Ирландия Резерфорд Эдвард

Год выдался трудным. Разумеется, брак Фионнулы и Рори О’Бирна был вынужденным. Отец девушки твердо настаивал на их женитьбе, и имел на это право. Да и сами О’Бирны были не менее настойчивы.

– Рори не обесчестит род Уи Фергуса, – заявили они.

Присутствие на венчании Брендана О’Бирна, как подозревал Гилпатрик, было необходимо отчасти для того, чтобы Рори не отступил и чтобы вся эта история благополучно завершилась. Все старались сохранить лицо. Обряд совершил отец Гилпатрика. Беременность невесты ни у кого сомнений не вызвала, и хотя в знак дружбы на свадьбе присутствовал сам архиепископ О’Тул, вся семья чувствовала, что безнадежно унизила себя в глазах общества. После того как король отобрал у них земли, это было новым тяжким ударом.

Впрочем, для большинства древних фамилий Дублина настали не лучшие времена, пожалуй, с одним замечательным исключением.

К Айлреду Палмеру вернулся сын. Это было настоящим чудом. Хотя ему и не удалось добраться до Иерусалима, как его отцу, он тем не менее возвратился как деловой партнер бристольского купца Дойла и, таким образом, сразу занял солидное положение в дублинском порту. Теперь он жил в доме на Фиш-Шэмблс. Но самое главное – вскоре после возвращения он женился на Уне Макгоуэн. Могло, конечно, показаться, что он выбрал ее, уважая желание своего отца и особенно своей матушки. А счастливым следствием этого союза стало возвращение тем же летом отца Уны со всей ее семьей, и его новый зять с радостью вернул им их собственный дом, который теперь принадлежал Дойлу. Гилпатрик, хотя и не был достаточно близко знаком с этой семьей, очень радовался их счастью, но особенно он был рад за Уну, которую он однажды спас от худшей судьбы. Но если такой поворот событий лишний раз напомнил ему, что Господь всегда видит всех, то пергамент, который он сейчас держал в руках, словно доказывал, как ни богохульна сама эта мысль, что и Бог иногда отводит глаза в сторону.

Документы, о которых шла речь, были письмами от папы римского. Одно предназначалось архиепископу и подчиненным ему епископам, второе – королям и принцам Ирландии. Третий документ был копией письма королю Англии Генриху.

Самым коротким было письмо к ирландским принцам. В нем рекомендовалось покориться «нашему самому дорогому сыну во Христе Генриху». Вот так папа римский отзывался о человеке, ставшем причиной убийства Бекета! Папа сообщал принцам, что Генрих прибыл к ним для того, чтобы реформировать Ирландскую церковь. И предупреждал, что они должны смиренно и послушно повиноваться английскому королю, а иначе рисковали навлечь на себя папский гнев. В письме к епископам папа говорил о Генрихе как о христианском правителе, который должен избавить Ирландскую церковь от ее ужасных пороков и разложения, и требовал, чтобы они вынуждали к смирению и свою паству.

– Значит ли это, что мы должны отлучить от Церкви любого из наших вождей, которые ему не повинуются, как вы думаете? – в недоумении спросил О’Тул. – Похоже, его святейшество полагает, – добавил он раздраженно, – что все ирландские правители должны явиться на поклон к королю Генриху, которого они не признают.

Но это было еще не самое страшное. Читая письма, Гилпатрик обратил внимание на одно обстоятельство. На выбор слов. Папа использовал в точности те термины, касающиеся феодального подчинения и обязательств, с которыми обратился бы к французским или английским баронам. А помня свой разговор с Бренданом О’Бирном, Гилпатрик понял, как трудно будет объяснить все эти тонкие различия архиепископу.

– Его святейшество просто не понимает ирландских особенностей, – грустно сказал он.

– Конечно не понимает! – взорвался О’Тул. – Взгляните на это! – Он показал на одну из фраз в первом письме. – И на это! – Он ткнул пальцем во второе письмо. – А это просто из ряда вон! – Он схватил третье письмо, но тут же в отвращении швырнул его на стол.

Сомнений не оставалось: письма были не просто неприемлемы, они представляли собой прямое оскорбление. Ирландцы, если верить папе, были невежественным и распущенным народом, погрязшим в чудовищных и грязных пороках. Они были варварами, бескультурными, не знающими божественного закона. Из этих писем следовало, что не было ни семи сотен лет после прихода святого Патрика, ни великих монастырских школ, ни ирландских миссионеров, ни книги Келлса и других великих произведений ирландского христианского искусства. И его святейшество, похоже, был вполне доволен собой и уверен в своей правоте, если бросал ирландским епископам и правителям такие обвинения.

– Что он хочет этим сказать? Что замышляет? – резко спросил архиепископ.

Но Гилпатрик уже все понял. Он видел это с предельной ясностью. Ответ крылся в третьем письме, адресованном королю Генриху.

Поздравления. Вот точное слово. Понтифик посылал английскому королю поздравления за то, как замечательно он распространил свою власть на упрямую Ирландию, отвергавшую истинную христианскую веру. Более того, чтобы заслужить полное отпущение грехов, а это, безусловно, в первую очередь касалось прощения за участие в убийстве архиепископа Кентерберийского, король просто должен был продолжать усердно трудиться на этой ниве. Так Генрих получил все, чего хотел: не только прощение за убийство Бекета, но и благословение на Крестовый поход против Ирландии.

– Такое мог написать только английский папа! – сокрушался О’Тул.

Но как же Генриху удалось добиться этого? Ответ тоже содержался в письме. Папа пояснял, что слышал о весьма бедственном состоянии нравственности на западном острове, и слышал от весьма надежного источника, а именно от того священнослужителя, которого прислал к нему король Генрих. И разве его слова не подтвердил тот самый отчет, который ему доставили? Папа перечислил ряд оскорбительных безобразий: недозволенные браки, неуплата церковной десятины и все остальное, что совет в Кашеле внес в список. Вот только папа ни словом не упомянул о самом совете. Он явно понятия о нем не имел и не знал, что там уже были начаты реформы; и точно так же он как будто ничего не знал о большой работе, проделанной Лоуренсом О’Тулом и его сторонниками.

Вот когда Гилпатрик отчетливо увидел весь коварный замысел короля Плантагенета. Он просто обманул ирландских церковников, вынудив их составить тот проклятый отчет, а потом отправился с ним в Рим как с подтверждением бедственного положения дел в Ирландии. Все выводы совета он просто скрыл. А чиновники в Риме, которые все равно почти ничего не знали об Ирландии, нашли старое письмо папы Адриана. И мошенничество было состряпано. Налет английского короля на Ирландию с целью усмирить Стронгбоу превратился в Крестовый поход с благословения папы.

– И мы сами дали ему повод. Сами вынесли себе приговор, – чуть слышно прошептал Гилпатрик.

Это была дьявольская хитрость. Это было предательство. Блестящий урок политической игры, преподанный настоящим мастером своего дела.

IV

1192 год

В День святого Патрика, в 1192 году от Рождества Христова, в Дублине состоялось важное событие. Процессия из духовных лиц высокого ранга, возглавляемая архиепископом города, вышла из церкви Христа и направилась к южным воротам города. Среди ее участников был и отец Гилпатрик. В двух сотнях ярдов от ворот у дороги находился источник Святого Патрика, рядом с которым когда-то стояла крохотная церквушка. Теперь на ее месте высилось внушительное недостроенное здание. Своими величественными размерами и идеальными пропорциями в будущем оно вполне могло бы посоперничать с самой церковью Христа. В пристройке к этому зданию предполагалось открыть еще и школу, фундамент которой был уже заложен. Что до самой процессии, то стороннего наблюдателя могло бы удивить ее явное несоответствие этому будущему прекрасному сооружению, посвященному святому покровителю Ирландии. Дело в том, что архиепископа Дублинского, который и проводил освящение нового храма, звали Джон Комин, и он был англичанином.

Более того, все в этой обновленной церкви было теперь английским. Строили ее в модном нынче в Англии и Франции неоготическом стиле. В отличие от традиционной ирландской церкви, чья организация всегда имела монастырский характер, новая церковь Святого Патрика по замыслу архиепископа приобретала статус коллегиатской, то есть должна была управляться советом каноников согласно последним английским веяниям. Это была церковь для священников – не для монахов. К тому же почти все священники в ней были англичанами, а не ирландцами. И вряд ли от внимания людей могло ускользнуть то, что это новое английское здание для английского епископа строилось за городской стеной, в нескольких сотнях ярдов от старой церкви Христа, где монахи до сих пор с почтением и любовью вспоминали святого архиепископа О’Тула.

Сырой мартовский ветер ударил в лицо отцу Гилпатрику. Он думал о том, что, вероятно, должен испытывать благодарность. В конце концов, ему, ирландцу, английский архиепископ предложил стать одним из новых каноников.

– Все относятся к вам с большим уважением, – сказал ему Комин. – Я уверен, вы распорядитесь своим влиянием с должным благоразумием.

Гилпатрик понимал, что в такое непростое для его родины время он просто обязан принять предложение архиепископа. Но когда он смотрел на холм вдали, где когда-то стоял их древний родовой монастырь, и думал о человеке, с которым, не желая того, после освящения нового храма ему все-таки придется встретиться, он поневоле благодарил Господа хотя бы за то, что его бедный отец не дожил до этого дня.

В последние годы его отец не был счастлив. После приезда короля Генриха старый вождь видел, как постепенно рушится весь его мир. Самым страшным ударом для него стало решение нового церковного совета, согласно которому все наследные священнослужители, каким был и он сам, лишались не только своих должностей, но и всей собственности. Архиепископ О’Тул решительно отказался поступить так со стариком, но сердце его уже было разбито. Всего через полгода после кончины Лоуренса О’Тула смерть настигла и его самого. Он пошел прогуляться к древнему Тингмаунту, и там, рядом с гробницей его предка Фергуса, его хватил удар, и он упал замертво. Гилпатрик думал, что это был достойный конец для последнего из Уи Фергуса.

Вышло так, что его отец оказался последним вождем. Сам Гилпатрик, принявший обет безбрачия, наследников не имел. А у его брата Лоркана рождались только дочери, – возможно, это было чем-то вроде божественного наказания за то, что он женился на вдове брата. И таким образом мужская линия рода вождей, оберегавших Аха-Клиах еще до прихода святого Патрика, была готова прерваться.

Но осталось еще одно, последнее оскорбление, припасенное именно на этот день. И воистину великим божественным милосердием было то, что отца Гилпатрика не было здесь и он не мог увидеть того, что должен был сделать его сын после освящения.

Служба прошла весьма достойно, никто не стал бы этого отрицать. После ее завершения все были с ним очень любезны и не скупились на похвалы. Но удовольствия ему это не доставило. Он не был наивен. Церковь ведь оставалась по преимуществу ирландской, поэтому они нуждались в человеке вроде него как в посреднике. До поры до времени. Пока англичане не станут большинством. Нынешний архиепископ был по-своему неплохим человеком. Гилпатрик встречал священников, подобных ему, когда жил в Англии. Это был чиновник, слуга короля – умный, но равнодушный. А как бы хотелось, чтобы он хоть чуточку был похож на О’Тула. После окончания церемонии Гилпатрик вышел наружу и огляделся по сторонам. Вскоре он увидел, как к нему приближается всадник, и едва сдержал досаду, узнав знакомую горделивую осанку. А виноват во всем его брат.

Какое-то время после отъезда короля Генриха казалось, что обе стороны смогут поддерживать хрупкий мир. Монарх Плантагенет и верховный король О’Коннор даже заключили новый договор о разделении острова, наподобие того, что в древности делил Ирландию на две половины: Лет-Куйнн и Лет-Мога. По всей занятой англичанами территории начали возводиться нормандские крепости и огромные замки. Высокие деревянные частоколы окружали огромные земляные насыпи, увенчанные бревенчатыми башнями. Эти небольшие надежные форты определенно доминировали над новыми особняками, уже построенными Стронгбоу и его приближенными. Но англичан это не смущало и уж точно не останавливало. Ирландцы пригорюнились, а новые поселенцы жаждали земли все больше и больше. Вскоре перемирие было нарушено, и лорды из пограничных владений начали нападать на земли верховного короля, захватывая новые куски. Ирония заключалась в том, что сам Стронгбоу, который и был причиной всех этих событий, неожиданно умер, не дождавшись финала. Однако его смерть ничего не изменила. Захват земель продолжался уже по инерции. Один знатный авантюрист по имени де Курси даже добрался до Ульстера и захватил это маленькое королевство.

В относительно спокойном Дублине события на границах не слишком беспокоили родных Гилпатрика, но для его брата новый поворот мог иметь серьезные последствия. Потому что в 1185 году Ирландия удостоилась второго королевского визита, только на этот раз на остров прибыл не Генрих, а его младший сын.

Принц Иоанн ничем не напоминал своего неотразимого старшего брата Ричарда Львиное Сердце. Всю жизнь он, похоже, только и делал, что наживал врагов. Он был умен, но бестактен, ни одно дело не доводил до конца. Явившись на остров и встретившись с ирландскими вождями, чья одежда и длинные бороды показались ему чрезвычайно смешными, молодой человек принялся язвить и бесцеремонно оскорблять всех. Однако за его высокомерием и грубостью таился глубокий расчет. Чувства ирландцев его ни в коей мере не волновали: принц Иоанн прибыл на остров, чтобы навести порядок, для чего привез с собой своих безжалостных пособников вроде де Бурга и семьи Батлер, которых намеревался наградить землей за верную службу.

Дело в том, что захваченную часть Ирландии предстояло перевести на управление по английским законам: территории древних племен отходили во владения баронов, а вся земля отныне делилась на поселения – некоторое подобие английских округов. Поместья мелких вождей следовало превратить в укрепленные владения английских рыцарей. Английский суд, английские налоги, английские обычаи и в будущем английские графства. Кроме того, было еще немалое число рыцарей, которые благодаря своей дружбе с принцем могли рассчитывать на получение земли в Ирландии. А то, что для этого придется выгнать еще несколько ирландских семей из их родовых мест, принца Иоанна совершенно не волновало.

Среди тех, кто пострадал от нововведений, оказался и Айлред Палмер. В один прекрасный день ему просто сообщили, что его земли к западу от города, за счет которых существовала больница, отданы двум англичанам, приятелям принца Иоанна. И хотя сын Палмера Харольд и его внук Дойл были известными в Дублине людьми, даже их влияние не смогло предотвратить несчастье. Однако уже через несколько месяцев добрейшая чета Палмеров, вместо того чтобы предаться гневу и отчаянию, сумела убедить новых владельцев земли даровать бльшую ее часть больнице, что и получило вскоре официальное благословение лично от самого папы римского.

– Вот видишь, – мягко сказала жена Палмера, – в конце концов все оборачивается к лучшему.

Если бы его брат был таким же мудрым, думал Гилпатрик. Но ведь он тоже виноват. Не будь он так занят церковными делами, он бы давно понял, какая опасность грозит Лоркану.

Когда король Генрих забрал древние земли Уи Фергуса, он разделил их на два больших поместья: северное и южное. Северное по-прежнему оставалось у Бэггота, южное – у его брата Лоркана. Поэтому его брат и рассудил по своему разумению, что он все еще вождь. Своего нового положения он так по-настоящему не понял не только потому, что принимал желаемое за действительное, как полагал Гилпатрик, но и потому, что, будучи ирландцем, не мог постичь одной важной особенности английского феодального строя: наличия землевладельца, который не проживает на своей земле.

В Англии и Франции это было обычным делом. Король даровал своим вельможам землю в самых разных местах, а те, в свою очередь, передавали ее во временное пользование. Владелец поместья мог сам жить в нем или в каком-то другом месте, мог иметь несколько поместий и передавать их управляющему, перед которым уже отчитывались все, кто проживал на этой земле, – от крупных фермеров до самых безропотных крепостных.

В случае земель Уи Фергуса владельцем был сам король, которого представлял юстициар. Этот управляющий занимался повседневными делами. Но до сих пор для удобства брат Гилпатрика считался единственным арендатором этого места. В течение нескольких первых лет арендная плата была скромной, и брат Гилпатрика воспринимал ее как традиционную дань ирландского вождя королю. Однако с прибытием новых чиновников принца Иоанна ситуация изменилась, начались неприятности. Когда управляющий потребовал плату за вооруженного рыцаря, которого полагалось снарядить от этих земель, брат Гилпатрика платить отказался. Его вызвали к управляющему, он не явился. Когда управляющий, человек терпеливый, сам приехал к нему, брат Гилпатрика обошелся с королевским слугой с крайним пренебрежением.

– Мы стали вождями тогда, когда род твоего короля еще был никому не известен, – заявил он управляющему, и это было чистейшей правдой. – Вождь не отчитывается перед слугой. Когда король снова приедет в Ирландию, – добавил он, – я к нему приду.

На это управляющий ничего не ответил и сразу уехал.

И все же Гилпатрик не переставал винить себя в том, что брат поступил так глупо. Если бы не церковные дела, разве не позаботился бы он о безопасности своей семьи? Ведь всего три недели назад брат приезжал к нему. И когда он задал свой вопрос, у Гилпатрика сжалось сердце.

– Объясни мне, Гилпатрик, – сказал брат, – что такое «бессрочный наниматель»?

На любых господских землях обитало множество самых разных людей. Низшее положение занимали сервы, которые не имели почти никаких прав и были фактически крепостными. Над ними стояло несколько различных классов, и среди них – грамотные работники с четко обозначенными правами и обязанностями. На верху иерархии находились свободные наниматели, владевшие одной или двумя усадьбами за оговоренную заранее плату. Были и свободные крестьяне или даже другие землевладельцы или религиозные общины с перекрестным или частичным владением. Однако ниже свободных нанимателей стоял класс с весьма сомнительными правами. Бессрочный наниматель был обычно независимым человеком, мог уезжать и приезжать куда и когда ему вздумается, но земля находилась в его распоряжении без всякого договора. И владелец земель был вправе выгнать такого нанимателя в любое время.

Когда король Генрих отобрал земли Уи Фергуса, никто не позаботился о том, чтобы получить надлежащую грамоту на этот счет. Поскольку все остались на своих местах, родные Гилпатрика попросту решили, что продолжают владеть землей. В конце концов, она принадлежала им уже тысячу лет. Разве это не достаточное доказательство? В том-то и дело, что нет, и Гилпатрик был единственным из их семьи, кто знал об этом.

Управляющий нанес двойной удар. Он сообщил юстициару, что, когда королю в следующий раз понадобится наградить кого-то из его людей, южные владения Уи Фергуса в его распоряжении. А теперь, когда поместье было кому-то даровано, управляющий известил нового лорда, что у него есть один весьма беспокойный наниматель.

– Однако, – добавил он, – поскольку с ним никогда не заключали настоящего договора, мы можем рассматривать его как бессрочного нанимателя.

И вот на прошлой неделе управляющий явился к брату Гилпатрика и преспокойно сообщил ему:

– Скоро приезжает новый господин. Он желает, чтобы до его приезда вы отсюда убрались. Так что собирайте вещички и проваливайте.

– И куда же я пойду? – в ярости спросил брат Гилпатрика. – В горы Уиклоу?

– По мне, так хоть в преисподнюю, – холодно ответил управляющий.

И вот теперь отец Гилпатрик должен был попытаться хоть как-то спасти ситуацию. Мысль о том, что земли предков, возможно, будут потеряны для семьи навсегда, пусть только и по материнской линии, была невыносима. К счастью, почти все дочери его брата были уже благополучно выданы замуж, но оставались еще две. По крайней мере, думал Гилпатрик, может, удастся выторговать хотя бы несколько лет. Потому что, как справедливо заметил его брат, если кто-то и мог убедить нового лорда смягчиться, так только он, ведь они были знакомы.

Поэтому Гилпатрик заставил себя улыбнуться, когда всадник подъехал ближе и пристально посмотрел на него сверху вниз.

– Давно мы не виделись, Питер Фицдэвид, – сказал Гилпатрик.

Да, очень давно. Питер Фицдэвид и не собирался этого отрицать. Четверть века миновало с тех пор, как он поступил на службу; двадцать с лишним лет он надеялся на вознаграждение. Часть этого времени он провел вдали от Ирландии, но довольно часто возвращался сюда. Он сражался на западе, в Лимерике, получил гарнизон, которым командовал какое-то время. Он стал известен и уважаем среди военного люда острова. Питер Валлиец – так звали его ирландцы, а английские солдаты и переселенцы знали его как Питера Уолша.

Питер Фицдэвид, более известный как Уолш, все эти годы усердно трудился, потому что ему доверяли. Он научился быть терпеливым и внимательным. А в должный момент ему дали понять, что вознаграждение уже близко; и теперь, когда оно наконец пришло, оно оказалось даже лучше, чем Питер мог надеяться. Прекрасное поместье, и даже не на пограничных землях, где возмущенные ирландцы постоянно устраивали налеты в отместку за отобранное имущество, а в богатом и безопасном прибрежном Ленстере, неподалеку от дублинского гарнизона.

Пришла пора остепениться. А ведь еще нужно было жениться и успеть обзавестись наследниками. Впрочем, долгие годы службы и поздний брак – довольно обычная судьба для рыцарей того времени. Он уже присмотрел невесту – младшую дочь Бэггота, рыцаря, чьи владения находились по соседству. Теперь он собирался наслаждаться тем, что заработал.

Конечно, он подумал о Гилпатрике, когда узнал, что ему дарованы земли Уи Фергуса, но смущения перед встречей с ним не испытывал. Он уже достиг того возраста, что ни времени, ни чувств зря не тратил. Эта земля теперь принадлежала ему. Вот и все. Он поймал свою удачу. Другое дело – история с младшим братом Гилпатрика. Питер прекрасно понимал, что именно по этой причине священник просил о встрече, как понимал и то, что обычная вежливость требует от него выслушать все, что скажет Гилпатрик. Но, возможно, был и некий расчет в ом, что, подъехав к старому другу, Питер не спешился. И когда Гилпатрик предложил немного пройтись, Питер тронул коня с места, предоставив священнику идти рядом.

Они направились на восток, к пустоши, откуда река стекала к старому камню викингов возле самого устья. Здесь недавно появилась еще одна больница, где лечили прокаженных. Назвали ее в честь святого Стефана. Мимо этого небольшого здания возле болот они и шли: один по-прежнему верхом, второй пешком. Гилпатрик рассказывал о несчастьях своего бедного брата, Питер слушал его и… ничего не чувствовал. Он выслушал историю их рода, узнал о смягчающих обстоятельствах, о том, что брат Гилпатрика просто не сумел правильно оценить свое новое положение. При этих словах священник особенно подчеркнул, что Питер должен его понять. Гилпатрик напомнил ему о старом отце, об их давней дружбе. Но Питер, к своему собственному удивлению, так ничего и не почувствовал. Вернее, через какое-то время чувство все-таки появилось. Только это было презрение.

Он презирал брата Гилпатрика. Презирал за то, что тот не боролся и поэтому все потерял. Презирал за то, что он был одновременно и надменен, и слаб. Презирал за то, что он намеренно не желал ничего знать, за отсутствие деловой хватки, за бесхребетность и просто за глупость. Разве самому Питеру не пришлось сражаться, терпеть лишения и трудности, а заодно учиться мудрости и терпению? И снова подниматься после падений. Питер все так же сидел в седле. Наконец они остановились, глядя на Тингмаунт и камень викингов. И тогда Питер сказал:

– Гилпатрик, я ничего не могу сделать. – И продолжал смотреть прямо перед собой.

– Ты за эти годы, как я вижу, очерствел, – с грустью произнес священник.

Питер дернул за поводья, разворачивая коня. Разговор был окончен. Он выслушал достаточно. Ему хотелось пустить коня рысью, оставив позади бывшего друга. И хотя это выглядело бы грубо, он вполне мог так поступить, если бы как раз в это мгновение не увидел какую-то женщину, шедшую к ним через луг. Замерев, он смотрел на нее.

Фионнула. Да, это была она. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как они расстались, но даже издали Питер сразу узнал ее. Она подошла ближе и коротко кивнула Гилпатрику:

– Мне сказали, ты должен быть здесь.

– А я и не знал, что ты в Дублине. – Священник даже слегка растерялся. – Ты помнишь мою сестру Фионнулу? – Гилпатрик повернулся к Питеру.

– Он помнит, – тихо сказала Фионнула.

– Я как раз объяснял Питеру, что наш брат…

– Оказался дураком. – Она в упор посмотрела на Питера. – Почти таким же дураком, как и его сестра когда-то. – Она произнесла это просто, без тени злобы. – Мне сказали, ты собираешься с ним встретиться, – обратилась она к Гилпатрику. – Вот я и подумала, что тоже могу приехать в Дублин.

– К сожалению… – начал было Гилпатрик.

– Он тебе отказал. – Она снова перевела взгляд на Питера. – Ведь так, Валлиец?

Годы оказались более чем благосклонны к Фионнуле. Если в юности она была прелестной, подумал Питер, то теперь стала просто роскошной. После рождения детей ее тело сохранило стройность, но стало более округлым. Ее волосы цвета воронова крыла все так же отливали черным шелком, голова была горделиво приподнята, а глаза сияли все той же потрясающей изумрудной зеленью. Спокойная и уверенная в себе, Фионнула выглядела как настоящая ирландская аристократка, она и была ею. А ведь сложись все по-другому, подумал Питер, я мог бы жениться на этой женщине.

– Боюсь, мне пришлось, – ответил он с ноткой смущения.

– Его лишили всего! – внезапно взорвалась Фионнула. – У нас отобрали землю, которую мы любили тысячу лет! Ты что, не понимаешь, Валлиец? Ты хоть можешь представить себе его гнев? Нас даже не завоевали! Нас просто обманули! – Она замолчала, а потом продолжила уже тише: – Но тебе плевать. Ты ему ничем не обязан. – (Питер не ответил.) – Зато мне ты кое-что должен, – совсем тихо сказала женщина.

Мужчины переглянулись. Гилпатрик явно был в недоумении. О каком долге она говорит? Что этот рыцарь мог задолжать его сестре?

– Ты теперь наслаждаешься удачей, Валлиец, – с горечью продолжила Фионнула. – Но ведь так было не всегда.

– За двадцать лет службы обычно вознаграждают, – напомнил ей Питер.

– Да, тебя наградил твой английский король. Но ведь это я, как последняя дура, добилась того, что тебя заметили, когда отдала тебе Дублин.

– Ты отдала мне себя. Не Дублин.

– Ты предал меня. – Голос Фионнулы был полон грусти. – Ты причинил мне боль, Валлиец.

Он медленно кивнул. Каждое ее слово было правдой. Тут Питер заметил, что Гилпатрик ничего не понимает.

– Чего ты хочешь, Фионнула? – спросил наконец Питер.

– У моего брата еще две незамужние дочери. Позволь им остаться там по крайней мере до тех пор, пока их не отдадут замуж.

– И это все?

– А что еще может быть?

А Питер мельком подумал, не хочет ли она сама выйти за него? Или в ней осталась только ненависть?

– Но ему придется платить за аренду, – напомнил он.

– Он заплатит.

Питер поджал губы. Он сразу понял, сколько хлопот в будущем мог бы доставить ему такой наниматель. Долгие годы он будет дуться и наливаться гневом. Разве могло быть иначе? Возможно, Фионнула сумеет удержать брата в рамках, а возможно, и нет. Но, без сомнения, однажды все это кончится тем, что Питер просто-напросто вышвырнет ее брата с земли предков. Таков уж порядок вещей. Но потерпеть его соседство до тех пор, пока его дочери-девицы уйдут к мужьям с приличным выкупом, он, скорее всего, смог бы.

– Ты ничего не просишь для себя, – заметил он. – А твои собственные дочери разве не ищут хороших мужей? Может, английских рыцарей?

Питер подумал, что, если дочери такие же красавицы, как их мать, это вполне возможно.

– Мои дети? – рассмеялась Фионнула. – У меня их семь, Валлиец, и они живут свободно, в горах, вместе с О’Бирнами. Они не пойдут замуж за английских рыцарей. Но поостерегись, – добавила она, посмотрев прямо в глаза Питеру, – однажды они могут спуститься с гор, чтобы забрать назад свои земли.

– Что ж, Фионнула, – медленно проговорил Питер, – все может быть. Но твой брат может остаться. Я это делаю ради тебя. И даю тебе в том слово. Если, конечно, ты веришь моему слову, – сухо закончил он.

Фионнула кивнула и повернулась к брату:

– Ну, Гилпатрик, доверять мне слову слуги английского короля? – Она оглянулась на своего бывшего возлюбленного с едва заметной насмешливой улыбкой.

Но отец Гилпатрик, смущенный их разговором, слишком многое видел с тех пор, как пересек море вместе с Питером. И потому, хотя этот рыцарь когда-то был ему другом, он смог ответить на вопрос сестры только молчанием.

Долки

1370 год

Сокол захлопал крыльями, пытаясь взлететь, но рука Уолша в плотной перчатке удержала его. Крупный изогнутый клюв птицы стукнул по руке, но Джон Уолш лишь рассмеялся. Ему нравился яростный, свободный дух этой птицы. Это был вполне подходящий спутник для французских или английских лордов. И зрение у него было поразительным: сокол мог увидеть мышь за тысячу шагов.

Уолш смотрел вниз со стены своего замка. Как и у всех в его роду, у него было суровое солдатское лицо. И пронзительный взгляд синих глаз. Другим он и быть не мог в этих приграничных землях. Прищурившись, Уолш продолжал всматриваться. Сверху этот идущий внизу человек, на которого он смотрел, казался совершенно обычным. Слишком обычным. Это насторожило Уолша. В приграничных землях не бывает ничего обычного.

Замок Каррикмайнс. Название это означало «каменное плато», и уж точно – камней здесь хватало. Но главной особенностью этого места, расположенного возле величественных склонов гор Уиклоу, которые возвышались прямо перед небольшим замком, было то, что за ним проходила дорога длиной в шесть лиг, ведущая на север через плодородную прибрежную полосу, прямо в Дублин.

Человеком, идущим внизу, оказалась совсем юная девушка. И Уолш вспомнил, что, когда он видел ее последний раз, исчезло несколько коров.

Замок был выстроен из камня и с тех пор уже не раз укреплен. Большинство старых крепостей с деревянными башнями на вершине земляной насыпи, возведенных еще первыми английскими переселенцами, теперь превратились в солидные каменные строения. Их можно было увидеть вдоль крупных дорог острова. Три самых впечатляющих в окрестностях Дублина находились на северном и южном концах широкого залива: один был на северном полуострове Хоут, неподалеку от него высился замок Мэлахайд, а в Каррикмайнсе, прямо у высокого мыса, отмечавшего южную оконечность залива, стоял фамильный замок Уолшей, охранявший их земли и подходы к зеленому центру английской власти.

Территории вокруг Дублина напоминали огромное лоскутное одеяло, потому что делились на множество имений. И самым крупным землевладельцем была Церковь. Дублинскому архиепископу принадлежали крупнейшие дороги. Его огромное поместье в Шанкилле находилось южнее замка Уолша; ближе к городу, на захваченных землях древнего Ратмайнса, стоял еще более внушительный замок, названный в честь Гроба Господня. Но почти все монастыри в Дублине, а их теперь было множество, обладали собственными богатыми поместьями в округе: они были у монахов церкви Христа, у монахинь монастыря Девы Марии, у рыцарей ордена Святого Иоанна. Больница Айлреда Палмера также получила два хороших поместья, и даже маленький лепрозорий Святого Стефана имел богатую ферму недалеко от земель Уолша, и называлась она Лепардстаун – «город прокаженных». Некоторыми из церковных имений управляли сами священнослужители, но бльшая часть отдавалась внаем. Остальной землей, что не принадлежала церковникам, владели люди вроде Уолша.

– До чего же утешительно знать, – сказал как-то Уолшу один дублинский купец, – что все окрестности находятся в надежных руках верных англичан.

Так ли это на самом деле, думал Уолш. В Фингале – пожалуй, да. В тех местах еще оставались следы древней кельтской аристократии, хотя на ум Уолшу в качестве примера приходила только небольшая семья О’Кейси. Прежние фамилии викингов были почти полностью вытеснены из Фингала. Их место заняли нормандские и английские: Планкетты и Филды, Биссеты и Крузы, Барнуоллы и Толботы, лорды Мэлахайда. Все это были чистокровные англичане, они вступали в браки только между собой или породнялись с другими английскими семьями. Однако в других местах все было не так очевидно. Если в Фингале скандинавов больше не осталось, то как насчет древнего пригорода на северном берегу Лиффи? Теперь это место часто называли Оксмантауном, то есть поселением остменов. Там жило немало людей скандинавского происхождения. А обогнув город с запада и с юга, можно было найти местных лордов с какими угодно именами, кроме английских. Здесь жили Харольды – потомки сына Айлреда Палмера. Они были норвежцами. И еще могущественные Арчболды. Что до рода Торкиль, то он происходил от прежнего норвежского короля. Да, они были преданы английскому юстициару, но, без сомнения, едва ли были англичанами. Наконец, были семьи вроде семьи самого Уолша. Таких было множество на землях к югу от города, они жили в богатых укрепленных усадьбах. Хауэллы, Лоулессы и несколько ветвей рода Уолшей; их фамилии не всегда это выдавали, но они все пришли из Уэльса. Были ли они преданы Англии? Конечно были. Им приходилось.

И тем не менее жизнь в южных поместьях весьма отличалась от дублинской. Поскольку рядом возвышались дикие горы Уиклоу, где до сих пор властвовали древние ирландские кланы, эти края, скорее, являлись пограничной территорией. Мать Джона перебралась сюда из Фингала, и ее беспокоило, что сыну позволяется играть с местными ирландскими детьми, но его отец думал иначе.

– Если он собирается жить рядом с этими людьми, – бодро говорил он, – ему следует узнать их получше.

Так он и поступал. К ним в поместье даже иногда забредал какой-нибудь бродячий арфист или бард, предлагая устроить представление, и отец Уолша никогда не отказывал им и щедро платил. Что до юного Джона, то и месяца не проходило, чтобы он не отправился с местными рыбаками в ближайшую прибрежную деревушку Долки или не ушел бы в горы Уиклоу порезвиться с О’Тулами и О’Бирнами. Конечно, все они знали, кто он. Он был Уолшем, одним из тех, кто отобрал у них лучшие земли. Но дети имеют доступ туда, куда их родителям хода нет, и много лет этот мальчик лишь смутно осознавал барьер, что лежал между ним и его товарищами по играм. Он говорил на их языке, часто одевался, как они, и скакал на лошади без седла. А потом обнаружилась и более тесная связь.

Компания мальчишек отправилась в горы верхом на пони, чтобы добраться до озер у Глендалоха. Древний монастырь теперь являл собой лишь тень прежнего величия: сама епархия давно была передана Дублину, и в монастыре осталась лишь горстка монахов. Но Джона до глубины души поразила тихая красота этого места. Мальчики остановились возле небольшого поселения рядом с монастырем, и вдруг Джон заметил темноволосую девочку, которая наблюдала за ними. Она была примерно его возраста и показалась ему очень красивой. Девочка сидела на поросшем травой берегу, жевала яблоко и молча таращилась на него ярко-зелеными глазами. Чувствуя себя немного неловко под ее пристальным взглядом, Джон подошел к ней.

– И на что ты так уставилась? – спросил он требовательно, хотя и вполне дружелюбно.

– На тебя. – Она откусила еще кусок яблока.

– Мы знакомы?

Девочка некоторое время молча жевала, потом наконец ответила:

– Я знаю, кто ты.

– И кто же?

– Мой кузен. – Она с интересом наблюдала, как на лице Джона отразилось изумление. – Ты ведь из Уолшей, да? – (Джон признал, что это так.) – Я могла бы тоже стать Уолш, если бы захотела, – заявила девочка. – Но я не хочу, – со злобой добавила она и снова куснула яблоко.

А потом вдруг вскочила и убежала.

Неужели эта девчонка действительно его родня? Тем же вечером Джон спросил об этом отца.

– О, она вполне может быть твоей двоюродной сестрой, верно. – Отец Джона явно развеселился. – Хотя я ее никогда не видел. Твой дядя Генри был большим ходоком по части женщин. У тебя в Ленстере куда больше кузенов и кузин, чем ты мог бы предположить. Когда-то в горах жила одна прекрасная девушка. Думаю, это ее дочь. Жаль, что твой дядя вскоре умер, но он уж точно оставил после себя яркий след. – Отец Джона нежно вздохнул. – А она хорошенькая?

– Да. – Джон покраснел.

– Ну точно, она твоя кузина, – подтвердил отец. – И я тебе вот еще что скажу. Большинство земель в этих краях, до самого Дублина, раньше принадлежали коренным местным жителям. Они называли себя Уи Фергуса. Мы здесь живем со времен Стронгбоу, когда нам было даровано это имение. Но у них хорошая память. И, с точки зрения Уи Фергуса, мы захватчики, потому что живем на их земле.

Воспоминание о той девочке долго преследовало Джона. Однажды он даже отправился в Глендалох и попытался ее найти. Но ему сказали, что она куда-то перебралась, и больше Джон ее не видел.

А год спустя он даже думал, что она могла умереть. Потому что это было время страшной чумы.

Черная смерть добралась и до Ирландии, как до всей Европы. Начиная с 1347 года и почти четыре года подряд чума носилась по всему континенту; ее переносили блохи, живущие на крысах, с которыми люди, зная о том или нет, всегда делили свое жилище. Это была бубонная чума, и она причиняла своим жертвам невыносимые страдания; в еще более страшной легочной форме она вгрызалась в человека и с чудовищной скоростью передавалась от одного к другому вместе с дыханием. Пожалуй, в то страшное время вымерла треть населения Европы. А на побережье Ирландии чума явилась в августе 1348 года.

Уолшам повезло. В тот день, когда пришла весть о чуме, отец Джона как раз находился в Дублине. Новость о том, что до них добрался Великий мор, как называли эту напасть, они уже знали: об этом сообщили моряки с торговых кораблей, заходящих в порт, поэтому, как только Уолш узнал о первых заболевших в ороде, он сразу повернул домой. Больше месяца вся его семья просидела в поместье, и Богу было угодно оставить их в живых. Потому что в других поместьях люди болели, и рыбацкую деревушку Долки чума не обошла стороной, даже в Глендалохе, как они слышали, кто-то умер, и только их судьба пощадила.

Однако Дублин и его окрестности пострадали весьма значительно. В самом городе и пригородах вымерли почти целые улицы. Церковные земли лишились множества нанимателей. Повсюду царили хаос и опустошение, как после жестокой войны. Поэтому для Уолшей едва ли стало сюрпризом, что О’Тулы и О’Бирны, пользуясь тем, что долины почти опустели, начали иногда спускаться со своих гор в поисках поживы. Вокруг действительно бродило множество скота, за которым некому было присматривать. И любого, кто был знаком с традициями кланов, вряд ли бы удивили несколько налетов.

– Да они воровали скот друг у друга еще задолго до прихода святого Патрика, – благодушно заметил отец Джона. – Чему тут удивляться?

Для юного Джона – и, как он подозревал, для его отца тоже – в ожидании таких набегов была определенная привлекательность. Волнение в предвкушении погони и даже вероятность небольшой стычки с людьми, которых ты наверняка знаешь, были неотделимой частью приграничной жизни.

Однако королевский юстициар в Дублине смотрел на это иначе. Для него, как и для всех дублинцев, это было признаком беспорядка, с которым необходимо покончить раз и навсегда. Необходимы были укрепления. Поэтому замок Каррикмайнс, многие годы пребывавший в запустении, был заново перестроен и укреплен, а отцу Джона Уолша предложили перебраться туда из своего поместья и принять на себя должность смотрителя.

– Нам нужен порядочный и надежный человек, – сказал юстициар Уолшу-старшему.

А юный Джон смутно догадывался, что эти изменения сулят также и повышение роли его отца в обществе. Теперь в глазах властей он стал одним из королевских офицеров – скорее рыцарем, чем просто землевладельцем, и по статусу приблизился к своему предку Питеру Фицдэвиду, которому некогда и были дарованы эти земли.

И еще одно небольшое событие произошло в то время, которое показало Джону, что все это значит для него самого.

Они прожили в замке всего несколько месяцев, когда туда неожиданно прискакал офицер из Дублина. Стояло ясное утро, и юный Джон как раз решил сесть на свою лошадку и поехать в соседнюю усадьбу, чтобы повидать одного из своих кузенов. Как обычно, отправляясь куда-нибудь неподалеку, он надевал лишь рубаху и котту; ноги у него были босыми, и на своей маленькой лошадке он ехал без седла. Его вполне можно было принять за какого-нибудь молодого О’Бирна. А вот всадник из Дублина выглядел настоящим щеголем, как и многие английские рыцари, и Джон с восхищением смотрел на его великолепный костюм и отменную выправку. Когда всадник подъехал к воротам замка, он равнодушно взглянул на Джона и коротко спросил, дома ли Уолш.

– Что мне сказать, кто его спрашивает? – поинтересовался Джон.

Рыцарь нахмурился и с сомнением посмотрел на него, очевидно размышляя, имеет ли этот парень какое-то отношение к замку. И тогда Джон, без всякой задней мысли, а просто чтобы быть полезным, с улыбкой пояснил:

– Я Джон Уолш, его сын.

Никакого особенного ответа на свои слова он не ожидал, поэтому был ошеломлен тем, что произошло дальше. Вместо того чтобы просто кивнуть, рыцарь уставился на него с таким изумлением, словно ничего более удивительного никогда в жизни не видел.

– Ты – сын Уолша? Смотрителя этого замка? – На лице рыцаря отразилось отвращение. – И твой отец позволяет тебе ездить вот так?

Джон посмотрел на свои босые ноги и на лошадку без седла. Он уже понял, что рыцарь новичок в этих краях, что он, скорее всего, только недавно приехал в Дублин из Англии, чтобы помогать юстициару. И все же под презрительным взглядом этого благородного сеньора он почувствовал себя слегка пристыженным.

– Я хотел только съездить в соседнюю усадьбу, – с вызовом произнес он.

– Боже мой, парень! – воскликнул рыцарь. – Ты не должен одеваться как туземец! – И, видя смущение мальчика, резко добавил: – Приведи себя в порядок.

А потом, не говоря больше ни слова, въехал в ворота замка.

Сначала Джон хотел отправиться дальше, но, проехав шагов пятьдесят, остановился и повернул обратно. Рыцарь был груб, и он явно почти ничего не знал об Ирландии, но Джону не понравилось выслушивать отповедь от человека, который, в конце концов, принадлежал к его кругу. И потому вскоре он был в комнате своей матери и энергично расчесывал волосы, а потом втиснулся в чистую белую рубашку и кожаные ботинки. Когда рыцарь уже собирался уезжать, он встретился во дворе с молодым человеком, который вполне мог бы сойти за юного сквайра в каком-нибудь английском замке.

– Вот так-то лучше, – скупо похвалил он.

И, вскочив в седло, знаком велел Джону выйти за ворота. Снаружи рыцарь остановил коня и широким жестом обвел плодородные пастбища вокруг.

– Скажи мне, юный Уолш, – произнес он уже немного более дружеским тоном, – ты хочешь сохранить для себя все эти земли?

– Да, хочу, – ответил Джон.

– Тогда тебе лучше понять, что единственный способ для этого – всегда помнить, что ты англичанин.

И, дав Джону этот короткий совет, рыцарь умчался.

Теперь, двадцать лет спустя, стоя на стене своего замка, Уолш снова задумался о словах того рыцаря. Власть английских королей в той или иной форме распространялась на всю Ирландию, но после колониальной экспансии времен Генриха II и его сына постепенно началось отступление. И теперь остров делился между коренными ирландцами и колонистами на большие куски, демонстрируя таким образом вынужденное примирение. Конечно, английские правители старались совладать не только с важными ирландскими кланами, но и с теми поселенцами, которые после пяти или шести поколений жизни на пограничных землях и сами стали больше похожи на ирландских вождей, чем на англичан, и почти так же не поддавались контролю. Когда английские наместники в Дублине взирали на неустойчивый мир вокруг, они могли прийти только к одному выводу: «Мы слишком многое позволяем. Надо наводить английский порядок, или все превратится в хаос. Необходимо напомнить колонистам, что они англичане».

Но что это означало – быть англичанином? Конечно, в первую очередь это касалось одежды. Нельзя было ходить босиком и скакать на лошади без седла. Нельзя было позволять жене надевать яркую шафрановую шаль, как какая-нибудь ирландка. Нельзя было разговаривать на ирландском ни с кем, кроме коренных жителей; говорить нужно было только на английском. Во времена его деда, вспоминал Уолш, джентльмен должен был говорить на нормандском наречии французского. Этот язык и теперь звучал на некоторых официальных судебных процессах. Но в нынешнем Дублине и торговцы, и королевские чиновники говорили скорее на слегка офранцуженном английском, который распространился в местах вроде Бристоля или Лондона. Однако превыше всего стояло правило: не вступать в брак с ирландцами.

– Женишься на такой, – заявил Уолшу один из его родственников в Фингале, – и наплодишь крыс.

И действительно, английское правительство обратило на этот вопрос серьезное внимание четыре года назад на заседании парламента в городе Килкенни, когда был принят целый свод законов, в том числе и о признании недействительным любого союза между англичанами и ирландцами.

В душе Уолш был не согласен с Килкеннийским статутом. Еще со времен Стронгбоу английские колонисты женились на ирландках, да и сам Стронгбоу заполучил Ленстер благодаря тому, что стал зятем короля Диармайта; и точно так же женились между собой задолго до того викинги и ирландцы. Возможно, подобная попытка разделить два общества, превратив их в изолированные миры, и дала бы какой-то результат, но Уолш считал, что от всего этого попахивает обычным страхом. В законах нет смысла, если их невозможно осуществить.

Но так или иначе, даже не вдаваясь в подробности, Уолш уже точно знал, что означало быть англичанином в этих краях. Это означало охранять свои земли и земли соседей от О’Бирнов.

Впрочем, справедливости ради надо сказать, что бльшую часть времени здесь было спокойно. Но захватывающие события все же порой будоражили округу. Десять лет назад тогдашний вождь клана О’Бирн, необычайно честолюбивый человек, явился с большим отрядом и окружил замок Уолша.

– Ты что, действительно думаешь, будто удержишь эту землю, если отберешь ее у меня? – крикнул ему со стены Уолш.

Но в ответ получил лишь град метательных снарядов. Осада продолжалась несколько дней, пока из Дублина не прибыл юстициар граф Ормонд с большим отрядом рыцарей и не разогнал осаждавших.

– По-моему, О’Бирн затеял какую-то игру, – сказал тогда Уолш жене. – Хочет проверить, чего можно добиться от юстициара, дразня его.

Несколько месяцев спустя О’Бирн договорился с Ормондом, и результат был весьма любопытным.

– Этого горного дикаря посвятили в рыцари! – Уолш хохотал до слез.

Тем не менее стены замка заново укрепили, и время от времени сюда наезжал кавалерийский отряд. После этого почти на десять лет все опять затихло. Но не просто так. Подоплека оставалась прежняя. Поместья к югу от Дублина были в безопасности, потому что их защищал замок, а замок стоял, потому что в Дублине правили англичане.

Совсем недавно Уолш заметил в разговоре с одним своим родственником:

– Английский король дал нам земли и положение. Он же волен и отобрать их. А ты можешь представить себе хотя бы на мгновение, что О’Бирны и О’Тулы позволят нам и дальше владеть этой землей, если английская власть рухнет?

Да, думал Джон Уолш, так оно и есть, это и значит быть англичанином.

И все-таки что делала там эта девочка? На восточной стороне маленькой долины, в которой паслись коровы, возвышался южный мыс залива, скрывая от глаз рыбацкую деревушку Долки. В полумиле отсюда, на живописном фоне мыса, Уолш поставил большой садок для кроликов. Это был еще один полезный обычай, привезенный колонистами. Такие садки постоянно обеспечивали его мясом и мехом. Похоже, девочка направлялась именно туда. Неужели собралась украсть несколько кроликов?

Конечно, Уолш знал, кто она. Это была дочь его прекрасной темноволосой кузины с гор. Она, как слыхал Уолш, вышла замуж за одного из О’Бирнов. И эта малышка была очень похожа на нее. Такие же яркие зеленые глаза. Уолш улыбнулся. Если девчонка стащит пару кроликов, он уж точно сделает вид, что ничего не заметил. Вот когда он заприметил ее на своих землях в прошлый раз, несколько месяцев назад, это было совсем другое дело – тогда пропали коровы.

Вдруг он нахмурился, вспомнив еще одну историю. Недавно в Манстере случились беспорядки, и дублинские власти настолько переполошились, что отправили туда солдат. Клан О’Бирн теперь возглавлял новый вождь, и, воспользовавшись тем, что силы англичан были заняты в другом месте, он напал на несколько небольших крепостей, расположенных вдоль побережья. Выходка была довольно дерзкая, но Уолш не сомневался, что ирландский вождь выйдет сухим из воды. По крайней мере пока. Однако не было ли это прологом к новому нападению на Каррикмайнс? Сам Уолш посчитал бы такую затею весьма неразумной. В Дублине уже нервничали. Пару недель назад оттуда прислали целый конный отряд, и теперь их лагерь стоял возле Долки на случай любых попыток проникнуть на побережье. При малейших признаках неприятностей, исходящих с гор, в Каррикмайнс явился бы еще один эскадрон, даже несмотря на то, что это место было теперь слишком хорошо укреплено и О’Бирну было не по силам туда прорваться. И все равно ничего нельзя было сказать заранее. Даже эта девочка, которая будто бы пробиралась к кроличьему садку, могла на самом деле преследовать совсем другие цели. Может, она высматривала солдат? Или искала лазейки в стенах замка? Если так, она не слишком хорошо пряталась. И Уолшу было бы жаль, если бы его юная родственница оказалась столь беспечной.

А что, если?.. Уолш внимательно осмотрел склоны гор. Может, они уже там и только выжидают момента, чтобы ринуться вниз, как только малышка побежит обратно или подаст сигнал? Уолш снова вгляделся в горы. Нет, не похоже. А девочка уже уходила. Куда же она шла?

Сокол на его руке снова забеспокоился. Уолш одним движением освободил птицу и долго смотрел, как это прекрасное и гордое создание парит в утреннем небе.

Том как раз шел в церковь, когда увидел ее. Обычно он ходил туда ближе к полудню, но сегодня отправился часом позже, потому что один из рыбаков очень захотел с ним поговорить и говорил так долго, что уже начали звонить к Ангелусу.

Она была прелестной малышкой. С длинными черными волосами. Том никогда прежде ее не видел. Она просто слонялась у дороги, что вела с берега через общинный выгон, и, когда Том проходил мимо, уставилась на него огромными глазищами совершенно необычайного ярко-зеленого цвета.

Том Тайди был небольшого роста. Пшеничные усы и остроконечная бородка создавали на лице Тома маленький треугольник, который из-за его сутулой спины сильно выдавался вперед. Том отличался спокойной решимостью и неким налетом грусти, словно Бог потребовал от него пропахать борозду, у которой не оказалось конца. Может, внешностью Том Тайди и не блистал, зато на него всегда можно было положиться. Все так говорили. Однажды, когда он платил ренту в епархиальной конторе, туда зашел сам архиепископ и сказал:

– Если я и знаю человека, которому мог бы доверять, так это вы, мастер Тайди.

Так и сказал: «мастер Тайди». Уважительно. Тайди даже порозовел от гордости.

В церковь он всегда ходил каждый день, еще с тех пор, когда жил в южном пригороде Дублина. Когда его дети женились и вышли замуж, а жена, с которой он прожил тридцать лет, умерла, ему захотелось перемен, и бейлиф, управляющий архиепископа, который как раз искал надежных арендаторов, предложил ему на очень хороших условиях перебраться в рыбацкую деревушку Долки.

Это было славное местечко. Деревня Долки притулилась на выступе голой земли между гористым берегом южного мыса залива и морем, в ней была всего одна улица с маленькой церквушкой и участками земли, на которых стояли дома в окружении садов. Такое устройство называлось усадебным. Участок Тома Тайди оказался средних размеров – тридцать ярдов в ширину и сорок в длину. Но он также получил право на несколько полосок общинного поля за домами и мог пасти свой скот на свободном пастбище ближе к морю.

Такие наделы назывались городскими ленами, а их владельцы, в отличие от крестьян или людей низкого сословия, живших намного более скромно, считались свободными горожанами.

Хотя Долки и была похожа на крошечный город, самостоятельного статуса она не имела и являлась частью огромных владений архиепископа. Будучи феодалом, архиепископ с помощью своего управляющего собирал земельную ренту, налог на выловленную рыбу и целый ряд других обязательных поборов. Если обитатель деревни совершал какую-нибудь провинность, архиепископ вызывал его в суд, для которого опять-таки его управляющий выбирал присяжных. В общем, ирландская деревня Долки была организована полностью на английский манер.

За свой участок в три акра Том Тайди платил три шиллинга в год. Здесь он и начал свое маленькое дело по доставке всякой всячины, забирая товары с маленького причала и развозя их в ближайшие поместья или в Дублин. Его усадьба была одной из крупных. Сам дом под соломенной крышей выглядел довольно скромно, но за ним находился просторный двор с длинным амбаром, в котором Тайди держал несколько «экипажей»: тележку для перевозки рыбы, большой фургон для бочонков с вином и солью и повозку для тюков одежды и мехов. Еще он изредка варил эль, который продавал местным и за который платил управляющему небольшой налог. Работал он не каждый день. Иногда ему просто нечего было делать. Неторопливая жизнь Долки очень нравилась Тому, вдовцу.

Всего в Долки было тридцать девять усадеб, хотя некоторые из них объединились, и число граждан на самом деле было меньше. Многие, впрочем, никогда и не жили здесь. Лендлоры и дублинские купцы брали в деревушке наделы земли, а потом сами сдавали их внаем, часто разделив на более мелкие куски, чтобы найти нанимателей победнее. Вот почему Том Тайди стал одним из наиболее важных людей этого места. А поскольку как раз в это время освободилось место старосты, управляющий сказал ему:

– Хотя вы и недавно живете в Долки, Том, мы думаем назначить тебя.

Название деревни появилось благодаря береговой линии. Недалеко от песчаной полосы был маленький островок и скалистая гряда. Поселившиеся здесь викинги кельтское слово, означавшее «остров шипа», превратили в Долки. Поскольку поблизости не протекали большие реки из внутренних областей, почти вся жизнь деревушки сводилась к рыбной ловле. Однако недавно Долки приобрела новое значение.

Песчаные наносы и заливаемые морем берега устья Лиффи всегда создавали трудности для кораблей, к тому же еще со времен викингов активная жизнь порта усиливала заиливание реки, и небольшие средневековые рыболовные суда с их широкими корпусами и низкой осадкой с трудом пробирались через дублинские мели, хотя всегда нанимали лоцманов. Поблизости имелись и другие гавани, с более глубокими водами: маленький порт Хоут у северного мыса залива и Долки – с его южной стороны. Остров представлял собой естественную защиту для всех подходивших сюда кораблей, а глубина воды была достаточно большой – восемь саженей даже при отливе. Торговые корабли с низкой осадкой часто разгружались здесь, иногда оставляя весь груз, иногда лишь часть, чтобы судно стало легче и они смогли пройти через мели Дублина. В любом случае это давало дополнительный заработок всем жителям городка, включая и Тома Тайди.

Пройдя мимо девочки, Том прошагал еще ярдов пятьдесят и вдруг остановился. В маленьком порту сейчас не было судов. Даже рыбацкие лодки, как он случайно узнал, ушли. Почему же эта девочка шла по тропе со стороны гавани? Смотреть на причалах было не на что. Что она там делала? Том обернулся, чтобы еще раз взглянуть на нее, но девочка уже исчезла.

Маленькая каменная церковь Святой Бегнеты стояла на северной стороне улицы. Рядом было небольшое кладбище и дом викария. Викарий, что жил здесь прежде, умер, и теперь до появления нового по воскресеньям сюда приезжал другой викарий, чтобы проводить службы. А пока Тому доверили ключи и от церкви, которую он запирал на ночь, и от дома викария, в котором временно поселился офицер прикомандированного эскадрона, стоявшего лагерем за домами. На берегу всегда дежурили двое дозорных, чтобы не пропустить приближение корабля О’Бирна или любого другого судна, на котором он мог добраться сюда.

Том вошел в церковь и, сначала преклонив колени, направился к алтарю. Чуть в стороне, за деревянной ширмой, стоял аналой, где можно было помолиться в одиночестве. Здесь Том снова опустился на колени и несколько минут самозабвенно читал молитву, так что едва ли слышал, как открылась дверь церкви. Он не двигался, даже когда раздались шаги. Если кто-то пришел вознести молитву в тишине маленькой церкви, Том не хотел ему мешать. Прошло несколько мгновений, и он услышал тихий шорох мягких кожаных подошв по полу. Ему показалось, что у двери стоят двое, но из-за ширмы он не мог их видеть, и они его тоже не заметили. А потом до него донесся чей-то тихий голос:

– Я искала тебя на берегу.

– Ты видела дозорных?

– Конечно.

Один голос был девичий, другой мужской. Они говорили на ирландском, но Том все понимал.

– О’Бирн передал что-нибудь для меня? – спросил мужчина.

– Да. Он не собирается в Долки.

– Понятно. Но если не в Долки, то куда?

– В Каррикмайнс.

– Когда?

– Через неделю, когда не будет луны. Как стемнеет, ближе к полуночи.

– Мы будем готовы. Передай ему.

Страницы: «« « ... 1920212223242526 » ... »»