Город лестниц Беннетт Роберт

– Ты пожнешь то, что посеял, – говорит Шара. – И что посеял, то и пожнешь.

Олвос улыбается:

– Ты цитируешь мои слова – это приятно.

Улыбка изглаживается с ее лица.

– Я так долго жила с этим знанием… И все эти годы я знала, что политическое равновесие и новая замечательная страна, двигающая вперед технический прогресс, – все это зиждется исключительно на лжи. Сайпур и Континент исходят взаимной ненавистью, совершенно не подозревая, что породили друг друга. Они не разделены, а связаны общей судьбой. Когда приехал Ефрем, я решила, что пора раскрыть этот секрет. Но ты же понимаешь, что это значит… для тебя.

Шара слышит собственное дыхание, и оно кажется ей очень громким. Еще она чувствует, как колотится кровь в сосудах на лбу и за ушами.

– Да, – слабым голосом отвечает она. – Это значит, что моя… моя семья…

Как сильно горит этот костер, у нее сейчас глаза вскипят…

– …что в нас течет божественная кровь.

– Да.

– Мы… мы – те самые существа, которых больше всего боится наша страна.

– Да.

– Вот почему Колкан и Жугов подумали, что я – это вы.

– Возможно, что и так.

Шара плачет – не от горя, а от злости.

– Значит, все, что я сделала в жизни, не в счет?

– Не в счет?

– Но ведь мир приспосабливается к желаниям Благословенных, разве нет? Он помогает им совершать великие деяния – не потому, что они на них способны, а в силу их природы. Значит, все, что я сделала, – это понарошку?

Олвос затягивается трубкой и выдыхает дым.

– Ты, конечно, позабыла, – говорит она, – что Благословенная кровь от поколения к поколению слабеет. А очень часто теряет силу буквально сразу.

Она меряет Шару взглядом горячих блестящих глаз.

– Сударыня Комайд, вы как считаете, у вас жизнь легкая?

Шара вытирает глаза:

– Н-нет…

– И что, ты получала все, что хотела?

Шара припоминает, как падал наземь бледный помертвевший Во.

– Нет.

– Ты считаешь, – спрашивает Олвос, – что это в ближайшее время может перемениться?

Шара отрицательно мотает головой. «Если и изменится, – думает она, – то только к худшему – могу что угодно прозакладывать, что так и будет…»

– Ты – не из Благословенных, Шара Комайд, – говорит Олвос. – И хотя ты приходишься дальней родственницей мне и Жугову, мир обращается с тобой как со всеми остальными, – то есть плюет на тебя с высокой башни. Считай себя везучей. А вот с твоими родственниками… не все так просто.

Холодный ветерок щекочет Шарину шею.

В костре опять что-то лопается, снопом летят искры.

– Поняла, – говорит она.

Олвос поглядывает на нее из-под полуприкрытых век, словно бы прикидывая, что она будет делать дальше.

– Я рассказала тебе много, очень много, Шара Комайд. Дала тебе бесценную информацию. Что ты собираешься с ней делать?

В разуме Шары бушуют и свиваются гнев, горечь и жалость, взрываются фейерверками, но это лишь поверхность – со своими завихрениями, дурацкими кувырканьями и лихорадочными порывами. А со дна пузырьком всплывает… мысль.

Олвос кивает:

– Отлично. Возможно, я мудрее, чем думала. Божества – они не всегда понимают, что делают. Может, мы такие же орудия в руках судьбы, как и смертные… И возможно, я выбрала Ефрема лишь затем, чтобы сюда приехала ты.

Шара дышит очень медленно:

– Я думаю, – говорит она, – что мне пора домой.

– Хорошо, – соглашается Олвос.

И чубуком трубки показывает на просвет между двумя стволами:

– Пройдешь между ними – попадешь к себе в спальню. Хочешь уйти – иди.

Шара поднимается и смотрит на сидящую Олвос, не зная, как поступить.

– Я увижу тебя снова?

– А ты хочешь меня снова увидеть?

– Я… мне кажется, это будет здорово, да.

– Что ж… И ты знаешь, и я знаю, что, если ты решишься на то, что я думаю, и у тебя все получится, твой путь уведет тебя прочь от этих берегов. А я не хочу покидать это место – я не раздаю указаний своим последователям, но все-таки за ними нужно приглядывать.

И она стучит трубкой по пальцу:

– Но, если ты когда-нибудь вернешься, я, возможно, сочту уместным встретиться с тобой.

– Отлично, – говорит Шара. – У меня остался всего один вопрос.

– Да?

– Откуда вы пришли?

– Откуда я пришла?

– Ты и остальные Божества – все вы. Откуда вы взялись? Вы существуете только потому, что люди в вас верят? Или вы… нечто другое?

Олвос с мрачным и печальным видом обдумывает вопрос.

– Это… это все непросто объяснить.

И она втягивает воздух сквозь зубы.

– Ты знала, что Божества обладают удивительным свойством переделывать реальность?

– Естественно.

– Не только вашу реальность. Не только реальность твоего народа – но и свою собственную. Каждый раз, когда люди верили, что я пришла из определенного места, я выходила оттуда – и совершенно не помнила о предыдущих подобных эпизодах – и о том, кем я была раньше.

Она делает вдох.

– Я – Олвос. Я извлекла горящий золотистый уголь этого мира из огня собственного сердца. Из своих слез я сотворила звезды, оплакивая солнце во время первой ночи этого мира. А родилась я, когда тьма этого мира настолько сгустилась, что высекла искру, – и этой искрой была я. Вот что я знаю о себе. И я не знаю, кем я была раньше, до того, как узнала все это. Я пыталась разобраться, понять, откуда я пришла изначально, но история, как ты, наверное, знаешь, похожа на винтовую лестницу, по которой идешь, и кажется, что поднимаешься, а на самом деле остаешься на месте.

– Тогда почему у сайпурцев никогда не было собственного Божества? Нам просто не повезло?

– Ты же видела, что произошло, Шара, – говорить Олвос. – И ты знаешь свою историю. Ты уверена, что вам не повезло, если у вас не было Божества?

Она встает и целует Шару в лоб. Губы у нее такие горячие, что обжигают кожу.

– Я бы сказала: удачи тебе, дитя, – говорит она. – Но я думаю, что ты сама разберешься, что тебе больше нужно.

Шара делает шаг в сторону от костра. И проходит между деревьями.

А потом оборачивается, чтобы попрощаться, но видит только пустую стену своей спальни. Она снова растерянно поворачивается – и видит собственную кровать.

А потом она садится на кровать и начинает думать.

* * *

– Турин? – шепчет Шара. – Турин!

Мулагеш с ворчанием приоткрывает один глаз.

– Во имя всех морей, – хриплым со сна голосом отвечает она. – Я рада, что ты нашла время зайти ко мне, но почему это нужно делать в два часа ночи?

Мулагеш уже не та – от веселой крепкой женщины ничего не осталось. Она сильно потеряла в весе за время пребывания в больнице, и у нее до сих пор синяки под глазами. Левая рука заканчивается чуть пониже локтя культей, обмотанной белыми бинтами. Она видит, как Шара смотрит на нее.

– Надеюсь, – Мулагеш поднимает изувеченную руку, – это не помешает мне плавать в Джаврате. По крайней мере рука, которой я стакан ко рту поднимаю, при мне.

– Ты как?

– Нормально. А ты как, девочка? Смотри-ка… живая. Это самое главное. А черные очки придают тебе… мгм… шарма…

– Живая, живая, – вздыхает Шара. – Турин… мне очень… в общем, мне жаль, и я бы хотела, чтобы для тебя это все…

– Ну хватит стонать-то, – говорит Мулагеш. – Я вот эти самые слова недавно сама произносила. Но обращены они были к мальчишкам и девчонкам, про которых я доподлинно знала – не выживут. А я – выжила. И благодарна за это. А ты себя не вини. Зато у меня теперь есть железная причина, чтобы просить о переводе.

Шара бледно улыбается.

– Так, одну секундочку, все же остается в силе? Меня переведут? В Джаврат, как и договаривались?

– Вполне возможно, вполне возможно, – кивает Шара.

– Так, ты говоришь про это как про пункт договора, который можно выполнить, а можно и вычеркнуть. А я не припоминаю, чтобы я подписывала договор. Я припоминаю, что я вот так вот ясно и четко сказала: «Если я это сделаю, то меня переведут в Джаврат», а ты, как я помню, ответила: «Хорошо». А что, у тебя какие-то другие воспоминания о том разговоре?

– Я попросила об ответных услугах кое-каких чиновников среднего звена в Министерстве, – говорит Шара.

– Что-то мне подсказывает, что сейчас начнутся всякие «и», а потом и «но»…

– Конечно.

И Шара поправляет на носу очки:

– А еще у меня через два часа поезд в Аханастан. А завтра я отплываю в Галадеш.

– И что? – подозрительно щурясь, спрашивает Мулагеш.

– Если я исчезну – ладно, скажу без экивоков… если меня тайно ликвидируют – во время путешествия или по прибытии в Сайпур, – тогда тебя отправят в Джаврат буквально через несколько месяцев.

– Если с тобой что сделают?!

– Но, если я все-таки останусь в живых, – продолжает Шара, – тогда многое изменится.

– Что именно?

– Например, Министерство иностранных дел.

– Каким образом оно изменится?

– Скажем, оно, возможно, перестанет существовать.

Где-то в соседней палате кто-то кашляет.

– А ты уверена, что ты головой не треснулась во время операции, а то знаешь как оно бывает…

– Я думаю, что у нас с тобой, Турин, была похожая работа, – говорит Шара. – Ты не должна была вмешиваться в дела Мирграда – потому что тут ничего не должно было меняться. А я постоянно вмешивалась в дела Континента, но для того, чтобы сохранить текущий статус-кво: чтобы Континент оставался нищим, а вся торговля сосредоточилась бы в руках сайпурцев. Континент оставим континентцам, – цитирует Шара по памяти. – Что значит – пусть он и дальше остается бедным, диким и никому не нужным.

– Не надо мне рассказывать, какая у нас тут политика. Я двадцать лет жизни угробила на ее претворение в жизнь. Так что ты собираешься делать?

– Я хочу все поменять. Но если я все поменяю, – говорит Шара, – то мне на Континенте понадобятся союзники.

– Твою ж маман!..

– В особенности они мне будут нужны здесь, в Мирграде.

– Твою мать!

– Потому что единственный человек, которому я доверю прикрывать мне спину, – говорит Шара, – это генерал Турин Мулагеш.

– Вообще-то я прежде всего губернатор. И я в чине полковника, кстати.

– Если я выживу и сделаю то, что запланировала, – говорит Шара, – не будешь больше полковником.

Мулагеш смаргивает и выдает злой смешок:

– Хочешь сделать из меня Сагрешу при кадже? Я же сказала – не хочу я продвижения по службе. Я хочу выйти из игры!

– Я собираюсь радикально изменить правила игры, – говорит Шара.

– Во имя всех морей… ты что, серьезно?

Шара делает глубокий вдох:

– Вообще-то, да. Я не знаю, сколько радикальных реформ мне удастся осуществить, – но я планирую множество. На прошлой неделе Министерство подвело нас. Тебя, Турин. Мирград. Результат – тысячи трупов.

– Ты… ты действительно считаешь, что у тебя что-то получится? Ты реально считаешь, что это возможно? А может, – тут Мулагеш хихикает, – ты просто наивная идиотка, а?

Шара пожимает плечами:

– Я на прошлой неделе бога убила. Что в сравнении с этим какое-то министерство?

– Ну, в принципе, да…

– Ты поможешь мне, Турин? Нас с тобой держали за слуг, и потому мы годами обслуживали политиков. А теперь я предлагаю тебе реальный шанс послужить родине.

– Твою мать… – и Мулагеш чешет шрамы на челюсти правой рукой и думает. – Ну ладно. Должна признаться, это интересное предложение.

– Я так и думала, что ты это скажешь.

– И вообще, я припоминаю, жалованье у генерала – раза в два побольше, чем у полковника…

Шара улыбается:

– Вполне можно себе позволить частые отпуска в Джаврате.

* * *

Шара тихонько пробирается по больничному коридору к комнате Сигруда.

«Неужели так и формируются правительства? Заваливаешься среди ночи в палату к раненому и требуешь от него немедленно принять решение…»

Она останавливается на пороге отделения и оглядывает море коек – на каждой лежит бледный белый сверток, у некоторых приподняты руки или ноги, некоторых вообще не видно под бинтами… Интересно, какое из ее решений уложило этих людей на больничную койку, и можно ли было этого избежать…

Из-за стены до нее доносится голос Сигруда:

– Я слышу тебя, Шара. Если хочешь зайти – заходи.

Шара открывает дверь и заходит в палату. Сигруд погребен под повязками, швами и трубками, из него вытекают и втекают какие-то жидкости, наполняя какие-то пакеты, толстый шов тянется через всю левую бровь к волосам, левая ноздря разодрана, а вместо левой щеки сплошное красное месиво. А так – Сигруд как Сигруд.

– Как ты узнал, что это я? – спрашивает она.

– По походке, – отвечает он. – Ты же маленькая, ступаешь как котенок.

– Буду считать, что это комплимент.

И она садится у кровати.

– Как ты?

– Почему ты не приходила?

– А тебе-то что?

– Ты думала, что я не захочу тебя видеть?

– Сигруд, которого я знала и с которым работала в течение десяти лет, плевал на все. Только не говори мне, что, разминувшись со смертью, ты решил изменить свою жизнь – потому что ты столько раз со смертью встречался, причем зачастую на моих глазах, и это не производило на тебя ровно никакого впечатления.

– Кто-то, – говорит Сигруд, – понарассказывал тебе обо мне всякой ерунды.

Он задумывается. Потом замечает:

– А знаешь, я даже не понимаю, что это на меня нашло. Просто, когда я прыгал с этого корабля, я, вообще-то, о будущем не думал – потому что считал, что сейчас убьюсь и помру. Но впервые мне было… хорошо. Я почувствовал, что вот, покидаю мир, и этот мир – хорош. Нет, он не замечательный, но хороший. А теперь я жив и могу еще пожить в мире, который может стать… хорошим.

Он пожимает плечами:

– Возможно, я просто снова хочу на корабле ходить.

Она улыбается:

– А как это отразилось на твоих планах на будущее?

– А почему ты спрашиваешь?

– А вот почему. Если все пойдет как я запланировала, я больше не буду обычным оперативником. Я вернусь в Галадеш и получу какую-нибудь должность. И перестану нуждаться в твоих услугах.

– Ты что же, бросаешь меня? Оставишь гнить на больничной койке?

– Нет. Но эта должность, которую я получу, она будет очень, очень важной. Я даже не знаю, как она будет называться, потому что для нее еще нет названия, и, если все получится, мне придется его придумать. Но мне понадобится поддержка, в том числе и за границей. Думаю, у меня будет верный союзник здесь, в Мирграде, но этого мало.

– А надо…

– Ну, к примеру, надо бы навести порядок в Северных морях…

Грусть на лице Сигруда сменяет неприкрытая тревога:

– Нет.

– А если, к примеру, человек, которого дрейлинги считали погибшим, вдруг вернется?

– Нет!

– А если переворот, в результате которого убили короля Харквальда, будет объявлен нелегитимным, а пиратов обуздают…

Сигруд барабанит пальцами по руке, кипя от злости. И молчит.

Что-то с тихим бульканьем стекает по одной из трубок.

– Ты даже не подумаешь над моим предложением? – говорит Шара.

– Даже когда отец был жив, – говорит Сигруд, – меня отталкивала сама идея… ну что придется править…

– Ну так я тебя и не прошу об этом. Мне, по правде говоря, никогда не нравились монархии. Я спрашиваю вот о чем, – медленно, но упорно выговаривает Шара, – я спрашиваю – если бы ты, Даувкинд, последний принц дрейлингских берегов…

Сигруд закатывает свой единственный глаз.

– …вернулся бы в пиратские государства, в эти Дрейлингские республики, причем с полной, абсолютно полной поддержкой Сайпура… – Вот тут Сигруд сразу прислушался. – …Ты мог бы начать, скажем, какие-то реформы? Разве это не облегчило бы положение дрейлингского народа?

Сигруд некоторое время молчит.

– Я знаю, – тут он запускает руку под повязки и чешется, – что если уж ты об этом заговорила, то это действительно серьезно.

– Еще как серьезно. Но это может случиться, а может и не случиться. Я возвращаюсь в Сайпур, но… я могу погибнуть.

– Тогда я должен ехать с тобой!

– Нет, – отрезает Шара. – Я тебя с собой не возьму. Отчасти потому, что я практически уверена в успехе. Но я также хочу, чтобы у тебя была своя собственная жизнь, Сигруд. Я хочу, чтобы ты ждал здесь, подлечился – неважно, получится у меня или нет. Если в Министерстве иностранных дел ничего не изменится, знай – я погибла.

– Шара…

– А если это случится… – тут она вкладывает ему в ладонь крохотную записку, – …то вот название деревни, где прячутся твоя жена и дочери.

Сигруд потрясенно смаргивает.

– Если я погибну, то вот тебе моя последняя воля: я хочу, чтобы ты вернулся к ним. Вернулся домой, Сигруд, – говорит Шара. – Когда-то ты мне сказал, что отец и муж, которого они знали, погиб, а огонь жизни в тебе потух. Но я считаю, что это чушь. И гордыня. Я думаю, что ты, Сигруд йе Харквальдссон, просто боишься. Ты боишься, что дети твои выросли и что близкие тебя не узнают. Или не захотят иметь с тобой дела.

– Шара…

– Сигруд, больше всего в жизни я хотела бы узнать своих родителей. Ведь я так хотела быть достойной их памяти… У меня не будет такого шанса, а у твоих детей он еще есть. И я думаю, что они с ума сойдут от радости, узнав, кто приехал.

Сигруд изумленно смотрит на клочок бумаги у себя на ладони.

– Я был не готов, – ворчит, – к такому штурму.

– А мне раньше и не приходилось тебя убеждать, – говорит Шара. – Теперь ты знаешь, почему я такой хороший оперативник.

– А что за чушь про Даувкинда… – сердится Сигруд. – Это же детская сказочка! Они же верят, что сын короля Харквальда какой-то… мгм… прекрасный принц! Рассказывают, что он выйдет из моря, оседлав гребень волны, да еще и на флейте при этом будет играть! На флейте, представляешь! А тут я такой заявляюсь…

– Ты сражался в стольких битвах, так почему же медлишь перед этой, решающей?

– Одно дело убивать, – говорит Сигруд, – а другое – лезть в политику.

Шара похлопывает его по руке:

– Я тебе обязательно дам кого-нибудь в помощники. И тут не все сведется к политике. Многие пиратские корольки, как я понимаю, вряд ли захотят добровольно отказаться от власти. Так что не бойся, Сигруд, твои боевые навыки еще понадобятся, и не раз.

Она смотрит на часы:

– Я опаздываю. Поезд отходит через час, и мне нужно подготовиться к моей последней встрече.

– Собираешься еще кого-нибудь запугать-застращать?

– Нет, никаких запугиваний, – мрачно говорит Шара, поднимаясь. – Это будут нормальные такие угрозы.

Сигруд осторожно прячет записку:

– Мы скоро увидимся?

– Возможно.

Она улыбается, берет его руку в свою и целует исполосованные шрамами костяшки.

– Если справимся, то на мировых подмостках встретимся как равные.

– На случай, если что произойдет с тобой или со мной, я хочу, чтобы ты знала, – говорит Сигруд: – Ты всегда была хорошим другом, Шара Комайд. А я знаю всего несколько хороших людей. И я думаю, что ты – одна из них.

– Ты же из-за меня пару раз чуть не погиб!

– Чуть не погиб… подумаешь! – И его единственный глаз вспыхивает в свете газовой лампы. – Чего не сделаешь для хорошего друга…

* * *

Рассветные лучи окрашивают стены Мирграда в персиковый цвет. Они надвигаются, вырастая над фиолетовыми полями, и поезд летит им навстречу. «Интересно, днем стены какого цвета? Алебастрового? – думает она. – Или цвета кости? Вот как его назвать, этот цвет? И что мне писать? И что я всем скажу?»

Визжат и фырчат колеса поезда. Она дотрагивается до окна, в стекле призрачно отражается ее лицо.

«Я не забуду. Ни за что не забуду».

Она не заедет в Мирград: железнодорожная ветка идет прямо в штаб-квартиру губернатора Аханастана. Поэтому она не увидит проседающий храм Престола мира. Не увидит краны над мостом через Солду. Не увидит, как строители выкапывают из мусорных куч древний белый камень – камень Божественного города. И не увидит, что они с ним сделают. Она не увидит, как кружат над дымными столбами голубиные армады, приветствуя новый день. Она не увидит, как на рынке раскатывают циновки, раскладывают на них товар, как бродят по улицам торговцы, громко выкрикивая цены, – словно бы ничего не произошло в этом городе…

«Я тебя не увижу, – говорит она городу, – но всегда буду помнить».

Стены все растут и растут, приближаясь, а потом пролетают мимо – и начинают уменьшаться за спиной.