Город лестниц Беннетт Роберт

– Из мести, я думаю, – говорит Шара. – Он был весьма веселым Божеством, но обидчикам мстил неуклонно и изобретательно. Жугов знал, что у каджа есть оружие, над которым Божества не властны, так что он, похоже, решил выждать время и вернуться, когда ему уже ничто не будет угрожать. Я не знаю, как он планировал это сделать. Возможно, он устроил все так, что с ним мог вступить в контакт человек, посвятивший себя поискам бога, – это объясняет, во всяком случае, то, что он откликнулся Вольке Вотрову. Но это только догадка. Но я не думаю, что Жугов знал про побочные эффекты от пребывания в тюрьме Колкана.

– Что они сольются?

– Да. Изуродованное существо, с которым я разговаривала, сказало, что тюрьма предназначалась только для Колкана. Чтобы там остаться, Жугову пришлось медленно но верно сплавиться с Колканом – возможно, тот его поглотил. Они были абсолютно противоположными по темпераменту Божествами: хаос и порядок, сладострастие и целомудрие… И потом, ведь именно Жугов убедил остальных Божеств заточить Колкана. Конечным результатом стало безумное, сбитое с толку существо, которое умоляло о смерти.

– Нур хотел бы, чтобы я подтвердил, что больше никаких Божеств тут не появится.

– Я могу лишь с уверенностью сказать, что никто не знает, где на данный момент находится Олвос – последняя из выживших Божеств. Но ее никто не видел последние тысячу лет, так что я не думаю, что она представляет угрозу. Олвос не проявляла никакого интереса к делам этого мира, с тех пор как исчезла, а это случилось задолго до рождения каджа.

– А еще… мы бы хотели получить подтверждение тому, что другой человек не в состоянии получить способности, которыми вас наделили философские камушки…

– А вот насчет этого я не могу быть до конца уверена. Но, скорее всего, так и есть. С течением времени божественное начало покидает Континент, так что философские камни дают доступ каждый раз к меньшему резервуару силы.

– А что, раньше, во времена расцвета, на Континенте все так и происходило? Съел горсть таблеток – и все, ты наделен божественным могуществом?

Шара усмехается:

– На случай, если ты позабыл, Божество едва не раздавило меня, как букашку, когда я привлекла его внимание. Так что до божественного могущества мне было очень и очень далеко. Но да, именно так все здесь и происходило: сохранились свидетельства того, что священники и адепты принимали большое количество философских камней и совершали потрясающие воображение чудеса – и очень часто умирали вскоре после этого.

Шара трет лоб:

– Если честно, я им почти завидую.

Питри некоторое время молчит. А потом:

– Газеты в Галадеше… Они думают, вы г…

– Не надо про это, – говорит Шара.

– Но вы теперь зна…

– Я не желаю про это слушать. Они вообще там не понимают, что к чему. Они должны не праздновать, а скорбеть. Да, среди погибших большинство составляют континентцы. И да, это континентцы, введенные в заблуждение, не сознающие, что творят, освободили своего континентского бога и попросили его атаковать нас. Но меня до этого столько раз спрашивали, могу ли я помочь Континенту! Мне задавали этот вопрос до катастрофы, понимаешь? Думаю, когда я услышала эти просьбы, было уже поздно что-либо делать. Но меня предупредили, что это случится, а я предпочла действовать в рамках нашей стандартной политики. То есть не делать ничего.

– Нур обязательно поможет выжившим, Главный дипломат. Он очень серьезно относится к этой задаче. Сайпур поможет Мирграду пережить эту катастрофу.

– Пережить, – вздыхает Шара, опускаясь в воду. – Пережить – а дальше что делать?

Вода заполняет уши, заливает лицо, но в плеске и бульканье она слышит голос Ефрема Панъюя – да, это одна смерть из нескольких тысяч, вот только воспоминание о ней будет преследовать Шару до конца ее дней.

* * *

Три дня спустя Шара объезжает город вместе с исполнительным комитетом генерала Нура – проинспектировать, как ведутся восстановительные работы. Бронеавтомобиль подпрыгивает и лязгает на разбитых дорогах, усиливая головную боль, которая и не думает отступать. Еще она не может обойтись без темных очков – солнечный свет до сих пор режет глаза, и доктора говорят, что, возможно, с этим придется жить. Что ж, это по-своему логично: она видела нечто не предназначенное смертному взгляду, и ее увечье – наказание для преступившей запрет.

– Уверяю, абсолютной необходимости в вашем присутствии нет, – говорит генерал Нур, не скрывая неодобрения. – Мы все держим под контролем. Вам бы полежать еще, Главный дипломат Комайд, чтобы скорее поправиться.

– Это мой долг Главного дипломата Мирграда, – говорит она. – Я обязана следить за благосостоянием граждан вверенного мне города. И я буду ездить туда, куда пожелаю. А еще у меня есть личные причины для этой поездки.

То, что она видит, разрывает ей сердце: родители и дети в бинтах, полевые госпитали, переполненные ранеными, временные хибары, длинные ряды деревянных гробов, и среди них много совсем маленьких…

Где-то среди погибших затерялся Во.

«Если бы я раньше напала на след Вольки, – думает Шара, – этого бы не случилось…»

– Это как Миг, – говорит она вслух. – Так обстояло дело после Мига.

– Мы предупреждали, – негромко говорит Нур, заходя в палатку походного лазарета, – что вам не понравится то, что вы увидите.

– Я знала, что мне не понравится, – откликается Шара. – Но я обязана увидеть это своими глазами.

– Но все не так уж грустно. У нас есть помощники из местных жителей.

И Нур указывает в сторону, где суетятся бритые наголо и босые континентцы в бледно-оранжевых одеяниях.

– Эти люди буквально наводнили наши учреждения и в некоторых местах обходятся уже совершенно без нашей помощи. Это бесценный дар судьбы, должен сказать. Они очень нам помогают, пока не прибыла помощь из Галадеша.

Одна из олвостанских монахинь – невысокая, крепко сбитая женщина – поворачивается к Шаре и низко кланяется.

Шара отдает ответный поклон. И обнаруживает, что плачет.

– Главный дипломат! – Генерал Нур удивлен и встревожен. – Вы?.. Вас отвезти обратно в посольство?

– Нет, нет, – мотает головой Шара. – Нет, со мной все в порядке.

И она подходит к монахине, отвешивает еще один поклон и говорит:

– Я вам очень признательна за все, что вы делаете.

– Не за что, – отвечает та. У нее очень добрая улыбка. И глаза – большие и странного цвета – красно-карие, как янтарь.

– Пожалуйста, не плачьте. Почему вы так плачете?

– Я просто… Это так замечательно, что вы пришли нам на помощь, когда никто вас не звал.

– Но нас позвали, – удивляется монахиня. – Нас позвало страдание. И мы пришли. Пожалуйста, не плачьте.

И она берет Шару за руку.

Ладони ее касается что-то сухое и квадратное – записка?

Монахиня кланяется на прощание, и Шара присоединяется к свите генерала. А когда остается одна, быстро вынимает из кармана записку и читает:

Я ЗНАЮ ДРУГА ЕФРЕМА ПАНЪЮЯ.

ВСТРЕЧАЕМСЯ ЗА ВОРОТАМИ ШТАБ-КВАРТИРЫ ГУБЕРНАТОРА В 9.00. Я ОТВЕДУ ВАС К НЕМУ.

Шара подходит к костру палаточного лагеря и бросает туда записку.

* * *

За городом холодно, но не так холодно, как раньше. Пар идет изо рта по-прежнему, но облачко уже не такое большое. Значит, скоро весна. «Времена года сменяют друг друга, даже если бог умер», – думает Шара.

За стенами штаб-квартиры круглятся в звездном свете холмы, месяц еле просвечивает сквозь облака, а дорога извивается лентой цвета слоновой кости.

В темноте слышны шаги. Шара оглядывается – часовых нет, все правильно.

– Вы здесь? – спрашивает она темноту.

В ответ ей шепчут:

– Иди туда.

И на опушке леса кто-то поднимает свечу – и тут же гасит ее пламя.

Шара идет туда, где видела свет. Незнакомец откидывает капюшон, под капюшоном поблескивает бритая голова. Подойдя поближе, Шара узнает, кто перед ней, – та самая монахиня из лазарета.

– Кто вы? – спрашивает Шара.

– Друг, – отвечает та. И манит Шару: подойди, мол, поближе. – Благодарю за то, что пришли. С вами никого больше нет?

– Нет.

– Отлично. Тогда я провожу вас дальше. Пожалуйста, не отставайте. Этой дорогой ходили немногие, и она немного опасна.

– Куда вы меня ведете?

– К другому другу. Я вижу, что у вас много вопросов. Я знаю того, кто может ответить на некоторые из них.

Она разворачивается и ведет Шару в лес.

Лунный свет струится по плечам монахини, они все идут и идут.

– Вы можете мне еще что-нибудь сказать?

– О, я могу вам сказать гораздо больше, чем уже сказала, – отвечает монахиня. – Но вам от этого не будет никакого проку.

Шара сердито поджимает губы – выходит, нет проку и в том, чтобы вопросы задавать.

Тропинка изгибается, извивается и то и дело поворачивает. Шара уже начинает сомневаться в правильности своего решения: как она вообще позволила выманить себя из губернаторской штаб-квартиры? А потом она понимает: а ведь лес-то гораздо больше, чем казался вначале.

Тропа забирает вверх. Шара и монахиня осторожно перешагивают заваленные камнями борозды, перепрыгивают через известняковые ложа ручьев, пробираются через тесно растущие сосны.

Шара думает: «Когда это, интересно, они успели здесь сосны посадить?»

Дышит она с трудом, изо рта вырываются большие клубы пара. Они выходят на вершину каменистого холма, оттуда открывается заснеженный, молочно-белый в лунном свете пейзаж. «А я-то думала, что уже потеплело…»

– Что это за место?

Монахиня молча указывает: мол, идем дальше. Ее босые ноги оставляют крохотные следы на снегу.

Они спускаются и снова поднимаются на замерзшие холмы, переходят через замерзшую реку. Вокруг простирается алебастровый, бесцветный мир: завитки и прочерки лунного света на льду, черные тени. Но впереди, в сосновом леске приветливо мерцает алое пламя.

«Я знаю, где мы, – думает Шара. – Я читала об этом».

Они входят в лесок. У большого костра уложены два бревна, на которые можно присесть погреться, у ствола – каменная полка, на которой выстроились каменные чашечки и блестит оловянный простецкий чайник. Шара ожидает, что кто-то выйдет навстречу, возможно, выступит из-за ствола дерева, но на поляне ни души.

– Где же они? – спрашивает Шара. – И где тот друг, на встречу с которым вы меня привели?

Монахиня идет к каменной полке и разливает чай в две чашечки.

– Они еще не пришли?

– Они здесь, – говорит монахиня.

И сбрасывает свою хламиду. Спина ее обнажена, а под одеянием не обнаруживается ничего, кроме меховой юбки.

Она поворачивается и передает Шаре чашку: теплую, словно бы посудина грелась на открытом огне. «А ведь она всего лишь подержала ее в руке», – думает Шара.

– Выпей, – говорит монахиня. – Согреешься.

Но Шара не пьет и подозрительно оглядывает монахиню.

– Ты мне не веришь? – спрашивает та.

– Я вас не знаю.

Монахиня улыбается:

– Ты уверена?

Огонь костра отражается в ее глазах, которые вспыхивают, как оранжевые драгоценные камни. И, даже когда женщина отступает от костра, на лице ее сохраняется теплый, трепетный отсвет.

Свет во тьме.

Нет. Нет, нет. Этого не может быть.

– Олвос? – шепчет Шара.

– Умница ты моя, – улыбается монахиня и садится.

* * *

– Но как?.. – мямлит Шара. – Как?

– Ты не отпила, – говорит Олвос. – Попробуй, вкусно.

Шара, заинтригованная, отпивает из каменной чашки и обнаруживает, что Божество право: какой теплый, пряный настой, от него словно бы уголек в животе загорается и греет. И тут она понимает, что вкус ей знаком:

– Стойте… Это же… чай!

– Да. Сирлан. Из Сайпура. Мне он тоже пришелся по душе. Хотя, признаюсь, проще убиться, чем достать его.

Шара ошарашенно таращится на нее, на чашку, на костер, на лес за спиной. Потом выдавливает:

– Но я… я думала, ты ушла…

– Я и ушла, – невозмутимо говорит Олвос. – Обернись еще раз. Ты видишь Мирград? Нет. Так что я действительно ушла, и мне это очень нравится. Здесь мне хорошо, сижу, кругом тихо-спокойно, никто от раздумий не отвлекает.

Шара сидит и думает: «Неужели после всего, что случилось, я угодила прямиком в западню?»

– Ты, наверное, думаешь, – говорит Олвос, – что я заманила тебя сюда, чтобы отомстить.

Шара даже не пытается скрыть испуг.

– Что ж, я ушла, но я все еще Божество. И это – мои владения. – И Олвос похлопывает по бревну, на котором сидит. – Я с ними ни за что не расстанусь. А сердца тех, кто приходит сюда, открыты мне. Ты, Шара Комайд, правнучка Авшакты си Комайда, последнего каджа Сайпура, думаешь, не заманила ли я тебя сюда, чтобы уничтожить, воспользовавшись тем, что ты пришла одна и без охраны. Уничтожить в отместку за преступления твоей семьи, твои собственные и за бесчисленные беды, которые принесли ваши законы и войны.

Глаза Олвос ярко блестят, словно бы под веками у нее скрыты огненные кольца. А потом пламя в ее глазах угасает.

– Но это будет невероятно глупым поступком. Глупым, дурацким и бесполезным. И я даже немного разочарована, что ты подозреваешь меня в таких странных намерениях. В конце концов, я не зря покинула мир, когда Континент решил стать империей. Причем я ушла не только потому, что это было неправильно. Это было, прежде всего, недальновидно: ибо время всегда заставляет платить за ошибки. Даже если ошибаются… Божества.

Шара все еще не может поверить, что все это происходит на самом деле, а не снится ей. Но Олвос настолько выбивается из ее привычных представлений о Божестве, что она даже не знает что и думать: это действительно богиня? Тогда почему она ведет себя как рыбачка или портниха?

– Значит, поэтому вы покинули Континент? Потому что вам не понравилась идея Великой Экспансии?

Олвос достает длинную тонкую трубку. Подносит ее прямо к огню, раскуривает и смотрит на Шару, словно бы прикидывая, хороший ли она собеседник.

– Ты прочитала записки господина Панъюя, да?

– Д-да… Но как вы у…

– Тогда ты знаешь, что он подозревал, что разум Божеств отчасти контролировался – если можно так выразиться.

– Он думал… что имело место что-то вроде подсознательного голосования.

– Как грубо сказано… – замечает Олвос. – Но что-то в этой формулировке есть… Мы – Божества, точнее, мы были таковыми, Шара Комайд. Мы черпаем силу из сердец, разума и веры людей. Но перед тем, из кого ты черпаешь силу, ты – бессилен.

Олвос концом чубука чертит полукруг на земле:

– Люди верят в бога, – и она завершает круг, – а бог говорит им, во что верить. Это цикл, подобный возвращению воды в океан, которая потом испаряется, проливается дождем, который падает в реку, а та снова впадает в океан. Но есть одно отличие. У идей есть вес. Да. А еще они обладают напором. Когда идея рождается, она распространяется и становится все тяжелее и тяжелее – и в конце концов ей уже никто не может сопротивляться, даже Божества.

Олвос долго смотрит в огонь, обтирая землю с трубки большим и указательным пальцами.

– Идеи какого рода? – спрашивает Шара.

– Я впервые заметила это в Ночь Собрания. Я почувствовала, что разделяю идеи и мысли, которые мне не принадлежат. Я поступала определенным образом не потому, что хотела этого, но потому, что чувствовала – так надо. Я походила на героя истории, которую писал кто-то другой. В ту ночь я решила, как и другие Божества, что надо объединиться, основать Мирград и жить там в мире, – во всяком случае, мы считали, что это и есть мир и спокойствие… Но то, что произошло, меня очень встревожило.

– Тогда как у тебя получилось все бросить и уйти? – удивляется Шара. – Ты же была привязана, завязана на желания твоей паствы. Так как ты сумела покинуть мир?

Олвос одаривает Шару насмешливым взглядом: мол, а что, сама никак не догадаешься?

– Если только, – продолжает Шара, – сами люди не попросили тебя покинуть их…

– Именно так они и поступили.

– Но почему?!

– Ну, я думаю, что хорошо их обучила, – с гордостью говорит Олвос. И смотрит на Шарину чашку. – Батюшки, ты что, уже всю чашку опростала?

– Э-э-э… да…

– Ох ты ж!

И она, неодобрительно ворча, наливает Шаре еще чаю.

– Заварка была такой крепости, что дохлая лошадь бы ожила… Ну да ладно. Понимаешь, если действовать правильно – а ты не чужда политики и знаешь, о чем речь, – ситуация начинает воспроизводить саму себя. Я очень рано научилась не говорить со своими ребятами свысока, а ходить между ними, общаться с ними и на собственном примере показывать, что надо делать, – а не изрекать повеления. И однажды я сказала: ребята, а вы ведь можете делать все то же самое, глядя друг на друга: не нужна вам толстая книга предписаний, разъясняющая, что можно делать, а что нельзя, а нужны только опыт и решимость действовать. И когда я почувствовала, что эта идея набрала во мне нужный… напор, почувствовала, что меня тащит и волочет за ними и скоро утащит совсем, – тогда я поговорила с моими самыми преданными последователями, и они просто… – хитро улыбнулась Олвос: мол, представляешь? сама ушам своим не поверила! – они просто сказали, что, в принципе, во мне больше не нуждаются.

– Вы шутите!

– Нет, – отвечает Олвос. – Люди связаны с богом отношениями типа «ты мне – я тебе», а мы пришли к консенсусу, что эти отношения исчерпаны. Но подобная стратегия – задать определенный ход мысли, а потом самоустраниться – не всегда приносит хорошие результаты.

И она горько качает головой:

– Бедный Колкан. Он никогда толком не понимал ни себя, ни своих людей.

– Он говорил со мной. Сказал, что нуждался в тебе.

– Да, – грустно кивает Олвос. – Мы с Колканом были старшими. Мы первыми поняли, как это все устроено, – во всяком случае, мне так кажется. Но у Колкана всегда были проблемы с организацией процесса. Он позволял людям указывать ему, что делать, – я смотрела издалека, как он сидит и выслушивает их… Как я и сказала им напоследок, добром это все не кончилось.

– Так что вы считаете, что Колкан не несет полной ответственности за то, что натворил?

Олвос фыркает:

– Люди – такие странные существа, Шара Комайд… Они ценят наказание, потому что видят в нем признание важности своих действий – а значит, собственной важности. В конце концов – смысл наказывать за то, что не имеет никакого значения? Посмотри на колкастани: они реально считают, что мир существует единственно для того, чтобы вгонять их в краску, унижать, наказывать и испытывать! Все создано только ради них, родимых! Мир полон гадостей и боли, но все это исключительно ради того, чтобы они страдали! Так что Колкан всего лишь дал им то, чего они хотели.

– Но это же… безумие какое-то.

– Нет. Это – тщеславие. И я смотрела издалека, как другими Божествами овладевало такое же тщеславие, и они вставали на путь, ведущий к гибели и бедствиям – для них и их народов. Я предупреждала их, но они не обратили внимания на мои слова. Тщеславие никому здесь не в новинку, сударыня Комайд. И никуда оно не делось после того, как Божества покинули мир. Оно просто сменило место обитания.

– Перебралось в Сайпур, хотите сказать?

Олвос качает головой из стороны в сторону – и да и нет.

– Но сейчас мы стоим на перекрестке истории. И мы можем выбрать: прислушаться к нашептываниям тщеславия и идти дальше по той же дороге… или избрать совершенно новый путь.

– Поэтому вы обратились ко мне? Чтобы все изменить? – спрашивает Шара.

– Ну… – тянет Олвос. – Скажем так, сначала я обратилась… к другому человеку.

В костре что-то с шумом лопается, расшвыривая искры, которые с шипением потухают на земле.

– Вы обратились к Ефрему, да? – догадывается Шара.

– Да, – кивает Олвос.

– Вы подошли к нему, когда он рисовал на берегу реки. И поговорили с ним.

– Я сделала гораздо больше, – признается Олвос. – Да, я время от времени вмешиваюсь в ход истории, Шара Комайд. Впрочем, не то чтобы вмешиваюсь – скорее, подталкиваю в нужное русло. А Ефрему я помогла с исследованием. Направив его в нужную сторону, причем нужную ему самому. И время от времени контролировала, как идет дело.

– Он бы с удовольствием с вами побеседовал. Вот как мы сейчас.

– Не сомневаюсь. Он был таким умницей, к тому же умел сострадать, а это немало. Я думала, что у него получится как-то разобраться с недовольством, которое он вызвал. Но оказалось, что я ошибалась. Пожалуй, такой старый гнев можно выкорчевать только насилием. Хотя я продолжаю надеяться, что мы сумеем опровергнуть этот тезис.

Шара допивает чай и вспоминает, что же так обеспокоило ее, когда она читала дневник Ефрема.

– Это вы подложили ему на стол дневник солдата армии каджа? Потому что я хорошо знаю Ефрема: он ни за что не пропустил бы документ такой важности.

Олвос кивает с растерянным видом:

– Да, я. И это, похоже, мое самое главное упущение. Я надеялась, что он прекрасно поймет – это абсолютно секретные сведения. Но он не понял. Он решил, что этой информацией нужно поделиться со всеми… Он ведь думал, что особой правды не бывает. Он служил истине – как он ее понимал. Это было его главной добродетелью – и именно это привело его к гибели.

– Но… что такого особенного было в тех письмах? – удивляется Шара. – Черный свинец?

Олвос откладывает трубку:

– Нет, нет. Впрочем, отчасти и да… Хотя ладно. Вот смотри, тебе не кажется удивительным, сударыня Шара Комайд, что твой прадедушка сумел изобрести этот черный свинец?

– Он ведь ставил эксперименты на своей домашней джиннифрите, я правильно поняла?

– Да, – мрачно отвечает Олвос. – Это истинная правда. Но даже так, разве шансы на получение такого необычного материала не ускользающе малы, как тебе кажется?

Шара лихорадочно перебирает в голове все, что запомнила, но не находится с ответом.

– А тебе не кажется, – медленно произносит Олвос, – что создание черного свинца – это самое настоящее чудо?

Это слово сдвигает камушек в мозгу Шары, и он падает в море ее мыслей.

Ефрем писал: «Мы очень мало знаем о кадже. Мы даже не знаем, кем была его мать».

– А ведь отнюдь не все способны творить чудеса, – вкрадчиво говорит Олвос.

Между стволов деревьев пролетает легкий ветерок, и угли ярко вспыхивают.

Ефрем писал: «Джиннифриты застилали постели, подавали еду, наливали вино своим хозяевам… Я даже представить себе не могу реакцию публики, если станет известно, что каджу прислуживали именно таким образом…»

В костер медленно закатывается бревно, похожее на кита в море.

А вот еще, когда она говорила с Жуговым: «Мое собственное потомство, мой родич из Благословенных пошел против нас и убивал нас, как скотину!»

В костер, кружась, слетают снежинки и умирают над огнем.

– Благословенные были легендарными героями, Шара Комайд, – тихо говорит Олвос. – Потомками Божеств и смертных. Их удача была такова, что самый мир приспосабливался к их нуждам.

У Шары голова идет кругом:

– Вы… вы что же, хотите сказать…

– Думаю, никто не догадался, кто его мать, – задумчиво замечает Олвос, – потому что никто этого даже вообразить не мог.

* * *

– Ее звали Лиша, – тихо говорит Олвос. – Как и все потомки Божеств, она обладала собственной силой – небольшой, но все же. А еще она была милой и доброй. Спокойной. Умом не блистала, зато была очень отзывчивой. И очень хотела услужить батюшке.

Олвос делает затяжку.

– Священники Жугова из кожи вон лезли, чтобы обеспечить поддержку среди сайпурцев, потому что именно на поставках сайпурской пшеницы и винограда держался Жугостан. Поэтому он предложил сдать внаем, – тут она брезгливо морщит нос – мол, фу, как это вообще пришло им в голову, – свою дочь сайпурцу, который бы сумел обеспечить бесперебойность этих поставок. На время, конечно. Никакой сексуальной подоплеки тут не было – ее отдавали в услужение, вот и все. Но тут случилось нечто неожиданное для Жугова: его дочь и человек, которому ее отдали в услужение, полюбили друг друга.

Естественно, они держали это в тайне. Для всех она оставалась его… горничной.

Шара чувствует, как Олвос овладевает холодный гнев.

– А когда она родила ребенка, то все сочли подобное родство настолько ужасным и опасным, что не поставили в известность даже ребенка.

Шаре становится плохо.

– Кадж, – шепчет она.

– Да. Его отец умер, когда он был совсем юн. И ему никто не сказал, что божественная служанка в его усадьбе – его мать. Потому, наверное, что он возненавидел все Божественное, а его мать была милой и доброй, не слишком умной и не хотела расстраивать его. А потом случилось то, что случилось в Малидеши.

Что-то падает в снег и шипит. Это горячая слеза со щеки Олвос.

– И Авшакта си Комайд решил, что нужно что-то делать.

Олвос пытается заговорить снова, но не может.

– Значит, он пытал собственную мать, – говорит Шара, – чтобы отыскать способ убить богов.

Олвос с трудом кивает.

– И хотя кадж не знал этого, он был из рода Благословенных, поэтому действительно сумел изобрести то, что хотел, и свергнуть власть Континента.

– После того как убил свою жалкую служанку, естественно.

Шара зажмуривается. Она отказывается верить в это. Это слишком ужасно.

– Я так долго держала это в себе, – говорит Олвос. – Господину Панъюю я всего лишь сделала намек – но сказать никому не сказала. Но это хорошо – выговориться. Это хорошо – рассказать кому-то о том, что произошло с моей дочерью.

– Вашей дочерью? То есть вы и Жугов…

– Он был очень обаятельным мужчиной, – признается Олвос. – И хотя я видела, что он совершенно безумен, меня все равно влекло к нему.

– Очень хорошо вас понимаю, – кивает Шара.

– Жугов был умен и сразу понял, что к чему, когда на Континент вторглись войска каджа. Он понял, что в гордыне своей породил смерть Континента и других Божеств. А перед тем, как спрятаться в тюрьме Колкана, он отомстил – послал фамильяра, который рассказал страшному вражескому полководцу о том, кто была его мать.

– Понятно, – вздыхает Шара. – Кадж, после того как убил Жугова, впал в тяжелую депрессию, спился и умер.

– Горечь порождает горечь, – говорит Олвос. – Стыд порождает стыд.