавшимся в застройщика, и мужчины мгновенно поладили. Дамиан, тощий парень с большим носом и кадыком, напоминал Гейбу оживший рисунок доктора Сьюза[28].

К счастью для Гейба, Дамиан оказался поклонником американского футбола, что помогло сломать первый лед знакомства. Они долго толковали о том, как плохо играла команда «Селтик» в этом сезоне и заслуживает ли Эшли Коул места в «Арсенале», и сами не заметили, как подружились.

Оказалось, что Пол, брат Дамиана отсидел пять лет за растрату, поэтому тот вполне спокойно воспринял известие о тюремном прошлом Гейба.

– Все мы делаем ошибки. Главное – на них учиться. Ты, похоже, так и поступил.

Дамиан Листер строил новый жилой район во Франшеке, городе, входившем в популярный «винный» туристический маршрут и находившемся в часе езды от Кейптауна. Он уже заработал неплохие деньги на подобных инвестициях в Стелленбоше и Белвилле, небольших городках неподалеку от Кейптауна.

– Моя проблема – чертовы банки, понимаешь? Курс ранда растет, но они по-прежнему очень неохотно дают кредиты, даже людям с такой репутацией, как у меня.

– Почему бы не обратиться в зарубежные банки? – спросил Гейб. – Уверен, что американцы согласятся тебя финансировать.

– Возможно, ты прав, – согласился Дамиан. – Но я предпочитаю иметь партнера. Такого, кому можно доверять. Такого, кто не подставит подножку, как только черные снова станут выпендриваться, в очередной раз подрывая экономику.

Единственным недостатком Дамиана были его расистские убеждения. Гейб относил их за счет недостатка культуры и воспитания. Невозможно разом стереть вековые предрассудки.

Кроме того, Гейбу очень повезло, что Дамиану понадобился партнер. При его знании местных обычаев и связях Гейбу удастся вернуть деньги Маршаллу скорее, чем он ожидал.

Гейб все дни проводил во Франшеке, на строительстве, пока Дамиан, сидя в кейптаунском офисе, занимался финансами. Гейбу нравилось видеть, как продвигаются дела. Он ласково гладил кирпичи и мешки с цементом, которые должны принести ему состояние. Маршалл многому успел его научить, но это были книжные знания. А тут реальное дело. И сознание этого наполняло Гейба восторгом почти таким же сильным, как героиновый кайф.

По вечерам он возвращался к Руби. Она готовила что-нибудь попроще: стейк и салат или запеченную в духовке рыбу с маленькими жареными картофелинами – и они ужинали на террасе ее уютной квартиры, выходившей окнами на океан.

После бокала-другого капского вина, обычно «стелленбоша», они часами разговаривали о своей жизни, надеждах и мечтах. Но Руби почти ничего не рассказывала о прошлом и своей семье, рисуя и то и другое широкими мазками. Уже через несколько недель Гейб сообразил, что, несмотря на все задушевные беседы, он понятия не имеет, как проводит время Руби, оставаясь одна. Она была арт-дилером и поговаривала о том, что мечтает когда-нибудь открыть галерею в Испании. Но Гейб никогда не видел в доме ни одной картины. Не слышал, как она звонит по делам. Когда же Гейб попытался выведать подробности, Руби рассмеялась и спросила:

– Какая разница? Я живу одной минутой. Этой минутой. Когда мы вместе – это главное. Это ключ к любому счастью.

Занимаясь с ней любовью на пляже, под звездами, Гейб начинал этому верить. Подумаешь, что такого, если он не знает, какие галереи она представляет или как звали ее первую собаку? Она преобразила для него Южную Африку из кошмара в мечту. Он должен быть благодарен, а не засыпать ее вопросами.

Час пути от Кейптауна во Франшек стал лучшей частью дня Гейба. Пробираясь через горы и виноградники в своем древнем «фиате пунто» (преисполнившись решимости не тратить лишнего пенни из денег Маршалла, Гейб купил самую дешевую машину, которую только мог найти), он вздыхал от счастья: уж очень трогали его поразительно красивые пейзажи. Название «Франшек» означает «французский угол». Здесь, на крутых склонах, свыше трехсот лет назад селились, изгнанные с родины французские гугеноты. С собой они привезли свою культуру и кухню, которыми до сих пор славится город.

Будучи шотландцем, Гейб мало что понимал в их культуре и кухне, но все же чувствовал симпатию к гугенотам. Подобно ему, они были изгоями и явились сюда, в эту незнакомую далекую страну, чтобы начать новую жизнь. Когда наступало время ленча, Гейб чаще всего садился и ел свой сандвич у памятника гугенотам на вершине горы. Главная улица была застроена уютными кафешками и ресторанчиками, предлагавшими лучшую в стране еду, но Гейб всегда приносил ленч с собой. Пока он не выплатит все долги Маршаллу, Клер, Фрейзеру, у него нет права роскошествовать.

Этим утром он, как всегда, припарковал машину в начале Главной улицы и прошагал шесть кварталов до стройки. Они возводили восемь уютных домов в стиле ранчо, с бассейнами и газонами на задних дворах. Гейб и сам хотел бы расти в таком.

Он понимал, что глупо чувствовать привязанность к деловому предприятию. Но теперь, когда дома начинали обретать форму, он втайне гордился совместным с Листером созданием. И представлял семьи, которые будут жить здесь, защищенные великолепными домами и надежными стенами, которые построил Гейб.

Он искренне надеялся, что они будут счастливы.

Завернув за угол, Гейб остановился и растерялся – он не верил собственным глазам. Стройка опустела. То, что должно было напоминать муравейник: люди, дрели, бетономешалки, грузовики со щебнем, пробирающиеся в летней грязи, – превратилось в пустыню. И дело не в том, что никто не работал. Все оборудование исчезло. Вместе с грудами песка и кирпичей. Даже офис десятника был разобран. Остались только восемь недостроенных остовов зданий, балки которых, словно руки мертвецов, беспомощно тянулись к голубому африканскому небу.

В первый момент Гейб подумал, что их ограбили, и немедленно вытащил из кармана мобильник, но вспомнил, что он разряжен. Нужно позвонить Дамиану. И в полицию.

Добежав до ближайшего дома, задыхающийся Гейб постучал в дверь. Открыла женщина в халате.

– Простите, что так рано вас потревожил. Но нельзя ли воспользоваться вашим телефоном? Дело очень срочное.

Женщина средних лет, с короткими, вытравленными перекисью волосами и лицом, измученным домашними заботами, оглядела расстроенного Адониса, возникшего на ее крыльце, и прокляла себя за то, что не успела накраситься.

Пригладив волосы и втянув живот, она пригласила Гейба войти.

– Я, кажется, вас знаю. Видела на стройке. Вы – прораб домов Листера.

Гейб рассеянно кивнул, ища глазами телефон.

– Боюсь, нас ограбили. Вынесли все, до последнего кирпича.

Женщина с любопытством уставилась на него.

– Но это были ваши парни, – удивилась она. – Мне показалось очень странным, что они явились на работу в воскресенье.

– Мои парни были здесь вчера?

– Да, на рассвете, с целой колонной грузовиков. Мой муж вышел, чтобы пожаловаться на шум. Но десятник сказал, что вы и ваш партнер обанкротились и покинули город. Остались должны им жалованье за шесть недель, поэтому они забирают все, что могут унести, и тоже сматываются.

У Гейба подкосились ноги. Он плюхнулся в стоявшее рядом кресло и попытался обдумать ситуацию. Почему тут вообразили, что наниматели обанкротились? И почему десятник Джонас не позвонил ему?

Но тут он вспомнил, что телефон разрядился. Он был недоступен весь уик-энд. Руби убедила его выйти в море и оставить телефон дома. Сказала, что они будут только вдвоем и что нужно наслаждаться моментом. И они наслаждались. Плавали, ловили рыбу, занимались любовью. Это был волшебный уик-энд.

Гейб стал звонить в офис Дамиана. Возможно, произошло ужасное недоразумение.

После шести звонков послышался механический голос автоответчика:

– Номер, по которому вы звоните, отключен…

Теряя силы от паники, Гейб позвонил Дамиану на сотовый, и ему сообщили, что такого номера не существует. Тогда он набрал квартиру Руби, в надежде услышать ее. Руби не оказалось дома. Он представил их белый радиотелефон на журнальном столике, одиноко звонивший в пустой гостиной, и неожиданно ощутил непонятную грусть.

Мобильник Руби тоже был отключен. Не зная, что еще сделать, Гейб наконец связался с полицией.

– Я говорю с Гейбриелом Макгрегором? – Голос дежурного звучал взволнованно, почти недоверчиво, словно Гейб был своего рода знаменитостью.

– Да, я же сказал. Звоню из дома, того, что напротив стройки. Меня ограбили, мой партнер, похоже, пропал…

– Оставайтесь на месте, мистер Макгрегор. Обещаю, что сейчас за вами приедут.

Пока Гейб звонил, хозяйка успела накрасить губы и переодеться в полинявшие джинсовые шорты и розовую майку с эмблемой пива «Лаббатс», открывавшую грудь чуть ли не до самых сосков. И даже заварила сладкого горячего чаю, который Гейб рассеянно выпил.

Казалось, прошла вечность, прежде чем в дверь позвонили.

– Это полиция! – воскликнула женщина.

– Слава Богу.

Гейб поднялся. В гостиную вошли четверо полицейских.

Он протянул руку.

– Господи, как же я рад вас видеть!

– Взаимно, приятель, – кивнул лейтенант, застегивая наручники на его запястьях.

Только чудом Гейб избежал тюрьмы.

Хантер Ричардз, который вел расследование по этому делу, почему-то поверил тому, что увидел в грустных серых глазах Гейбриела Макгрегора. Парень – просто доверчивый дурачок. Потерял миллионы рандов, сыграв на руку Дамиану Листеру. Но вряд ли он хотел кого-то обмануть, хотя оказался бывшим заключенным. Жители Франшека прекрасно о нем отзывались.

По мере того как велось расследование и выявлялось все больше жертв мошенников Руби Фрейн и Дамиана Листера, обвинения против Гейба отметали одно за другим.

Оказалось, Руби и Дамиан вот уже десять лет партнеры и любовники. Не было никакой торговли картинами, сидевшего в тюрьме брата, дружного семейства в Висконсине. Каждая унция счастья Гейба за последние шесть месяцев была построена на лжи. Наверное, именно так чувствовали себя его лондонские подружки, когда обнаруживали, что он использовал их ради денег.

Гейб горько усмехнулся. Какая ирония!

Но не все были убеждены в его невиновности. Несколько ужасных месяцев он жил с нависшей над головой угрозой уголовного преследования. Однако судебному процессу предстояло быть долгим и дорогим. Наконец полиция решила, что будет куда эффективнее сосредоточиться на Листере и Фрейн. В конце концов, деньги остались у них. У Гейба ничего не было.

В тот день, когда все обвинения против Гейба официально были сняты, он отправился в бар, где впервые встретил Руби, и напился до потери сознания. Даже после всего, что случилось, он по-прежнему тосковал по ней и ничего не мог с собой поделать. Наутро он проснулся на улице у мусорного ящика. Кто-то успел стянуть его туфли. Больше брать было нечего.

Ну вот. Это уже самое дно. Он может вернуться к наркотикам. Снова бродяжничать. Или собраться с духом и бороться.

Пока было неясно, что именно он выберет. Гейб устал сражаться. Жутко устал. И винил в случившемся только себя.

Невозможно уподобиться отцу и вечно винить окружающих в своих несчастьях.

Впрочем, решил он, иного выхода нет. Слишком много людей поверили в него. Какое право он имеет сдаваться, прежде чем выплатит долги? Пока его жизнь ему не принадлежит.

Он вернет Маршаллу все. А потом решит, есть ли у него то, ради чего жить.

Первый год оказался адом. Маршалл Грешем великодушно уверял, что не торопится получить свои деньги. Но Гейба подгоняла гордость. Он должен начать зарабатывать. С такой репутацией, как у него, никто не даст ему хорошей должности в риелторском агентстве. Значит, остается найти работу на стройке, пока не накопит денег, чтобы возобновить строительство домов.

Он делал это раньше. И сделает теперь. Потому что не боится тяжелой работы.

Но это не Лондон. Это Африка.

Гейб не был готов к изнурительному труду. Приходилось таскать кирпичи и размешивать цемент на сорокаградусной жаре, терпеть укусы комаров и земляных ос. Очень часто он оказывался единственным белым в бригаде, что еще больше усугубляло одиночество. Черные говорили между собой на суахили. Смеялись и, перебрасываясь шутками, таскали тяжелые каменные глыбы так же легко, как мать – свое дитя.

Гейб всегда считал себя сильным телом и духом. Но в тридцать лет он, не занимавшийся в последнее время в тренажерных залах, не мог тягаться с девятнадцатилетними местными парнями. Каждую ночь он забирался в грязную постель ночлежки на Кеннеди-роуд и долго не мог заснуть от раздиравшей тело боли. Первые полгода, пока не загрубела кожа, волдыри на руках Гейба лопались и кровоточили, напоминая стигматы. Но хуже всего было одиночество. Оно следовало за ним повсюду, как тайный враг, населяя даже сны. Иногда он мог неделями не разговаривать ни с кем, кроме десятника, выплачивавшего жалованье. Приходилось делать сознательное усилие, чтобы не впасть в депрессию и отчаяние.

Он победил героин. Прошел через тюрьму. Пройдет и через это.

Медленно-медленно, пока месяцы перетекали в годы, он проходил через все. Первым шагом было отказаться от пьянства. Вернее, это стало физической необходимостью. Гейб и так уже довел себя до последнего предела. Он не мог работать с похмелья. Трезвость благотворно сказалась на нем. Теперь он крепче спал. Энергия словно вливалась в него. Настроение стало более бодрым. Как только он начал улыбаться чернокожим, работавшим рядом с ним, обнаружилось, что они довольно дружелюбны. Только тогда ему пришло в голову, что, возможно, именно он старался держаться отчужденно и тем самым отгородил себя от остальной бригады.

Скоро Гейб подружился с чернокожим по имени Диа Гали. Диа был шутником, веселым, добрым человеком. Его басистый раскатистый смех, казалось, принадлежал другому человеку: массивному великану, а не тощему коротышке с темной, как ночь, кожей. Стоя рядом, Гейб и Диа представляли собой весьма забавный контраст. Но Диа, так же, как и друг, был настроен весьма серьезно, когда речь шла о жизненном пути.

– Я вырос в Пайнтауне. Знаешь, что случилось на прошлой неделе на той улице, где я жил? Четырехмесячную малышку загрызла крыса. Загрызла! Крыса!

Гейб в ужасе смотрел на него.

– Муниципалитет отказывается убирать мусор, так что чертовы крысы повсюду. Они говорят, что трущобы построены незаконно и не подлежат коммунальному обслуживанию. Будто мы сами выбрали такой образ жизни! Но с моим ребенком такого не будет. Ни за что! Я сматываюсь.

Они с Диа скинулись деньгами, и Гейб наконец смог выбраться из ночлежки. Вместе они сняли крошечную квартирку с двумя спальнями в более пристойной части города. Конечно, это была убогая клетушка, но им казалась отелем «Ритц».

– Знаешь, что нам нужно сделать? – спросил Гейб, впервые за полтора года приняв горячий душ и подходя к Диа, смотревшему крикет по купленному в лавке подержанных вещей телевизору. – Нужно начать свой бизнес здесь, в Пайнтауне. Это проблема Южной Африки: трущобы и особняки, но ничего среднего. Такого, чтобы было по карману беднякам. Малобюджетное кооперативное строительство, друг мой. Это будущее.

Диа рассеянно кивнул:

– Прекрасно. Но знаешь, что нужно сделать в первую очередь?

– Что?

– Перепихнуться с какой-нибудь девкой.

После Руби у Гейба не было женщин. Алкоголь убил в нем желание. Но, бросив пить, он постепенно стал снова замечать женщин. Правда, Гейб был слишком беден, слишком устал, чтобы думать о них всерьез. Шатаясь вместе с Диа по барам, глядя на девушек в мини-юбках и туфлях на высоких каблуках, с модными прическами, Гейб чувствовал себя улиткой, выползшей из раковины. Но первые попытки познакомиться с женщинами были недвусмысленно отвергнуты.

Гейб не мог понять почему. Он прекрасно владел искусством флирта.

– Это потому, что я рядом, – пояснил Диа. – Женщины не доверяют белому, который дружит с туземцем.

– Туземцем? – рассмеялся Гейб. – Брось, Диа. Апартеиду давно настал конец.

Диа насмешливо вскинул брови:

– Да неужели? Где ты был последние два года, братец? В пещере?

Он оказался прав. Оглядевшись, Гейб понял, что здесь было не принято смешивать расы. Белые и черные могли посещать одни и те же бары и магазины, но при этом держались своих компаний. А ведь Джейми Макгрегор всю жизнь дружил с Бэнгой, чернокожим революционером. С тех пор прошло сто пятьдесят лет. Но что изменилось?!

К счастью, Диа не был настроен философствовать.

– Видишь вон ту цыпочку, что стоит у фонтана?

Он показал на высокую, стройную темнокожую девушку в облегающих джинсах и расшитом пайетками топе. Поймав его взгляд, она улыбнулась.

– Все, друг мой. Прощаемся. Не жди меня, – ухмыльнулся Гейб.

Темнокожую девушку звали Лефу. Менее чем через год Диа женился на ней.

– Брось жаловаться, – увещевал он Гейба, заклеивая скотчем последнюю коробку с вещами. Он и Лефу перебирались в свою квартиру, в нескольких кварталах отсюда. – Теперь твои психованные белые бабы могут орать, сколько захотят, мне уже будет все равно.

А вот Гейбу будет не хватать Диа. Но, честно говоря, уединение тоже не помешает.

Он довольно быстро обрел прежнюю магию в обращении с женщинами. Оказалось, что Кейптаун считался Меккой для восточноевропейских моделей. Девушки съезжались сюда толпами, обивая пороги новых модных агентств, пользующихся тем, что вечно голубое африканское небо позволяло создать идеальные условия для фотографов. И Гейб Макгрегор взял на себя великую христианскую миссию – не давать бедным крошкам скучать по дому.

– Я предоставляю бесплатные услуги, – пояснял он умиравшему от зависти Диа и неодобрительно хмурившейся Лефу, когда очередная чешская амазонка в модных шортах выходила на рассвете из их квартиры. – Нужно же кому-то заботиться о несчастных малышках.

Недавно Гейба произвели в десятники, так что теперь он работал меньше, а получал больше. Он уже вернул деньги Ангусу Фрейзеру и всем, кто помог ему заплатить гонорар адвокату. В свой тридцать четвертый день рождения он позвонил Маршаллу. Того выпустили из тюрьмы на прошлое Рождество, и теперь он жил в роскоши и покое в шикарном новом особняке недалеко от Бэзилдона.

– А я думал, ты слинял, – сказал Маршалл.

И хотя он явно шутил, Гейб пришел в ужас.

– Я никогда бы так не поступил. Конечно, на то, чтобы сколотить деньги, у меня ушло немного дольше, чем ожидалось. Но они у меня. Каждый пенс. Куда послать чек?

– Никуда.

Гейб растерялся.

– Я уже говорил тебе пять лет назад, не так ли? Это инвестиция. Лучше скажи, когда поднимешь свой ленивый шотландский зад и организуешь новую компанию?

Гейб попытался не показать, как тронут.

– Даже после всего, что случилось? Ты по-прежнему мне доверяешь?

– Конечно, доверяю, олух ты этакий. Только смотри, будь начеку и не бери больше сомнительных партнеров.

– Кстати, насчет партнеров.

Гейб рассказал Маршаллу о Диа и их планах начать строительство дешевых домов в нищих районах Пайнтауна и Кеннеди-роуд. Маршалл скептически хмыкнул:

– Звучит неплохо, но не понимаю, зачем тебе этот черный парень? Каков его вклад в общее дело?

– Он вырос в Пайнтауне. И знает этот район куда лучше меня. Кроме того, девяносто процентов населения трущоб – черные. Мне необходимо черное лицо в команде, если я хочу, чтобы местные мне доверяли.

Гейб не добавил, что дружба Диа значила для него больше, чем любой бизнес. Что, если даже придется вернуть деньги Маршаллу, он никогда не бросит Диа. К счастью, возвращать деньги не пришлось.

– Ладно. Ты знаешь, что делаешь. Позвони, как только удвоишь мои деньги.

– Обязательно, – засмеялся Гейб.

Он снова в бизнесе!

Гейб и Диа назвали свою компанию «Феникс», потому что она поднялась из пепла их старой жизни.

Сначала все считали их психами. Коллеги-застройщики смеялись Гейбу в лицо, когда тот рассказывал о бизнес-плане «Феникса».

– Вы просто спятили. Никто из жителей трущоб не может позволить себе купить дом. А тот, кто может, рад сбежать миль за двадцать от этого района.

Другие были более откровенны:

– Когда рабочие разойдутся на ночь, черномазые спалят стройку. Эти трущобные крысы на что угодно пойдут от безделья. И кто в Пайнтауне согласится вас застраховать?

Как позже выяснилось, со страховкой действительно возникли проблемы. Ни одна приличная фирма не желала иметь дела с «Фениксом». Но когда Гейб уже стал терять надежду, на помощь пришла Лефу. Она познакомила Диа с бойфрендом одной из своих кузин. Парень работал в йоханнесбургском агентстве, занимавшемся страховкой исключительно чернокожего населения.

– Взносы слишком высоки, – честно предупредил Диа, вручая Гейбу условия страховки.

– Высоки?! – изумился Гейб, пробежав глазами колонку цифр. – Да парень скорее всего был под кайфом, когда печатал это! Скажи, мы заплатим половину.

– Гейб!

– Ладно, две трети.

– Гейбриел!

– Что?

– Это наш единственный выход. И то он делает Лефу одолжение. Дружеское.

– С такими друзьями и врагов не надо, – проворчал Гейб.

Они заплатили полную сумму.

К концу первого года существования «Феникс» был в дефиците на семьсот тысяч рандов. Они построили тридцать простых сборных типовых домиков с канализацией и электричеством, но не продали ни одного. Гейб страшно похудел и начал курить. Диа, имевший одного ребенка дома, а второго – на подходе, не терял оптимизма:

– Они продадутся. Я над этим работаю. Дай мне время…

Гейб выработал финансовую модель совместного владения, которую могли бы позволить себе большинство семейств из трущоб. Проблема заключалась в том, что ему никто не верил.

– Да пойми же, – втолковывал Диа, – белые несколько веков обманывали черных. Многие считают, что именно белые доктора принесли сюда ВИЧ.

– Но это чистый бред!

– А они так не думают. Уверены, что ты пытаешься украсть их деньги. Сама мысль о том, что они могут позволить себе дом, настоящий дом с канализацией и крышей, которая не протекает, совершенно им чужда. С таким успехом можешь пообещать им средство для вечной жизни или способ превращать конский навоз в золото.

– И что же нам делать?

– Тебе – ничего. Уезжай на несколько недель. Отдохни. Покажи своим полькам для разнообразия хоть что-то новенькое, кроме потолка твоей спальни.

– Ни за что, – покачал головой Гейб. – Я не могу бросить бизнес. Не сейчас.

– Я не прошу. Я приказываю! – рявкнул Диа. – Отвали! Я знаю, что делаю.

Две недели Гейб провел в курортном городке Мюзенберге, вместе с некоей девицей по имени Ленка. Когда-то поле яростной битвы между бурами и англичанами, Мюзенберг теперь был популярным курортом для зажиточных кейптаунцев: африканский вариант американского Хэмптонса.

– Класс! – выдохнула Ленка, когда они гуляли по променаду, по одну сторону которого выстроились викторианские особняки. – Класс! – восхитилась она, оглядывая широкие песчаные пляжи и бирюзовую воду Фолс-Бэй. – Класс! – радостно завопила она, когда к Гейбу на пляже подбежал щенок спаниеля и проворно надул на его пляжные шлепанцы.

Через два дня Гейб уже лез на стену. Если он снова услышит очередное «класс!», пойдет и повесится на гостиничных простынях.

Никогда, никогда больше он не поедет отдыхать с девушкой, чей ай-кью – ниже плинтуса. Даже если она похожа на Жизель.