Ирландия Резерфорд Эдвард

– Не знаю. Но спасибо за совет, святой отец. Кстати, – с улыбкой добавил Брендан, – у меня не было возможности повидать ваших родителей и сестру. Вы не передадите им привет от меня? И особенно Фионнуле, конечно.

– Передам.

Брендан ушел. А Гилпатрик подумал, что для всей семьи стало бы благом, если бы Брендан женился на Фионнуле. Но ты для нее слишком хорош, Брендан О’Бирн, подумал Гилпатрик, слишком хорош.

Уне не понадобилось много времени, чтобы увидеть хорошее в молодом Рори О’Бирне. Проведя ночь в больнице, к утру он явно чувствовал себя лучше, и Уна предположила, что он сразу уйдет. Но к середине дня он все еще был там. К тому же с удовольствием разговаривал с обитателями больницы, которым его общество, похоже, нравилось. Фионнула в тот день не работала, и Рори, видя, что Уна нуждается в помощи, охотно спешил разделить с ней ее обязанности. Жена Палмера сочла его весьма приятным молодым человеком. А сам Палмер, хотя и вполне добродушно, пробормотал, что молодому человеку такого возраста следует найти себе другие занятия, за что тут же получил нагоняй от жены.

В тот день Рори так и не выразил желания покинуть больницу, заявив, что с радостью переночует в мужской палате. На следующее утро он сказал Уне, что должен купить лошадь в Дублине, поэтому ему придется туда вернуться. Скоро начиналось дежурство Фионнулы, но Рори ушел еще до ее прихода, а вернулся тогда, когда она уже ушла. Он был немного бледен. Торговец, с которым он имел дело, пытался подсунуть ему больную лошадь, но Рори вовремя заметил обман. Он как будто сердился из-за того, что не может уйти, но снова провел ночь в больнице.

На следующее утро он выглядел подавленным. Сидел во дворе, мрачно глядя перед собой, словно не знал, куда идти. Выкроив немного времени, Уна подошла к нему и села рядом. Какое-то время он молчал, но когда Уна мягко спросила, почему он так печален, Рори признался, что ему нужно принять трудное решение.

– Я должен вернуться… – Он махнул рукой на юг, в сторону Долины Лиффи и гор Уиклоу, и Уна предположила, что он имел в виду дом О’Бирнов, – но у меня есть другие планы.

– Вы снова отправляетесь в путешествие? – спросила она, подумав, что он лишь недавно вернулся из дальней поездки.

– Может быть. – Он помедлил и тихо добавил: – Или в очень далекое путешествие.

– И куда вы едете?

– Я думаю о паломничестве, – ответил юноша. – Может быть, в Компостелу или в Святую землю.

– Ох, ради всего святого! – воскликнула Уна. – Это такой дальний и опасный путь, через весь мир! – Она всмотрелась в Рори, пытаясь понять, всерьез ли он говорит. – Неужели вы действительно хотите добраться до Иерусалима, как Палмер?

– Это было бы лучше, – пробормотал юноша, – чем возвращаться туда. – И он снова махнул рукой в сторону дома своих родителей.

Уне невольно стало жаль его, и ей захотелось понять, почему ему так не хочется возвращаться в семью.

– Вы можете остаться здесь на несколько дней, – предложила она. – Здесь тихо, вы отдохнете – и душой и телом. Вам нужно помолиться, – сказала она и, увидев на его лице растерянность, добавила: – Помолитесь, и обязательно получите ответ на свои молитвы! – Втайне она уже решила и сама помолиться за него.

Так он задержался в больнице еще на день. Когда Уна рассказала Палмеру о планах бедняги Рори и о его неприятностях, тот лишь холодно взглянул на нее и заметил:

– Возиться с такими, как он, значит попусту тратить время.

Она удивилась, услышав такую жесткую отповедь от этого доброго человека, который и сам когда-то совершил паломничество, но потом решила, что Палмер просто ее не понял. А еще ее немного обидел его покровительственный тон. Заметив досаду девушки, Палмер тихо добавил:

– Он мне напоминает одного юношу, которого я знавал прежде.

– Может быть, – осторожно предположила Уна, – вы просто плохо знали того юношу.

Она никогда не позволяла себе разговаривать с Палмером в подобном тоне и тут же спохватилась, не зашла ли она слишком далеко в своей дерзости. Но, к ее удивлению, Палмер совсем не рассердился.

– Может быть, – ответил он с неожиданной грустью, причины которой она не поняла.

На следующее утро снова пришла Фионнула. Она вежливо поздоровалась с Рори, но не проявила желания поговорить с ним. Когда Уна отметила это, Фионнула покосилась на нее и тихо сказала:

– Меня интересует Брендан, Уна.

Больше они к этой теме не возвращались.

Однако днем, когда Фионнула разговаривала с одним из больных, Уна снова увидела, что Рори уныло сидит во дворе. Уже после их разговора ей вдруг пришло в голову, что быть членом такой знатной семьи, наверное, нелегко, особенно когда приходится постоянно сравнивать себя с таким уважаемым человеком, как Брендан. Паломничество в Святую землю, безусловно, могло сделать Рори заметной фигурой. Но чего он хотел на самом деле?

– Они меня мучают! Презирают! – внезапно взорвался юноша и так же внезапно вновь погрузился в уныние. – Рори – ничтожество, вот что они говорят. Брендан – вот настоящий мужчина. Ну да, так и есть. А что сделал я за всю свою жизнь?

– Вы должны набраться терпения, Рори, – сказала Уна. – Для вас, как и для всех остальных, у Бога тоже есть свой замысел. И если вы будете молиться и прислушиваться, вы его узнаете. Я уверена, вас ждет великое предназначение. Ведь вы этого хотите?

И он признался, что это так.

Его неожиданная откровенность тронула Уну и даже немного польстила ее самолюбию. Глядя на его чуть сутулую фигуру и благородное лицо, омраченное печалью, она с болью в сердце думала о том, сколько прекрасных дел мог бы совершить этот блестящий юноша, с его умом и высоким происхождением, если бы нашел себя. Едва понимая, что делает, она протянула руку и на одно мгновение коснулась его руки. Потом она услышала, как ее зовет Фионнула, и ей пришлось уйти.

Если бы только она тогда не поговорила с Фионнулой. Если бы умолчала о признании Рори, как ей и следовало поступить. Она так и не смогла потом простить себя за свою глупость. Но так уж случилось. Пока они вместе работали, Уна простодушно рассказала подруге о намерении Рори отправиться в Святую землю и о своей тревоге за него.

А в тот же вечер эта безголовая Фионнула возьми и брякни ему:

– Значит, собираетесь в Иерусалим, Рори? Наверное, много вина по дороге выпьете?

И засмеялась, а Рори с укором посмотрел на Уну, едва не разбив ей сердце. На следующее утро он ушел.

Мало того, когда Уна совершенно заслуженно упрекнула Фионнулу за такое бессовестное поведение по отношению к бедному юноше, та, к ее изумлению, просто расхохоталась ей в лицо.

– Да ты в него влюбилась, Уна! – воскликнула она. – Ты что, не понимаешь?

– Ты лжешь! С ума сошла?

– Не больше, чем ты. И надо же было тебе влюбиться в такого никчемного парня!

– Он не такой! И я не влюбилась!

Уна была так смущена и разгневана, что едва могла говорить. А Фионнула все смеялась, и от этого Уна ненавидела ее еще сильнее. Потом эта глупая девчонка убежала, а ей оставалось только сокрушаться, как люди могут быть такими непонятливыми.

Она не видела Рори до самого декабря. Случилось это на следующий день после того, как отец Гилпатрик уехал в Кашел на большой совет. Многие из королевского лагеря тоже отправились туда, и в Дублине впервые за последнее время стало потише. Жена Палмера ушла на рынок. Фионнула уже собиралась домой, когда они вдруг увидели, что жена Палмера возвращается с каким-то молодым человеком. Это был Рори.

– Я встретила его на рынке, – пояснила женщина. – И просто не могла допустить, чтобы этот замечательный юноша уехал, не повидав двух моих девушек.

Если даже Рори и не слишком хотел идти, виду он не показал. Он приветливо поздоровался с кем-то из пациентов, чем весьма их порадовал, а потом сообщил, что последнее время проводил с семьей. Уне хотелось спросить, не изменились ли его намерения насчет паломничества, но она побоялась. Повисла неловкая пауза, после чего разговор начала Фионнула.

– Вы видели своего кузена Брендана? – спросила она. – Он уже несколько недель здесь не появляется.

– Видел.

Уне вдруг показалось, что он слегка смутился. Она взглянула на Фионнулу и по ее лицу поняла, что та тоже это заметила.

– Надеюсь, с ним все в порядке? – продолжила Фионнула.

– О-о… Ну да, конечно. У Брендана всегда все хорошо.

– Он еще не собирается жениться? – дерзко спросила Фионнула.

Теперь уже смущение и растерянность Рори нельзя было не заметить.

– Кажется, ходят такие разговоры. На ком-то из клана О’Тулов. Но точно не скажу, по-моему, это еще не решено. Я уж точно узнаю обо всем последним, – сухо добавил он.

Нет, подумала Уна, это Фионнула узнает обо всем последней. Она с сочувствием посмотрела на подругу. Но та и глазом не моргнула.

– Что ж, спору нет, он человек достойный, – сказала она. – Может, его жене и не придется часто смеяться, но если она и сама человек серьезный, то будет счастлива, я уверена. – Фионнула очаровательно улыбнулась. – А вы возвращаетесь в Дублин, Рори?

– Собирался.

– Тогда можем пойти вместе, я как раз иду домой.

После этого о Брендане Фионнула никогда не упоминала. Что до Рори, то его Уна больше не видела. Пару раз до нее доходили слухи, что он в Дублине, она даже спрашивала Фионнулу о нем, но та всегда отвечала, что ничего не слышала о Рори.

Скала Кашел. Прошло уже семьдесят лет с тех пор, как король О’Брайен передал эту древнюю крепость Манстера в собственность Церкви для размещения здесь резиденции архиепископа. Это величественное место как нельзя лучше подходило для большого совета, думал Гилпатрик, ведь среди манстерских священников было немало таких же пылких сторонников реформ, как он сам. Совет должен был стать поистине великим событием. Сюда съехались почти все епископы, многие настоятели монастырей и даже посланник самого папы. И все же, приближаясь к серой каменной громаде, Гилпатрик чувствовал неуверенность.

Наблюдать за королем Генрихом было очень любопытно.

Прежде всего, хотя король сам и созвал этот совет, кресло председателя он предложил занять послу из Рима, полагаясь на него во всем, а сам молча сидел у стены. Одет он был, как всегда, просто, в свой любимый зеленый костюм для охоты. Его коротко подстриженные волосы чуть отливали рыжиной, напоминая о предках-викингах. Поглядывая на короля, Гилпатрик заметил на его застывшем лице какое-то хищное выражение и невольно поймал себя на мысли, что монарх похож на хитрого лиса, который наблюдает за несмышлеными цыплятами.

Кроме папского посла, на совете присутствовало несколько выдающихся английских священнослужителей, именно один из них на первом же собрании сообщил Гилпатрику и Лоуренсу О’Тулу нечто интересное.

– Вы должны понять, – негромко сказал он им во время перерыва, – что король Генрих очень хочет произвести хорошее впечатление. Та история с Бекетом… – При этих словах он понизил голос. – Знаете, в Англии есть епископы, которые считают, что Бекет виноват не меньше Генриха. И насколько я могу судить, просто по той причине, что он умеет управлять государством, Генрих едва ли мог отдать приказ о таком убийстве, это немыслимо. Как бы то ни было, – продолжил он, – король желает продемонстрировать свою набожность, которая, уверяю вас, совершенно искренняя, – поспешил добавить он, – и он полон решимости убедить папу, что предпринимает все усилия для того, чтобы присоединить Ирландскую церковь к реформам, к которым, как мы знаем, вы оба стремитесь. Конечно, – завершил он, – не все ирландские церковники так стремятся очистить Церковь, как вы.

Посланник Рима желал, чтобы собрание сначала составило отчет обо всех нынешних недостатках Ирландской церкви. Как и на предыдущих советах такого рода, епископы в основном горели желанием приблизить ирландские порядки к тем, что главенствовали во всем остальном западном христианском мире, – там власть в основном принадлежала епископствам и приходам, а не монастырям. Настоятели, получавшие должность по наследству, не без основания возражали, что таково древнее устройство монастырской и племенной жизни и оно лучше всего подходит этой стране. Гилпатрик зачарованно слушал архиепископа О’Тула, который, будучи и настоятелем, и священником, и аристократом, как многие из них, оказывал другим настоятелям грамотную поддержку.

– Думаю, у нас вполне могут ужиться оба порядка, в зависимости от территорий.

В ответ на требование о том, что передачи должности священнослужителя по наследству больше быть не должно, он снова мягко возразил:

– Самое главное – подходит ли человек для этой должности. Если не подходит, он должен освободить свое место. Нельзя отстранять священника только по той причине, что он получил сан от родственника. В древнем Израиле все священники получают пост по наследству. Дух исходит от Бога, а не от соблюдения случайных правил.

Впрочем, далее архиепископ говорил уже о другом. Его страстная, убедительная речь коснулась и внутренней реформы, и необходимости смены приходских священников, зачастую малограмотных, и расширения приходов, и сбора церковной десятины. Все собравшиеся, среди которых было немало представителей знатных аристократических семей, как и сам архиепископ, с почтительным вниманием слушали этого удивительного человека, известного своей высочайшей духовностью. Позже был составлен отчет, который, по общему мнению, вполне отвечал всем требованиям.

Немного погодя один английский священник отвел в сторонку архиепископа и Гилпатрика.

– Отчет весьма неплох, – сказал он, – но неполон. В нем не хватает… – он поискал подходящее слово, – убедительности. – Он серьезно посмотрел на архиепископа. – Разумеется, ваше стремление к реформам сомнений не вызывает, однако далеко не все священнослужители на вашей стороне. Отчет в том виде, в каком он есть сейчас, может быть использован послом Рима или даже королем Генрихом, если он того пожелает, в чем я лично не уверен, для того, чтобы утверждать, будто Ирландская церковь не слишком серьезно относится к реформам. В Риме, возможно, могут даже счесть, что здесь нужны другие епископы – со стороны, не из Ирландии.

– Вряд ли, – усомнился О’Тул.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Гилпатрик.

– Вопрос о наследовании церковных должностей вызовет большие трудности, – пояснил англичанин. – И еще женатые священники… – Тут он посмотрел на Гилпатрика. – В Англии священникам запрещено жениться уже больше века. Папа этого не потерпит. – Гилпатрик подумал о своем отце и покраснел. – Но самое главное – это забота о нашей пастве. Мы не можем закрывать глаза на распущенность, которая царит во многих частях острова! Да что там говорить, даже в Дублине открыто заключаются браки, явно противоречащие каноническим законам! Например, мужчина женится на жене брата. Это недопустимо! – Он покачал головой, а Гилпатрик покраснел еще сильнее. – Однако об этом в отчете нет ни слова.

– И что, по-вашему, мы должны сделать? – спросил Гилпатрик.

– Полагаю, – ровным тоном произнес англичанин, – наш маленький комитет должен подумать, как можно улучшить те части отчета, которые требуют улучшения, а те, что уже и без того совершенны, оставим без изменения. – Он повернулся к архиепископу О’Тулу. – Мне бы хотелось, чтобы отец Гилпатрик, как ваш представитель, поработал с нами над подготовкой исправленной редакции сего документа. Разумеется, она будет представлена вам на утверждение.

На том и порешили. И несколько дней спустя был готов новый отчет, который посланник папы лично рекомендовал собранию. Понадобился не один день, чтобы убедить ирландских священников согласиться с ним, и это неудивительно, ведь новый отчет стал просто убийственным. Каждый недостаток, каждая небрежность, каждое отступление ирландцев от принятого на континенте кодекса были безжалостно выставлены напоказ. Когда Гилпатрик и английский священник показали отчет О’Тулу, архиепископ преисполнился сомнений.

– Это слишком резко, – сказал он.

– Верно, – ответил англичанин. – Но согласитесь, о каком рвении он говорит. – Англичанин улыбнулся. – Теперь никто не сможет обвинить Ирландскую церковь в недостатке честности.

– А разве не следовало бы упомянуть о той работе по реформированию, которую мы уже проделали в Ирландии, и о том, что мы намерены сделать в будущем? – спросил архиепископ.

– Безусловно. Это ключ ко всему. Именно это мы должны отразить в нашем следующем отчете. И чем скорее, – ободряюще добавил он, – тем лучше.

В итоге неприятный отчет был одобрен, и папский посол предложил собранию перейти к обсуждению того, какие реформы уже проведены и что предстоит сделать в ближайшем будущем. С этой частью совет справился не в пример легче, и к началу февраля был готов второй отчет. Посланец Рима поблагодарил всех, а король Генрих, который все это время лишь скромно наблюдал со стороны, поздравил всех с отличной работой. На том совет в Кашеле и завершился.

Архиепископ О’Тул, безусловно, был доволен далеко не всем, однако Гилпатрик считал, что поработали они в целом неплохо.

Этот моряк появился хмурым мартовским утром. Над Долиной Лиффи неслись грозовые тучи. Палмер с женой ушли в королевский лагерь, оставив больницу на попечении Уны и Фионнулы. Волосы моряка были мокры от дождя. Он спросил, кто из девушек Уна.

– У меня поручение от твоей матери, – сказал он. – Она просила передать, что твой отец очень болен. Но если он сможет снова подняться, то вернется в Дублин, потому что хочет увидеть Ирландию, до того как умрет.

Глаза Уны наполнились слезами. Она очень хотела увидеть родных, но не при таких печальных обстоятельствах. В голове сразу пронеслась уйма вопросов. Как они будут жить? Если ее отец умрет или будет слишком слаб, чтобы работать, ей с матерью придется кормить всю семью, потому что братья еще слишком малы, чтобы стать хорошими мастерами. И где они будут жить? Вот если бы удалось получить их старый дом, на любых условиях. Это могло бы помочь отцу поправиться. Может быть, Палмер сумеет как-то посодействовать? Она решила попросить у него совета, как только он вернется.

А пока она поделилась своими сомнениями с Фионнулой. С тех пор как зимой ее надежда выйти замуж за Брендана развеялась, Фионнула была слегка подавлена. Иногда к ней возвращалась прежняя живость, но в последние две-три недели она казалась рассеянной, словно ее снедала какая-то тайная тревога. Однако в тот день Фионнула, к ее чести, проявила искреннее сочувствие к Уне. Выслушав девушку, она обняла ее и сказала, что все будет хорошо.

Вскоре после полудня вернулись Палмер с женой, но по его лицу сразу стало ясно, что разговора не получится. Когда Уна подошла к нему, он грустно улыбнулся и сказал:

– Не сейчас, дитя мое.

И прошел мимо нее, направляясь к своей комнате; его жена шла следом. Прошло два часа, и никто из них так и не вышел. Девушки терялись в догадках, что могло случиться.

Фионнула была во дворе, когда увидела, как он входит в ворота. Небо слегка очистилось, но холодный мартовский ветер со свистом налетал на плетеную изгородь, хлопая калиткой. В эту минуту Уна как раз выходила из женской палаты. По ее недоуменному взгляду Фионнула поняла, что вошедшего Уна не знает. Фионнула не отрываясь смотрела на него.

Питер Фицдэвид тоже смотрел на нее. Лицо у него было мрачным. Даже если он чувствовал смущение, то хорошо это скрывал.

– Твой брат Гилпатрик попросил меня сходить за тобой, – тихо сказал он. – Я должен отвести тебя домой. Я с ним встретился в королевском лагере, – добавил он в объяснение.

Фионнула вдруг испугалась. Неужели что-то случилось с родителями? Уна уже стояла рядом.

– Но почему? – спросила она.

– Вы не слышали? Палмер вам ничего не сказал? – Питер выглядел удивленным. Потом он медленно кивнул: – Это все король Генрих… Он закончил свои дела в Ирландии и собирается уезжать. Осталось кое-что уладить в Дублине, этим он сейчас и занимается. Боюсь, Фионнула… – Питер немного помолчал, – для твоего отца это ничем хорошим не закончится, хотя к нему отнеслись с особым уважением, – добавил он. – Ему оставили южную часть его земель. Которые он, разумеется, теперь получил от короля как его вассал. Но вся северная часть его владений, рядом с Дублином, перешла к человеку по имени Бэггот. Твой отец очень расстроен. – Питер снова замолчал. – Боюсь, – сказал он наконец, – теперь будет в порядке вещей даровать и отбирать.

Девушки ошеломленно уставились на него. Первой опомнилась Уна:

– И с Палмером тоже так поступили?

– Он еще больше пострадал, можно сказать. Король забрал все его земли в Фингале для своих рыцарей. Оставил ему только кусок земли возле Дублина, но этого едва хватит, чтобы прокормиться самому и поддерживать больницу. Король, конечно, учел, что у Палмера нет наследников. И позаботился только о больнице.

Уна подавленно молчала. Как после такого удара она может беспокоить Палмера просьбами о своей несчастной семье?

– Все старые привилегии облетают, как листья осенью, – добавил Питер. – Домов в городе это тоже касается.

– А что получаешь ты сам? – холодно спросила Фионнула.

– Я? – Питер пожал плечами. – Я ничего не получаю, Фионнула. У Стронгбоу хватает родни, о которой надо позаботиться, а как только сюда прибыл король Генрих, власть Стронгбоу что-либо даровать вообще сильно уменьшилась. Король Генрих меня едва знает. Я ничего не получу в Ирландии. И наверное, уеду вместе с королем. Стронгбоу убедил его взять меня с собой, так что, может быть, где-то в других краях мне повезет больше.

Фионнула внимательно его выслушала. И грустно улыбнулась.

– Значит, мы тебя больше не увидим, Валлиец, – сказала она уже мягче.

– Нет.

– Что ж, надеюсь, тебе здесь было хорошо.

– Да. Очень.

Еще мгновение они смотрели друг на друга. Потом Фионнула вздохнула:

– Тебе незачем сопровождать меня домой, Валлиец. Я тут закончу кое-какие дела и сама пойду.

Во время этого недолгого разговора, который ей показался довольно бессмысленным, Уну заинтересовала только одна фраза, оброненная Питером.

– Хотелось бы знать, что будет с домом моего отца, – шепнула она на ухо Фионнуле.

– Валлиец! – крикнула Фионнула. – Это Уна Макгоуэн, ты сейчас живешь в ее доме. Она хочет знать, что будет с ним дальше.

– Вообще-то, так получилось, что я действительно это знаю, – ответил Питер. – Сюда приезжают торговцы из Бристоля, и этот дом, как и многие другие, передан одному из них. Я даже знаком с этим человеком. Его зовут Дойл.

Уна думала, что Фионнула уйдет вслед за Питером, но, к ее удивлению, девушка не торопилась уходить. Через полчаса встревоженная Уна отправилась ее искать и нашла в каморке в дальнем конце мужской палаты, в той самой, где она встречалась со священником. Фионнула стояла на коленях и тихо плакала. Желая ее утешить, Уна села на пол рядом с ней.

– Могло быть и хуже, Фионнула, – напомнила она подруге. – Твоя семья все равно осталась богаче многих. Уверена, твой брат однажды станет епископом. Да и женихов у тебя еще будет полным-полно.

Но все утешения были напрасны. Плечи Фионнулы продолжали вздрагивать.

– Сначала Брендан, – пробормотала она сквозь слезы. – Потом мой Валлиец. Все меня бросают.

Хотя это и казалось немного некстати, но Уне так хотелось успокоить подругу, что она возьми и скажи:

– Может, тебе снова повидаться с тем священником?

Однако после этих слов Фионнула расплакалась еще сильнее. Наконец она подняла голову и повернула к подруге лицо, залитое слезами:

– Уна, ты не понимаешь, глупая ты малышка. Ты ничего не понимаешь. Я беременна!

– Беременна? Бога ради, Фионнула, кто это сделал?

– Рори О’Бирн, Уна. Помоги мне Господь… Это Рори.

На этом корабле собралось много разного народа: гончары, плотники, шорники, каменщики и мелкие торговцы. Многих Дойл сам привез из Бристоля. Корабль, разумеется, тоже принадлежал ему. Апрельский день был ветреным, но ясным, когда корабль пересек зеленоватое море.

Темные глаза Дойла смотрели, как деревянная пристань Дублина становится все ближе и ближе.

– Ты готов? – спросил Дойл, даже не оборачиваясь.

– Как всегда, – ответил мужчина помоложе, стоявший за его спиной.

Когда шесть лет назад он впервые пришел в дом к Дойлу, то был совсем мальчишкой, а теперь носил короткую бородку клинышком, а лицо его обветрилось от долгих морских путешествий.

– Ты готов расплатиться за свое преступление?

– Придется. Ты не оставил мне выбора. – Мужчина мрачно улыбнулся. – Но после этого ты меня не удержишь.

– Не забывай, что пока ты еще у меня на службе.

– Верно. Но в Дублине мне обязательно повезет, и я от тебя избавлюсь.

Дойл промолчал. Кто знает, думал его собеседник, что на уме у этого хитреца. Бристольскому купцу и правда было о чем поразмышлять. Хотя он и вел торговые дела с Дублином, сам не бывал здесь уже много лет. Теперь, с учетом новых возможностей, открытых только что отбывшим в Англию королем Генрихом, он был вынужден переехать туда, хотя и не особо к этому стремился. Молодой человек, который стоял сейчас за его спиной, должен был гордиться, что именно ему Дойл собирался поручить вести дела в Дублине. Когда этот юноша впервые появился в его доме, то был жалким, ни на что не годным тюфяком. Но за шесть лет Дойл не только воспитал в нем мужчину, но и сделал из него дельного купца. И если бы торговля в Дублине пошла в гору, когда-нибудь и внуки Дойла могли бы перебраться сюда и продолжить семейное дело. Но до этого еще далеко. А пока, прежде чем передать бразды правления молодому человеку, Дойл должен был сам хорошенько во всем разобраться, получше узнать этот город и понять, какую выгоду здесь можно извлечь. Многие из его знакомых купцов недавно переехали сюда, по крайней мере на время, но доверять он мог лишь единицам из них. И конечно же, здесь жил тот добрейший человек, с которым Дойл познакомился много лет назад, когда последний раз приезжал сюда. Айлред Палмер. Именно его Дойл собирался навестить в первую очередь.

Когда Уна увидела его, то почувствовала, как сжалось сердце.

Даже услышав, кто в тот день придет в гости к Палмеру, она все еще не решалась поговорить с ним. Она так переживала, что до сих пор не попросила его о помощи, которую он теперь вряд ли мог ей оказать, что даже ни слова не сказала ему о возвращении отца. Но понимая, что Палмер все равно в свое время обо всем узнает и очень удивится ее молчанию, она наконец набралась храбрости и подошла к нему.

– Значит, этот бристольский купец, который хочет со мной встретиться, получил дом твоего отца? А ты говоришь, отец скоро возвращается… – Айлред задумался. – Конечно, я расскажу ему о твоем положении. Но как он поступит, никто не знает. – Палмер вздохнул. – Раньше мне никогда не приходилось никого умолять, Уна. Видимо, пришло время научиться.

Девушке всем сердцем стало жаль этого славного человека.

Когда их гость вошел в больничные ворота и вслед за Палмером и его женой скрылся в небольшой пристройке позади здания, Уна поняла, что все ее надежды рухнули. Одного взгляда на этого высокого, сурового человека с темными пугающими глазами было достаточно, чтобы понять: доброты от него можно не ждать. Такие люди всегда получают то, что хотят, даже если для этого им придется идти по головам. Он ни за что не проявит милосердия, и отцу Уны придется умереть на пороге собственного дома, а ее мать станет побираться на улице, по крайней мере до тех пор, пока Палмер не приютит ее.

Но что делать ей, когда Дойл откажет Палмеру в его просьбе? Весь вечер, пока купец из Бристоля ужинал с Айлредом и его женой, этот вопрос не оставлял Уну. Несмотря на безнадежность ее положения, сдаваться она не собиралась. Если будет нужно, решила Уна, она сама пойдет к этому человеку и будет умолять его. Ничего другого ей не оставалось.

Уна попыталась это представить. Простая мольба о милосердии явно стала бы напрасной тратой времени. Но что она могла предложить ему? Работать на него бесплатно, как его служанка? Вряд ли этого будет достаточно, чтобы вернуть дом. Продать себя в рабство? Пожалуй, и это не лучше. Что же еще?

Ее тело. Ничего другого она придумать не могла. Что, если стать его служанкой и вдобавок отдаться ему? Ей казалось, что человек вроде Дойла вполне мог принять такие условия. Но даже если он сочтет ее привлекательной, как ей самой пересилить себя? Только представив себе его неприятное смуглое лицо, она содрогнулась. Отдаться, как какая-нибудь шлюха, такому человеку… Сможет ли она заставить себя сделать это? Наверное, для таких девушек, как Фионнула, думала она, это не так уж трудно. Ей даже на секунду захотелось стать похожей на них. Но она слишком хорошо знала, что сделана из другого теста и изменить себя никогда не сможет. А потом она подумала о своем несчастном и таком хрупком отце и, закусив губы, сказала себе: «Да, если понадобится, я сделаю это ради него».

Айлред Палмер прекрасно помнил Дойла, хотя их торговые сделки то ли шестилетней, то ли семилетней давности были не слишком значительны. Палмер знал, какое высокое положение занимает этот человек в Бристоле, и то, что Дойл пришел к нему за советом в такое непростое время, даже немного польстило его самолюбию.

– С тех пор как я открыл эту лечебницу, – сказал он купцу, – я почти не занимаюсь торговлей в порту, поэтому вряд ли смогу быть вам полезен.

Глядя на этого мудрого старого норвежца и его милую жену, Дойл с сожалением думал о том, какое жестокое время выпало на их долю. Они имели полное право негодовать, ведь он был здесь чужаком. Однако он должен был завершить начатое, а такие люди, как он, никогда не отступают от своей цели. Поэтому он вежливо, но твердо продолжал расспрашивать Айлреда о городе, о том, какие здесь есть ремесла, что продают и покупают, кому из купцов можно доверять. Как он и ожидал, Палмер действительно знал очень много. Когда они доели мясо и на стол подали сладкие пироги и сыр, бристольский купец чувствовал себя уже вполне раскованно, выпил вина и перешел к более общим темам, а потом согласился ответить на вопросы Палмера.

Особенно Палмер интересовался городским управлением Бристоля, а также тем, какие они имеют торговые привилегии и какие налоги должны платить королю.

– Просто я думаю, – сказал он, – нам теперь следует ждать чего-то подобного в Дублине.

Дойл подробно отвечал на все его вопросы.

Пока они разговаривали, Айлред внимательно наблюдал за своим гостем. Он и сам толком не знал, что надеется увидеть – возможно, нечто такое, что позволило бы ему проникнуть в мысли Дойла, некий ключ к его характеру, которым можно было бы воспользоваться, к примеру, для того, чтобы убедить Дойла проявить доброту к Уне и ее родным. Фамилия Дойла предполагала его ирландское происхождение, и Айлреду казалось, что он что-то слышал о родных купца в Ирландии. Может быть, это помогло бы?

– Вы собираетесь переехать в Дублин? – спросил он.

– Не сейчас, – ответил Дойл. – У меня есть молодой партнер, и он будет вести мои дела здесь какое-то время. Очень способный юноша.

– Значит, родных в Дублине у вас нет, – пустил пробный шар Палмер.

– Мы, вообще-то, из Уотерфорда. Там у меня есть несколько родственников, – сказал Дойл. И вдруг впервые улыбнулся. – Последний из моих родных, живших в Дублине, так и остался здесь. В битве при Клонтарфе. Он был скандинавом, вроде вас, только из Дании. Один из старых морских бродяг.

– В той битве пало много храбрецов, – кивнул Айлред. – Может, я о нем и слышал.

– Может быть. По правде говоря, – продолжил Дойл, – моя родня в Уотерфорде никогда ничего особо и не знала о нем, кроме того, что он был грозным воином. Он был в числе тех, кто напал на лагерь Бриана Бору. И чуть не убил самого короля, насколько мне известно.

Стало ясно, что суровый бристолец, каким бы холодным он ни казался, гордится своим предком.

– И что с ним случилось? – спросил Палмер.

– Мы так и не узнали. Говорят, за ним погнались враги, и больше его не видели. Думаю, его убили гвардейцы Бриана Бору.

– А как его звали?

– Сигурд, – с гордостью ответил торговец. – Меня тоже так зовут. Сигурд.

– Ох… – невольно выдохнул Айлред.

– Вы о нем слышали? – воскликнул Дойл, едва сдерживая волнение.

– Возможно, – ответил Палмер. – Надо подумать, но возможно…

Впрочем, сомнений почти не оставалось. Наверняка это был тот самый Сигурд, который явился к его предку Харольду и был убит священником. Кто бы теперь вспомнил о нем, думал Палмер. Разве что он сам, да еще родные Фионнулы. Дойл, очевидно, ничего не знал о дурной славе своего предка. И теперь Палмер, не имея другой возможности, был вынужден умолять о милосердии потомка злобного убийцы, который к тому же считает своего предка героем. На мгновение, всего лишь на мгновение, Палмера охватило искушение унизить этого человека, обладавшего властью над ним, но он тут же подумал о бедной малышке Уне, и его добрая душа победила.

– Мне кажется, я слышал, – сказал он, ничуть не солгав, – что это был сущий дьявол.

– Тогда это точно он, – с довольным видом согласился Дойл.

После небольшой заминки гость, очевидно, готов был уже перейти к другой теме, но, видя, в какое воодушевление привел Дойла разговор о его предке, Палмер решил попытать счастья и заговорить об Уне.

– Я бы хотел попросить вас о небольшом одолжении… – начал он и тут же увидел, как в глазах Дойла появилась настороженность, но он не остановился и быстро рассказал печальную историю Уны и ее отца. – Сами понимаете мое нынешнее положение, – добавил он. – Я могу дать этой семье временное пристанище, но… Вы не могли бы найти способ как-то помочь им?

Дойл пристально смотрел на него. Понять, о чем он думает, было невозможно, но Айлреду показалось, что в темных глазах бристольца мелькнуло веселье. Причины его Палмер не понял, разве что гостя забавляло то, что проситель сам в одночасье лишился всего. Так или иначе, но тот, кто просит о милости, не может позволить себе обижаться, поэтому Палмер смиренно ждал, что ответит Дойл.

– Я собирался поселить там своего партнера, – сказал наконец Дойл. – Вряд ли он захочет остаться без жилья. И, кроме того, – тихо добавил он, – у меня нет привычки помогать людям, которых я не знаю и которым ничем не обязан.

Это было предостережение Палмеру не заходить слишком далеко. Айлред все понял и промолчал. Но тут вмешалась его жена.

– Мы всегда знали, – мягко сказала она, – что стали гораздо счастливее, работая в этой больнице, чем были раньше, когда имели хороший достаток. Я уверена, – она ласково улыбнулась Дойлу, – что вам в вашей жизни тоже доводилось не только чувствовать добро, но и самому проявлять его.

Пока его жена произносила свою маленькую речь, Айлред довольно нервно поглядывал на Дойла, боясь, что гостю это не понравится. Но то ли простодушие этой славной женщины так подействовало на него, то ли сами ее слова, только торговец вовсе не казался рассерженным.

– Это верно, – признал он, – раз или два в жизни ко мне действительно были добры. – Он бросил на нее насмешливый взгляд. – Но возвращал ли я добро, это другой вопрос.

После этого он надолго замолчал, явно не желая больше говорить на эту тему. Но жену Айлреда не так легко было обескуражить.

– Вы можете рассказать о самом добром поступке по отношению к вам? – спросила она.

Несколько мгновений Дойл задумчиво смотрел на нее, как будто размышлял о чем-то совсем другом, и наконец заговорил:

– Есть одна история. Это случилось много лет назад. – Он медленно кивнул, словно подтверждая свои мысли. – У меня двое сыновей. Старший всегда был крепок духом, но второй в юности попал в дурную компанию. Я ничуть не встревожился, потому что считал: раз он мой сын, у него хватит ума не натворить глупостей. – Дойл вздохнул. – Но я ошибся… В общем, однажды он исчез. Просто исчез. Шли дни, а я понятия не имел, где он. Потом узнал, что он воровал у меня деньги – в основном на игру, ну и на разное другое. Сумма получилась немаленькая. Конечно, вернуть ее он не мог. И так боялся меня – не без причины, – так стыдился, что сбежал. Прошли месяцы. Прошли годы… – Дойл умолк.

– И что вы сделали? – спросила жена Айлреда.

– Вообще-то, я лгал, – сознался Дойл. – Я хотел защитить его имя, но и собственную гордость тоже. И потому говорил всем, что отправил его во Францию по семейным делам. Но поскольку мы ничего о нем не слышали, я стал думать, что его, возможно, уже нет в живых. Наконец мы кое-что узнали. Его взял к себе в дом один лондонский торговец. Забавно, я ведь даже немного знал того человека. Он взял к себе моего сына и относился к нему как отец – довольно строгий отец – и помог ему начать свое дело, чтобы сын смог со мной рассчитаться. А потом этот торговец заставил сына прийти ко мне и просить прощения. Это был добрый поступок, если вам угодно. – Он помолчал. – И отплатить за такое просто невозможно. Остается лишь принять.

– И вы простили своего сына? – спросила она.

– Простил, – ответил бристолец. – Честно говоря, я был рад уже и тому, что он жив.

– Он вернулся к вам?

– Я поставил ему два условия. Он должен был позволить мне простить ему остаток долга. Ведь в том, что случилось с ним, была и моя вина. Я проклинал себя за то, что был слишком суров с ним. Это я вынудил его сбежать из дому.

– А второе условие?

– Он должен был жениться на той, которую я для него выберу. Ничего необычного в этом нет. Я нашел ему хорошую, порядочную девушку. Они счастливы. – Дойл внезапно встал. – Поздно уже. Спасибо за гостеприимство. – Он повернулся к жене Айлреда. – Долг платежом красен, как говорят. Я подумаю о той девушке и ее родных и утром дам вам знать.

Когда Дойл ушел, Палмер с женой еще долго сидели за столом.

– Я уверена, он ей поможет, – сказала она.

– Не говори ничего Уне, – ответил Палмер. – Давай подождем, посмотрим, что он сделает.

Они еще немного помолчали, пока наконец его жена снова не заговорила:

– Как странно, что его сын поступил так же, как Харольд. И сам Дойл придумал эту историю с поездкой в Лондон, совсем как мы тогда. Только мы всем говорили, что Харольд отправился в паломничество.

– Но его сын вернулся, – мрачно пробормотал Айлред. – Думаю, это я виноват в том, что Харольд ушел.

– Ты никогда не был суров к нему.

– Нет. Я был слишком добр. – Палмер махнул рукой в сторону палат. – Что еще можно сделать, если обкрадываешь своего отца, а твой отец – Айлред Палмер?

Она хотела сказать мужу, что их сын, возможно, жив, но потом решила не бередить эту рану.

– Будем надеяться, – сказала она, – что Дойл все-таки поможет Уне.

На следующее утро Уна подходила к больнице, когда увидела высокого красивого мужчину с рыжеватыми волосами и загорелым лицом. Он спросил, где можно найти Палмера, но девушка не поняла, что его прислал Дойл.

Она хотела показать ему дорогу, но оказалось, что он знает, куда идти. Когда он вошел в ворота, из дверей больницы как раз выходил сам Айлред. Уна вошла во двор вслед за мужчиной и увидела, как Палмер озадаченно смотрит на него. Ей и в голову не могло прийти, что они знакомы. И уж точно Палмер изумился еще больше, когда мужчина вдруг упал перед ним на колени и воскликнул:

– Отец!

Следующей зимой, через девять месяцев после того, как король Англии Генрих покинул остров, дублинский архиепископ О’Тул вызвал отца Гилпатрика в свои личные покои и протянул ему три документа. Прочитав первый из них, молодой священник продолжал смотреть на пергамент так, словно увидел призрак.

– Вы уверены, что это подлинник? – спросил он.

– Никаких сомнений, – ответил архиепископ.

– Интересно, – тихо пробормотал Гилпатрик, – что скажет мой отец…