Остров Тайна Топилин Владимир
– Видение на заимке, – напомнил Иван.
– Да, точно. Пошла молва по всей округе, што на мельниковской заимке ведьма живет. Нихто туда ходить не стал, до тех пор, пока плотину на пруду не прорвало. Во время войны то, кажись, было, – рассказчик наморщил лоб. – В сорок третьем. Тогда зима снежная была, а весна дружная. В мае тепло нахлынуло разом, снег с косогоров попер. Речка вздыбилась, прибыла. Там, на пруду, творило вырвало. Опять же, был бы путный хозяин, вовремя починил запор или приоткрыл творило, спустил воду. Так нет же. Прорвало дамбу.
Потоп до нашей деревни дошел: у кого грядки смыло, у других лодки унесло. У бабки Лушниковой, что у самой речки живет, баня уплыла. Да не в том суть. Ребятишкам кто не в возрасте, антиресно знать, што там случилось, как пруд прорвало. Побежали они, значит, гурьбой на заимку: вместе не так страшно. Прибежали на пруд – мать честная! Вода сошла, а по приямкам рыба кишит, руками брать можно. Мальчишки так и делали, щук метровых, што по силе, под жабры – да на берег. А другие рыбины были – тех вовсе поднять не могли. Кидали на сушу до тех пор, пока не устали. Видят, што с большими щуками им не справиться, побежали в деревню, рассказали взрослым. Бабы сразу смикитрили, в чем дело. Коней запрягли в телеги, да на заимку. Машка вместе с ними. Приехали и ну вытаскивать эту рыбу!.. Шутка ли, еда дармовая, когда кругом голод. Возили бабы рыбу до вечера, пока на бочки не наткнулись.
– На какие бочки?! – затаив дыхание, переспросил Иван.
– Там, што в пруду были, – равнодушно пояснил дед Шишка. – Видать, от Никифора остались. Была у нас такая особенность – мясо в меду хоронить. И я так делал когда-то: быка или телка колешь, в бочонки закладываешь, медом переливаешь, а потом в холодную, проточную воду. При такой консервации мясо потом как свежее, и хранится долго. Так вот, наткнулись бабы на бочки, ишо пуще обрадовались, думали мясо нашли. Кое-как выкатили одну бочку на отмель, поставили на попа, вскрыли, а там… совсем не мясо.
– А что же тогда там было? – уже без деда зная секрет, холодно спросил Ваня.
– Золото в бочках было, вот што!.. – округлив глаза, выдохнул старик. – Много золота! Все в слитках. Бабы как увидели, дара речи лишились. Откуда столько? Как оно сюда попало? Вместе с ним – бумаги войсковые, печатями гербовыми заверенные. А ишо там хлаг был армейский. Все в целости и сохранности. Ни капельки воды не попало. Машка, понятное дело, тут как тут, находку сразу под охрану поставила, штобы никто ничего не упер. А бабам што? Им какая затея? Што они, золото есть будут? Бумагами тоже сыт не будешь. Посмотрели, да опять за рыбу взялись. Надо щуку солить, вялить, прибирать, штобы не пропала. Одна Машка, как ответственное лицо, Прохора Горюнова на берегу с ружьем посадила, штобы бочки караулил, а сама на коня да в район поскакала. Хлаг с собой прихватила и бумаги, штобы начальству показать. А тут как раз ночь подкралась. Хоть и весна, поздно темняет да рано светает, но хватило, штобы там, на пруду, диво непонятное случилось…
– Что же там произошло? – насторожился Иван.
– Не торопи, счас все по порядку расскажу, – погрозил скрюченным пальцем изрядно захмелевший дед Шишка, потянувшись за кружкой. – Старуха, ты што привалилась на лавке, как рассохшееся корыто? Почему не наливаешь? Вишь, какой ответственный момент для рассказа наступил? – и, нахмурив разросшиеся на переносице брови, ударил сухим кулачком по столу.
– Хватит! – прикрикнула на него Фекла, отстраняя бутыль с самогоном в сторону. – И так вон уж качает, как талину на ветру. Ване налью, а тебе нет!
– Я вот те не налью! – наиграно сердито заворчал дед. – Не нальешь – будешь всю зиму в дырявых валенках ходить, подшивать не буду!
– Ой ли! Напугал! Мне и ходить-то некуда, – не сдается супруга.
– Тогда подушку заберу, будешь на полене спать!
– Не привыкать. Сена в мешок набью.
– Печку топить не буду!
– Сама истоплю, дров вон, на пять зим хватит.
Понимая, что жену не пробить, дед Шишка пошел на хитрость. Он смягчился, едва не пустил слезу, приложил руки к сердцу:
– Ну, налей ради Христа, а то двигатель зашкаливает от любви к тебе! Помнишь, как я к тебе на коне свататься прискакал?
– Ой уж, лучше не вспоминай! – вдруг засмеялась бабушка Фекла. – Было дело, вся деревня хохотала над такими сватами, – и, обращаясь в Ване, вкратце рассказала забавную историю.
– Вот ить как, нарошно не придумаешь, как было. Зима была, вьюжно, холодно. Он, – махнула рукой в сторону мужа, – с дружкой Колькой и дядькой Фадеем сани запрягли, да поехали ко мне. Я тогда в Курагино жила. А жена дядьки Фадея, тетка Пелагия, ему наказала на рынок заехать. Там у них знакомая тетка сметану, яйца, мясо продавала. К тому времени Пелагия яиц две сотни насобирала да кадушку сметаны. Отдай, говорит, сначала товар, а потом уже сватать поезжайте. А они как сделали? Дядька Фадей с собой бражки прихватил, по дороге, значит, для храбрости напробовались как надо. Приехали, мать честная! – со смехом всплеснула сухими ладошками. – Все как есть в сметане и яйцах! Дядька Фадей должен был на гармонике играть, а он вместо нее кадушку из-под сметаны в руках держит… Хорошо што тяти моего тогда дома не было, не видел этой картины, а то бы никогда за тебя не отдал.
– Но ведь отдал же! – снова ударил кулачком по столу дед Шишка.
– Как же не отдать? Когда ты выкрал меня, когда я за водой ходила?
– Скажи, што ты супротивилась этому!
– Да уж, противишься такому, – мило улыбаясь, ответила жена. – Как схватил меня в объятия, в шубу сразу завернул, да лошадей вожжами!.. А ну, милыя, выноси! И как погнал на тройке по улице!.. Только снег за санями завихеревался. Эх, и хорошо мне тогда было… Будто птичкой я тогда летела.
– Раз так, значит, налей! – настаивал дед Шишка. – А то больше воровать тебя не буду.
– Какой там воровать… Такое только раз в жизни бывает, и то не у всех. Щас хоть с мешком денег на завалинке сиди, никому я не нужна!
– Окромя меня!
– Это понятно. Хто за меня будет тебе штаны стирать? – смягчилась старушка и раздобрилась: – Ладно уж, налью тебе немножко, – плеснула в кружку на донышке, – а то ить не отстанешь!
Довольный дед намочил губы, опять обратился к Ивану:
– Чегой-то я тебе не дорассказал?
– Как Мария флаг и документы в район повезла.
– Во, точно. Взяла, значит, она бумаги, хлаг, один кирпич золотой, вскочила на кобылу, да ускакала. Пока ее не было, все и случилось. Бабы, значит, с ребятишками рыбу к тому времени прибрали, в деревню уехали. Прохор Горюнов там один на бережку, возле бочек остался. Костер развел, караулить стал. Немного времени прошло, налетел с запада ветер, заслонили собой звезды и нарастающий месяц черные тучи. Вдарил гром, и пошла буря! Чернота кругом, шагу ступить не видно. Ветер деревья пополам ломает. Гул над горами стоит, будто кыргызы по степи табун в тысячу лошадей гонят! Дождь как из кадки полил, капли огроменные, размером с яйцо дрозда. Речка враз вздыбилась, загудела. Вода пошла – изба дрожит. Я такого светопреставления никогда не видел, страшно было, хоть и видел я на своем веку немало. Бабы к тому времени рыбу пересолить не успели, по домам попрятались.
Посреди ночи Прохор Горюнов прибежал в деревню. Страшно смотреть: босой, грязный, без рубахи, волосы дыбом, глаза безумные, навыкат, руки трясутся. На голом теле кровавые ссадины, будто хто его прутьями талиновыми хлестал со всех сторон. Заскочил к себе домой, под кровать забился, притих. Бабка его сразу поняла, што дело тут нечистое, соседей кликнула. Те собрались гуртом, хотели Прохора пытать, да мало што из этого толку. Прохор к той минуте совсем дошел: улыбается, мычит што-то себе под нос. С ума сошел…
Никто из баб понять не может, што случилось. Буря стихла разом, так же как и налетела. Вокруг покойно стало, звезды на небе рассыпались, месяц рог вывернул. Ну, тут всем не до сна: просидели бабы в Прохоровой избе, дождались рассвета.
Наконец-то на улице отбеливать стало. Всем антиресно, што там, на пруду, случилось, чего Прохор испугался. А только идти на заимку никто не хочет – страшно! Мария с милиционерами посветлу прискакали. Старший из них как узнал, что Прохор сбежал, пост оставил, едва не пристрелил его на месте. Хорошо, бабы заступились. Бросились все на заимку, а бочек-то… нет! На том месте, где они стояли на отмели, видно, большой паводок прошел. Нет золота, будто корова языком слизнула!..
Долго следствие вели, следы искали. Да где ж там найдешь? Дождем все следы замыло. Нашли сапоги Прохора на дороге, потерял, когда бежал. Он из них выпрыгнул на первом повороте. Следы его босых ног остались, ямками отпечатались. Все удивлялись, как Прохор, семидесяти трех лет от роду, мог драпать без остановки до деревни двухметровыми шагами!.. Пробовали повторить – ни у кого так не получилось. Вот как испугался! А чего, так нихто понять не мог. Бабы наши про ведьму толковали, што на заимке живет. А только все это недоказуемо. Милиционеры в эти бредни не верили.
Оцепили они заимку – пчела не пролетит. Никому ходу не давали. На другой день конвой пригнал заключенных, человек сто или больше. Воду выше Мельниковской заимки в сторону отвели, стали русло речки копать. Почитай до самой поскотины перед деревней перелопатили. Но золота так и не нашли. Одновременно каждого из деревни в район возили, на единоличный допрос: как да што было. Меня и Феклу тоже спрашивали, хотя мы в тот вечер на пруду не были.
Большое следствие было. Хто-то из района назад в деревню не вернулся… Как забрали – так с концами. Анну Сковородину больше не видели, потому как она замужем за Федором Хмурихиным была. А дед и отец Федора до смуты ямской двор держали. Вон еще, Любка Потехина, внучка Петра Потехина, чьи поля к горе Бугру зерном засеяны, без вести пропала. Константина Заплетаева до сих пор нет, он с войны с ранением вернулся, правую руку до локтя взрывом оторвало, демобилизовали как калеку. Он бригадиром поставлен был, но его в тот день на заимке не было, бычков на Греми-горе пас. Прохора Горюнова нет. Мария тоже сгинула за то, что бочки подальше на берег не вытащила… кажный житель нашей деревни под подозрением состоит до сих пор.
– Мария… – догадываясь, о ком идет речь, холодно спросил Иван. – Кто такая Мария?
– А я чевой-то, не говорил хто такая Машка? – удивился дед Шишка.
– Нет.
– Так то Михаила Прохорова дочка, из Жербатихи. Отец-то ее коней держал, поля свои были, зерном торговал. Потом посадили его, а дочка, еще махонькой, к Мельниковым на заимку убежала. Жила у них, пока тех не сослали на Севера. Когда Мельниковых выселили, ее в интернат в район забрали, как безотцовщину. Сюда, в деревню, она потом, лет двадцати вернулась, во время войны. Комсомолка была, активистка! Бабы ее на руководящую должность выбрали сразу, бригадиром. Ночь-полночь, а она – все в седле. То на полях, то на ферме, в район ускачет. Ох и непоседа была. Как ни старалась, а все одно… упрятали.
– И что, так от нее… от них, – поправился Иван, – так и нет каких-то вестей?
– Какие ж тебе вести, мил человек? – развел руками хозяин дома. – Тут-ка дело государственной важности, золото пропало. Много золота! Все его видели, и вдруг его в одночасье не стало. Какая тут может быть весточка? Хтой-то за это должен отвечать. Крайний всегда найдется. Так или нет?
– Не знаю… – задумчиво ответил гость.
– Так што тогда спрашиваешь? – И тише: – Али не знаешь, в какие времена живешь? Тут еще с хлагом тем, занятная история произошла.
– С каким флагом?.. Что за история?.. – насторожился Иван.
– Который Машка в район повезла. А вместе с ним, слиток золотой. Так вот, не довезла она кирпич-то, по дороге потеряла. До сих пор никто найти не может. Хлаг и бумаги привезла, а золото – нет!
– Сумка дырявая была…
– Да нет же, сумка из кожи, целая. А только сдается мне, не дается то золото в руки тем, кому оно не принадлежит.
– Разве может такое быть?
– Может! В жизни много таких историй бывало на моем веку. Отец и дед мне рассказывали. А деду – его отец. Вот, скажем, сворует вор какую-то вещь, а она от него вскорости также уйдет, как досталась. Или обманет купец крестьянина, а этот обман ему боком выходит. Так же и тут. Хотели Советы взять добро, но… видно, золото не ихнее, поэтому и ушло, не досталось.
– Тогда чье оно? – зная правду происхождения клада, но не открывая тайну, продолжал играть роль любопытного гостя Иван.
– Чей хлаг и бумаги – тот и хозяин золота! – в который раз поднял вверх палец дед Шишка.
– А чей флаг был? Иностранный или царский?
– Хто его разберет? Я не видел, бабы смотрели, говорят, ничего в нем толкового не было. Шелковое полотно, а на нем, с угла в угол, полосы черно-рыжие. Из района потом слухи дошли, что хлаг-то – адмиралтейский, от самого Колчака… Знать, и золотишко ему принадлежало.
Дед на некоторое время замолчал, загадочно посмотрел куда-то в угол, покачал головой:
– Думаю, Мельниковы знали, кому все добро принадлежало да помалкивали. Сейчас и спросить некого, сгинули все…
– Да, Семен Михайлович! – потупив взгляд и опустив голову, проговорил Иван. – Занятную ты мне историю рассказал. Если бы мне ее кто другой поведал – не поверил.
– А мне што? Хошь верь, хошь не верь – все едино. У меня вон, вся деревня свидетельствовать будет, в кажном дворе подтвердят, што и как было, – с некоторой обидой проговорил дед Шишка. – Мне врать резону нет.
– Да что ты, Семен Михайлович? Верю я тебе! – успокоил его гость. – Другое меня угнетает: сколько вокруг этой истории с заимкой жизней человеческих загублено… и зря! Жили люди, работали для себя и для других людей, никому не мешали… а тут, вдруг разом, в один день пришли, отобрали все…
– Так это… так! – устремив на гостя взгляд, в котором светились искорки любопытства, соглашался дед Шишка. – Всех единым разом, вместе с ребятишками.
– Сослали, голодом заморили… – голосом полным обиды продолжал Иван и осекся, понял, что проговорился.
– А ну-ка, гость ты мой дорогой, подожди! Где-то я тебя, однако, видел… уж не из Мельниковых ты будешь?!
Иван не стал отпираться. Зачем? В военном билете все равно написана его настоящая фамилия. Внимательно посмотрев на гостеприимных хозяев, молча кивнул головой: да.
– А ить я смотрю на тебя цельный вечер и не могу понять, на кого ты похож? Лицо шибко знакомое. Вот только сейчас в голову сознание пришло. – Радостно обратился к супруге: – Фекла! Наливай! Так это же Степан, старший сын Никифора Мельникова!!!
– Ой ли, Божечки!.. – вскочив с места, всплеснула руками бабушка и прослезилась. – Степка! Да я ж тебя еще таким, – показала ладонью на уровне стола, – помню!
– Как же отец, мать? – с округлившимися глазами лопотал ошарашенный дед Шишка.
– Да нет же, – качая головой, ответил гость. – Я не Степан, а его сын Иван.
– Иван?! – в один голос переспросили хозяева. – А где же… Степан? Где все?
На этот вопрос он молча протянул жилистую руку к столу за кружкой, сухо предложил хозяевам выпить:
– Помянем…
Поклон от Константина
День клонится к вечеру. По-осеннему низкое, холодное солнце запуталось в тяжелых тучах. Покатые горы вытянулись притаившейся перед прыжком рысью. Угрюмый лес нахохлился озябшим вороном. Молчаливые, темные стволы деревьев поникли прогнувшимися от тяжести влаги ветвями. Узкая дорога пьяно тычется между пригорками и оврагами, выбирая легкий путь. Взбитая многочисленными копытами лошадей грязь похожа на сбежавшую через край кастрюли без недосмотра нерадивой хозяйки ржаную опару. Вязкая жижа сметаной липнет к сапогам, предательски скользит под рифленой подошвой, неприятно чавкает зажиревшей лягушкой.
Идти по такой дороге после дождя тяжело и небезопасно, можно упасть в лужу и испачкать одежду. Рядом с дорогой скачет пугливым зайцем плотная тропинка. Набитая ногами людей дорожка дает путнику нужное направление, да шагать по ней быстрее и легче.
Иван неторопливо бредет сквозь лес на заимку. В его руке посох деда Шишки. На плечах старая суконная куртка с плеч старика, на голове заношенная шапка: так теплее и удобнее. Военную фуражку и китель он оставил у Глазыриных. Дед Семен хотел идти на Мельниковскую заимку вместе с ним, да жена не пустила:
– Нечего тебе по тайге шастать! Завалишься в канаву, как потом тебя Ваня вызволять будет?
Тропинку Ваня вспомнил. Когда-то в детстве он бегал по ней с братьями и сестрами в деревню. За шестнадцать лет она затянулась травой, перевалена упавшими деревьями. Некому чистить дорожку. Чтобы пройти по ней, у него ушло больше времени, чем когда-то. Оббивая посохом с кустов обильные капли недавно прошедшего дождя, перешагивая и обходя старые и упавшие колодины, он наконец-то добрался до открытого места. И… не узнал родного дома.
Заброшенная заимка встретила его хаосом опустошения и разрухи. Густо подступивший со всех сторон молодой лес преобразил некогда открытые, чистые просторы. Большие, широкие поля заросли березняком. Черные крыши покосившихся строений прогнулись под тяжестью времени. Хлебные амбары, конюшни, стайки для коров и другой живности от сырости покрылись мхом. Когда-то высокая мельница покосилась, как сгорбившаяся, столетняя старуха. Огромный пруд затянуло непролазным тальником. Насыпную дамбу размыла вода. Широкий мост, соединяющий берега Гремучего ключа, унесло вешними потоками. Плотные заросли осота и деревенской крапивы властвовали на всей территории обширной усадьбы. И только тот огромный, вековой кедр на пригорке, где они играли в детстве, оставался таким же могучим и непоколебимым.
Он подошел к нему, обхватил руками, прижался к стволу. Долго стоял под исполином с закрытыми глазами, вспоминая прошлые мгновения. Когда-то они с братьями и сестрами, впятером – Таня, Катя, Максим, Витя и он – едва обхватывали кедр, сцепившись детскими ручонками. Нет, с ними еще была Маша Прохорова, та девочка, кого они приняли когда-то в семью. Шесть душ, из которых он остался один. И вдруг показалось, что к пальцам прикоснулись теплые ладошки, а за стволом послышался знакомый смех…
Иван вздрогнул, посмотрел за дерево. Нет никого. Что за наваждение? Вокруг едва слышно разговаривает от легкого дуновения ветерка хвойный лес, падают редкие, желтые листочки березы, журчит по камням ручей. Он какое-то время смотрел по сторонам, потом медленно пошел к мельнице.
Перебравшись на другой берег, Иван поднялся на пригорок. Вот здесь когда-то была насыпная дамба, под тугими струями крутилось мельничное колесо. Теперь от него остался ребристый остов, который валялся неподалеку. Лиственничный вал, приводивший в движение редуктор и жернова, подпирал наклонившуюся мельницу с обратной стороны. Кто-то догадался поднять его с земли, прислонить к стене, иначе она бы давно упала.
Он заглянул внутрь. Дверей нет. В бревенчатом срубе беспорядок. Провалившаяся крыша не задерживает дождь и снег. В грудах хлама нелегко разобрать крепи, лестницы, разорванный редуктор. Поверх гнилых досок валяются расколотые, каменные жернова.
Недолго задержавшись, раздвигая палкой траву, он пошел вдоль построек. Вот тут когда-то была гостевая изба. Здесь стояла баня. А там – столярная мастерская, сарай для работы с пчелами, маслобойка. За ними располагалось зернохранилище. Еще дальше вытянулись пригоны для скота, конюшня, сеновалы. Бревенчатые стены помещений пропитаны сыростью и запахом гнили. Когда-то тут кипела жизнь…
С тоской на душе Иван подошел к дому. Крыльцо разбито, теплые сени разломаны, двери распахнуты настежь. Полы загажены беспрепятственно проникающими в избу коровами. Стараясь не испачкаться, он прошел внутрь.
Его встретила неприглядная картина… Иван представил, как здесь все было тогда, в счастливом детстве. Всегда чистый, выскобленный добела стол, буфет с перемытой посудой, заправленные кровати, крепкие, кедровые табуреты, половички на полу, цветы на окнах и шторки… Вместо этого – голые, облупившиеся, стены, разбитые окна да покосившаяся, потрескавшаяся печь. В углу, за печкой, груда хлама. Иван с трудом узнал в ней разломанную кровать, на которой спали отец Степан и матушка Анастасия. Еще дальше, за перегородкой, посреди комнаты – разломанный сундук, куда прабабушка Глафира складывала ценные семейные вещи… Кухонный стол и несколько табуретов. Возможно, во времена коммуны тут располагался учебный класс или проводились собрания. Предметов хозяйственной и столовой утвари не было. Все, начиная с огромного зеркала на стене до ложки, исчезло.
Осторожно ступая по скрипучим ступенькам, он поднялся на второй этаж. Здесь было чище. У стены сохранилась деревянная, резная кровать дядьки Владимира и большие, двухъярусные полати, на которых спал он с братьями и сестрами. Относительно чистые полы, выскобленные когда-то, но потускневшие стены и целые стекла на окнах представляли некое подобие жилья.
Иван сначала присел, а потом лег на деревянные доски полатей. Вытянувшись во всю длину тела, раскинул руки. Голова опустилась на деревянный брусок. Горько усмехнувшись, он вспомнил, что у каждого ребенка была своя подушка, матрас, а широкое, теплое одеяло одно на всех. Все было набито куриным пухом.
Закрыв глаза, Иван на какое-то время забыл обо всем. Воспоминания перенесли его в детство, в далекий счастливый вечер, когда он, рассказывая на ночь страшные истории, пугал сестер. Кажется, что это было вчера…
А раскаты грома в это время сотрясали стены дома. Яркие вспышки молний на миг освещали комнату. Подхваченные рваным ветром косые струи дождя шлепотили снаружи по стенам. Понизив голос, он говорил, что это водяной сыч, который живет в пруду вышел из воды и теперь забирается сюда, на второй этаж, чтобы выгнать всех с полатей, а самому спать спокойно до утра. Когда страшилка достигала пика напряженности, Ваня под одеялом хватал Таню за ногу. Та визжала от страха, вскакивала и белкой запрыгивала на верхний ярус. За ней спешила Катя. Максимка, тогда считавший себя взрослым, от страха стучал зубами, выговаривая едва понятные слова:
– А я не боюся!.. А мне не стласна!..
Витя прижимался дрожащим телом к нему:
– Ванечка, миленький!.. Хватит!..
Разбуженный дядька Володя, приподняв голову с подушки, грубо басил:
– Ванька! А ну, будя! Щас выпорю уздечкой!
Снизу в потолок с печи палкой стучала прабабушка Глафира:
– Што там делатся? Кыш на ночь!.. Завтра с утра заставлю воду в баню носить!
Ваня затихал, но через некоторое время, достав пальцами ноги верхние полати, заговорщически шипел змеем:
– Это мыши… Сейчас они к вам заберутся, схватят за пятки!..
Катя и Таня молчали, прижавшись друг к другу, накрывшись с головой одеялом. Зато были слышны проворные движения прабабушки Глафиры, которая, спустившись с печи и не зажигая керосинки, поднималась к ним, чтобы навести порядок.
Ваня притворялся спящим, громко сопел носом: это не я! Но краем уха считал ступеньки лестницы, по которой поднималась старая Глафира. Первая, вторая, третья…
С первого до второго этажа на лестнице – двенадцать ступенек. По ним тетушка Анна преподавала первые азы математики, учила детей считать. Ваня хорошо знал каждую из них, так как учение давалось ему тяжело. Он долго поднимался по ним вверх и спускался назад, пока не понял порядок последовательности цифр. Таня и Катя смеялись над ним. Им эта наука далась легко и быстро.
…Идет прабабушка Глафира, скрипят старые ступеньки. Слышит Иван, гроза прекратилась, стихли порывы ветра, угомонился дождь. В маленькую щелочку под одеяло проник тонкий лучик света. Он откинул его, удивился. В комнате все видно, яркое солнце бьет сквозь стекла. Иван хотел спросить у дядьки Владимира, когда наступил день? Неужели он так долго проспал? Но кровать дяди пуста, одеяло заправлено, подушка взбита в изголовье. Посмотрел на братьев, рядом нет никого. Куда все подевались?
В лестничном проеме показалась седая голова прабабушки Глафиры. Лицо строгое, глаза печальные. Посмотрев на него, она призывно махнула ладошкой: иди за мной, спускайся, и ушла вниз. Он подскочил на полатях, как есть в легкой рубашке, холщовых штанах, босой пошел за ней. Отсчитывая ступеньки, быстро скатился на первый этаж. На кухне за столом сидят его родные: отец, мать, дядька Владимир, тетушка Анна, братья и сестры. Рядом, под иконами, скрестив руки, стоит прабабушка Глафира. Все в чистых, праздничных одеждах. Лица строгие, без улыбок. В тусклых глазах печаль и обида. Отец Степан указал на место на лавке: садись обедать.
На горячей печи в чугунке томятся вкусные щи. На столе – теплый каравай хлеба, молоко, мед, жареная рыба, куриные яйца, зелень с грядок.
Ему захотелось есть. Он схватил крышку с чугунка пальцами, но тут же выпустил ее. Обжегся. Взмахивая левой рукой, бросился к кадке с водой. Сунул руку, а кадка пуста, нет воды. И бочка вдруг исчезла, вместо нее какая-то бумага.
Иван поднес листок к глазам. На нем гербовая печать с двуглавым орлом, под ним приказ. Он пытался разобрать мелкие буквы, но не смог. Повернувшись к родным, хотел отдать листок тетушке Анне, чтобы она прочитала. Та, отказывая, покачала головой из стороны в сторону. Иван подошел к столу, хотел присесть на лавку, но его место оказалось занято. Злой, незнакомый мужик скалит зубы в хитрой улыбке:
– Куда прешься? Встань в угол, там твое место!
Иван отошел к стене, встал, вытянувшись, как на допросе. Мужик ему что-то говорит, спрашивает, но он не понимает его слов. Родные, теперь уже за пустым столом, сложив перед собой руки, молча смотрят на него.
Вдруг дверь избы распахнулась, на пороге – дядька Константин. В большой шубе, шапке, новых сапогах, с немецким автоматом в руках. Улыбаясь Ивану, обратился к Глафире:
– Скажи ему, куда спрятала золото!..
Прабабушка наклонила голову, шагнула к двери:
– Пошли за мной!..
Они вышли на улицу. За ними потянулись остальные: дядька Владимир, тетушка Анна, мать, братья и сестры, злой мужик. Отец замыкал шествие. Иван потянулся за ним, но почувствовал, что не может идти. Ноги как будто прибиты к полу, нет сил сделать шаг. Отчаянно пытаясь сорваться с места, он попросил помощи у отца:
– Возьмите меня с собой!
Отец строго посмотрел на него, отрицательно покачал головой:
– Тебе с нами нельзя. Рано…
И, как будто закрывая за собой все пути, хлопнул дверью.
…Иван очнулся в холодном поту. Что это? Сон или видение? Он лежит на голых нарах. Под головой деревянный брусок. Левая рука болит. Он посмотрел на ладонь: три пальца обожжены. Когда и где он мог их обжечь?
В углу комнаты послышался негромкий, скрипучий звук. Иван посмотрел туда, удивился: кошка! Откуда? Как сюда попала? Палевый, серый цвет напомнил ему что-то далекое, родное. Да это же – Мурка!.. Не может этого быть! Он ласково позвал ее к себе. Кошка безбоязненно, мягко переступая лапами, подошла к нему, позволила взять на руки. Иван положил ее к себе на колени, приговаривая, стал гладить:
– Мурка! Ты ли это? Или ее дочь?!
Она посмотрела на него матовыми, слепыми, наполненными слезами глазами, благодарно замурлыкала. Прогибая облезлую спину, вытянула хвост, от удовольствия выпустила тупые когти. Она была настолько стара и худа, что, казалось, не в силах приподняться под рукой Ивана. В ее дряхлом, скрипучем голосе столько нежности, преданности, радости, которая бывает в любом сердце после долгой разлуки с самым дорогим другом.
Иван верил и не верил. Да, это была та самая любимая Мурка, с которой он играл, спал, прижав ее к груди под одеялом в далеком детстве. Тогда она была игривым котенком. Теперь вот… но как она смогла выжить? Прошло больше шестнадцати лет. Поверить в это трудно.
Спохватившись, Иван полез в карман, вытащил завернутую в тряпку картошку в мундирах, которую ему сунула бабушка Фекла. Поднес на ладони Мурке. Кошка попыталась ее откусить, но не смогла, настолько слабыми оказались ее челюсти. Он откусил картошку, разжевал ее зубами, опять подал кошке. Та съела немного, тяжело проглотила пищу и отвернулась в сторону: хватит. Закивала головой, закрыла глаза, стала засыпать. Иван еще какое-то время ласкал ее рукой, до тех пор, пока она не перестала мурлыкать.
– Ах, ты моя хорошая! Милая Мурка! Как же ты меня дождалась?! Сердешная… Горемыка. Ничего! Теперь мы с тобой будем вместе. Я заберу тебя с собой. Ты не будешь знать нужды на старости лет. Все будет хорошо!
Пора идти. Иван хотел сходить на кладбище, где похоронены все, кто умер до ссылки. Осторожно, чтобы не разбудить Мурку, он встал на ноги, пошел к лестнице. Бережно прижимая к себе кошку, хотел спуститься вниз, но вдруг почувствовал неладное. Посмотрев на свою любимицу, заметил, как обмякло ее тело, а голова сползла с руки.
– Мурка!.. Ты что это?! А ну, просыпайся!..
Не ответила кошка, не посмотрела на него слепыми глазами. Она была мертва.
Прижимая к груди еще теплое тело, Иван долго стоял, не смея сделать шаг. Сознание прожигала скорбная мысль: дождаться, чтобы умереть на руках. Как все может быть? Прожить долгие годы в одиночестве, полуголодая, без тепла и ласки вряд ли сможет какое-нибудь животное. Но это случилось на его глазах! От этого на душе у Ивана стало так тоскливо, что он не знал, что сейчас надо делать.
Наконец-то, собравшись с силами, шагнул на первую ступень лестницы.
На кухне все такая же разруха и грязь. Недавнее видение можно списать на глубокий сон, если бы не плотно закрытая дверь. Он точно помнил, что вход в избу не закрывал.
Ивана охватил страх. Кто и когда мог закрыть дверь, пока он находился наверху? Вспомнил про обожженные пальцы. На печи стоит старый чугунок, закрытый крышкой. Грязный, затянутый паутиной, холодный. В нем давно никто не варил наваристых щей.
Ему стоило больших усилий резкими толчками тела открыть плотно запахнутую дверь. Очутившись на крыльце, он долго смотрел по сторонам, пытаясь кого-то увидеть… Тишина и пустота. На заимку давно не ступала нога человека. Все же Иван чувствовал, что за ним кто-то наблюдает со стороны. Это ощущение, приобретенное им за годы жизни в тайге и на фронте, никогда не подводило. Прежде чем сделать один точный выстрел, приходилось просчитывать каждый шаг, чтобы самому не попасть в перекрестие оптического прицела немецкого стрелка. Так происходило несколько раз, когда он, выдвигаясь на точку, вдруг понимал, что туда нельзя, позиция рассекречена, его ждут и ловят момент для выстрела.
Однажды взятый в плен немецкий солдат признался, что среди них живет легенда о неуловимом русском снайпере, который чувствует наставленный на него ствол винтовки и видит полет пули. В его словах была доля правды. Непонятным ему самому предупреждением Иван ощущал на себе посторонние глаза, и это несколько раз спасало ему жизнь.
Так и сейчас. Он понимал, что на заимке не один. Тот, другой смотрел на него, не желая выказывать свое присутствие. Это настораживало, возникло чувство опасности. Обожженная рука… Захлопнутая дверь… Теперь кто-то наблюдает за ним. Что все это значит?!
– Кто здесь? Выходи! – несколько раз требовательно крикнул он, но все слова бесполезны.
Так и не дождавшись ответа, прижимая к себе кошку, Иван спустился с крыльца, пошел вдоль построек к семейному кладбищу. Искать скрывающегося незнакомца не хотел. Если будет надо, объявится сам.
Когда проходил мимо сеновала, нашел приставленную к стене лопату. Не старая, с отшлифованным руками человека черенком, испачканная свежей землей. Обрадовавшись находке, прихватил ее с собой: подправить могилки, да похоронить Мурку.
На мельниковском кладбище, на пригорке за бывшим прудом у густого леса – запустение. Густая, высокая трава затянула могильные холмики ему по грудь. Некоторые подгнившие кресты упали. Другие, более свежие, наклонились от времени. И только один кедровый крест, потемневший от непогоды и солнца, непоколебимо стоял среди других могил как славная память об усопшей. Иван прочитал вырезанную ножом женскими руками надпись: Мельникова Глафира Андреевна.
Он помнил, как хоронили Глафиру. Она умерла в тот день, когда угнали всех мужчин. Могилу для нее женщины копали сами. Кедровый крест стругала и скрепляла тетушка Анна.
Ивану понадобилось много времени вырвать траву и заново поставить все кресты у могильных холмиков. Двадцать четыре креста, в числе которых был и прабабушки Глафиры, последней, похороненной здесь представительницы их рода. Остальные там, на северах, на острове Тайна.
Рядом с могилой Глафиры выкопал ямку для Мурки. Верная кошка заслужила покоиться после смерти рядом с людьми.
Он торопился. Вечер набирал силу. Между гор сгущалась темнота. Пора было возвращаться.
Склонив в поклоне с редкой проседью голову, Иван мысленно простился с усопшими. Один раз за себя. Второй – за дядьку Константина. Потом, резко повернувшись, не оглядываясь, пошел прочь.
Возвращаясь своей дорогою, через заимку, он поставил лопату на место. Может быть, она кому-то пригодится, не зря же ее здесь оставили.
Перебравшись через ручей, неподалеку от кедра он остановился в последний раз, долго смотрел назад, на свою усадьбу. Старался запомнить расположение каждой постройки, еще целого, но покосившегося дома. Когда еще придется видеть родовое гнездо? Да и увидит ли он его вообще…
Вдруг показалось ему, что в окне второго этажа проявилась фигура человека. Темный силуэт в черных одеждах, очень похожий на прабабушку Глафиру. Строгое лицо. Туго подвязанный под подбородком серый платочек. Скрещенные на груди руки. Смотрит на него. Подняла правую ладонь, медленно помахала ему на прощание и… исчезла. Скрылась в глубине комнаты.
С места, где он стоял, до дома больше ста пятидесяти метров. Расстояние определил опытным глазом стрелка. Он не мог ошибиться!
Ивану стало не по себе. В первые мгновения хотел вернуться, но внутренний голос как строгое предупреждение приказал: не ходи! Неприятный холодок в груди, защемленное сердце, тоска на душе давили и угнетали. Ему казалось, что его разрывают на две части. Одна из них навсегда остается здесь, а другая ищет новую судьбу. И было в этом ощущении необъяснимое чувство возрождения, как будто он окунулся в расплавленный свинец, но остался жив.
Еще раз, окинув тяжелым взглядом усадьбу, Иван повернулся, спотыкаясь и поскальзываясь, пошел прочь. Дорогу видел смутно. Глаза наполнили горькие слезы.
…Перед поскотиной у деревни из кустов послышался встревоженный голос:
– Ванька!.. Ты ли это?
– Я, – остановившись от неожиданности, подтвердил он и, узнав деда Шишку, удивился: – А ты что тут делаешь?!
– Тебя караулю, – признался Семен Михайлович. – Да не кричи так, ползи сюда. Вот так. Присядь рядом. Послухай старика. Давеча, как к вечеру из района в сельсовет конники прискакали. Видать, по твою душу. Кто-то донес… Ко мне домой приходили, про тебя выспрашивали: хто таков, да откудова.
– За мной? Зачем?..
– Не тараторь поперек батьки. Дай слово сказать, – перебил дед Шишка. – Хтой-то доложил, што ты на заимку пошел. А человек ты незнакомый в деревне, да сразу интерес проявил. Поэтому думаю, тикать тебе, паря, надо! И немедленно.
– Бежать? От кого?..
– Ты што, дурак совсем? Не знаешь, в какие годы живем? Были такие молодцы, хто на заимку ходил. А потом ночью их увозили. До сих пор нихто не видел.
– Что же это…
– Не штокай. На вот тебе, я все твои вещички припер. Тут и куртка, фуражка, бумаги и ордена. Бабка в котомку немного еды положила. Складывайся и, не мешкая, дуй, не стой! Пока нас вместе с тобой не загребли.
Иван растерянно упаковал вещи в мешок. Дед Шишка тем временем негромко объяснял, как в обход деревни коровьей тропой, полями уйти к железной дороге:
– Тутака немного, завтра к утру на станции будешь. Да только в район не суйся, там всяко арестуют, – и, выдержав паузу, тихо спросил: – Будешь там?..
– Где? – не сразу понял вопроса Иван.
– На острове… на могиле?
– Буду.
– Поклонись от меня своим… помяни за меня, – и со скорбью, – я ить ваших хорошо знал. Мы с дедом твоим Никифором Ивановичем хорошие друзья были, дела вместе вершили! Чудом тогда мы с вами не попали… Повезло…
– Хорошо, Семен Михайлович. Обязательно поклонюсь! – заверил его Иван, пожимая сухую руку и ненадолго притягивая сухое тело старика для объятия. – Спасибо тебе за все!
– Спасибо Господу! – отвечал ему дед Шишка и, украдкой вытирая слезы, напутствовал: – Ступай!
Иван шагнул в темноту, через некоторое расстояние остановился, прислушиваясь. Было слышно, как плачет дед Шишка. Эх, жизнь…
Встреча
Первые морозы окаймили берега Большого Гусиного озера тонким льдом. Черная вода спрятала в глубине каменистое дно. Отражаясь на зеркальной поверхности, в небе плывут грязные облака. Далеко посередине, собираясь на юг, сгрудилась, гогоча, последняя, огромная стая гусей. Голые деревья, освободившиеся от хвои лиственницы, придали окружающему миру серые краски. Первый снег накрыл горы белыми шапками. Холодный ветер принес с севера зябкую стужу: зима не за горами!
Скрипят уключины. Деревянные весла месят густую воду. Тугие струи журчат под напором лодок. Веселая песня женскими голосами будоражит колкое эхо.
Оторвавшись от недалекого мыса, в прибрежный лиман плывут две плоскодонки. В каждой из них по три человека. Двое гребут веслами, третий в корме управляет посудиной. Издали видно женские платки на головах, сбегающие по спинам тугие косы. На передовой плоскодонке, в корме, в мохнатой росомашьей шапке и овчинном полушубке восседает здоровенный детина. Степенно кивая головой в такт песни, Гоша Веревкин показывает дорогу.
С последним куплетом задорной «Катюши», субмарины столкнулись бортами о прибрежные мостки. Подбадривая друг друга, девчата высушили весла. Неторопливо поднявшись с места, парень медведем вылез на настил, подтянул за веревки лодки к берегу, скомандовал:
– Ну, девки, никаких перекуров! Рыбу из сетей выберем, пока не померзла, а потом на обед!
Девчата подчиняются ему беспрекословно, потому что он бригадир и один здоровый парень на весь колхоз.
В деревне и на пасеках есть мужики, фронтовики, но они все женаты или покалеченны. 1947 год – не майские праздники. Выйти замуж не за кого. А хочется. Поэтому Гоша – первый парень на деревне, пока не связанный семейными узами, всегда в центре внимания. И не беда, что Алена Лахтакова воспитывает его годовалого сынишку, а Таня Кривкова ходит от него на девятом месяце беременности. Времена такие, послевоенные.
Гоша поднатужился, выкинул из лодки рыбацкие сети на мостки. Девчата подхватили одну из них, стали перебирать и вытряхивать рыбу, складывая в корзины. Тем временем Георгий поочередно вытащил лодки на берег, перевернул вверх дном, чтобы не подмерзли. Сделав свою работу, он подложил под себя суконные рукавицы, присел с папироской в зубах, стал ждать минуты, когда надо будет таскать тяжелые корзины с рыбой в разделочный цех.
Довольный жизнью, Гоша гордо смотрел на своих девчат, медленно перевел взгляд на озеро, на противоположный берег, и не сразу заметил приближающегося к ним человека. Точнее сказать, первыми увидели его девушки. Стоявшая лицом к берегу Лиза Семенова вдруг задержала внимание за его спиной, что-то быстро зашептала подругам. Те повернули назад головы, замерли, остановив работу.
– Что встали? Рыба померзнет! – возмутился бригадир, но те его не слушали.
Тогда он повернулся к берегу, желая рассмотреть объект их внимания, да так и замер с приоткрытым ртом и недокуренной папироской в руках.
От дороги мимо домов с пригорка к ним спускается незнакомый человек. В фуражке, шинели, с ремнем на поясе и запачканных дорожной грязью сапогах. За спиной болтается вещмешок. Сразу видно – фронтовик.
Словно освобожденная от тяжелого снега весной ветка, Гоша подскочил на ногах, шагнул в сторону: кто это?! Девчата, с затрепетавшими сердцами бросили сети, шагнули по мосткам к берегу. Каждая из них подумала: не мое ли это счастье идет?!
А мужчина все ближе. Строгая выправка, легкая, быстрая походка. На плечах золотые пагоны. Молодое лицо, приятная улыбка. Знакомые черты…
– Ванька!.. – разведя руки в стороны, будто показывая размеры озера, прошептал Гоша. – Мельников!!! – узнав друга, бросился навстречу, заорал что есть силы: – Ванюха!.. Живой!!!
Встретились в ускоренном шаге, схлестнулись в цепких объятиях…
– Жив, жильный корень! Да как же ты?.. Откуда?.. Почему так долго?.. – пыхтел в ухо Гоша.
– Жив… Вот он я… Наконец-то отпустили… В Германии был, задержали… – отвечая на его вопросы, прижимался к нему щетинистой щекой Иван.
Подбежали девчата, окружили тесным кольцом. На лицах удивление и радость. В глазах – слезы. Перебивая, волнуясь, заговорили:
– Ваня! Иван!.. Вернулся, родной ты наш! Помнишь ли меня?.. А я вот такой была, маленькой!.. А я рядом с вами жила… неужели не помнишь?!
Наконец-то оторвавшись от Георгия, Иван поздоровался с каждой, обнял, поцеловал в щеку:
– Здравствуйте, девоньки! Да, это я… Вернулся… Помню! Не помню…
– Девки! Бабы!! Мужики!!! – подпрыгивая рядом, размахивая руками кричал Гоша, сзывая всех из деревни. – Мужик, фронтовик вернулся! Ванька Мельников!! Айда все на берег!!! – И к Ивану: – А ну, кажись лицом! – К девчатам: – Девки! Да это же Ванька! Мы с ним вместе на фронт уходили! Смотрите, каков! – похлопал его по плечам. – Гля-ка! Офицер!.. Младший лейтенант! Не хухры-мухры… А ну, грудь кажи!!! – расстегнул пуговицы, распахнул шинель. – Ох-ма!.. Во, девки! Смотрите – герой! Знай наших!!!
А от домов бежали, торопились все, кто мог передвигаться: женщины, дети, старики. Догоняя всех, на костылях ковылял без левой ноги председатель колхоза «Рыбак», пехотинец Федор Заплечников. От ворот, передвигаясь на каталке, ехал артиллерист Михаил Игнатов. Опираясь на жену, шел слепой, обожженный в танке Егор Лихтаков. Маленькая радость возвращения одного человека превратилась в общее торжество небольшой деревни. Каждый хотел обнять, расцеловать Ивана.
Когда схлынула первая волна, общение приобрело более спокойный характер. Со всех сторон посыпались вопросы:
– Где воевал? Видел ли кого из наших? Почему так долго задержался?..
Иван едва успевал отвечать короткими фразами:
– Да… Нет… Был в Германии, обучал молодежь…
На груди у него красовались два ордена: «Отечественная война», «Красная Звезда», пять медалей. Никто из фронтовиков не имел таких наград. Каждый хотел знать, за что и когда они получены. Девчата хихикали над Гошей:
– Бригадир! Покажи свою висюльку, сравним…
Читать бесплатно другие книги:
