Золотая голова Резанова Наталья

Правда, он тут же заметил:

— Быстро же ты до нее докопалась… Я получил эту тетрадь в наследство. Вместе с основным книжным собранием. Ты уже все прочла?

— Нет, примерно до середины. Потом уснула.

— Так скучно?

— Просто я не верю в сказки.

— Во что ты веришь, мне известно. Там, в конце, есть приписка, что существует несколько копий этой рукописи. А оригинал хранится в семье Брекинг, что живут близ Гормунда. В юности я не поленился туда съездить, хотел с ними потолковать. Брекинги ведь очень старая семья, возможно старше наших с тобой…

— Все мы от Адама и Евы… И что же?

— Они давно уже там не живут. Сгинули без следа.

— Ушли в один из миров, означенных в «Хронике… «, — не без яда заметила я. Он не поддержал иронии.

— Нет. Насколько мне удалось выяснить, переселились в Дальние Колонии.

— Угу. А вот интересно — не так чтоб очень, но все же — почему манускрипт, написанный южанином, не слишком обожавшим наших собратьев, хранился в старинной эрдской семье? А они не только хранили его, что и так было опасно для жизни, но и позволяли снимать с него копии?

— Именно это я и собирался у них спросить. Но теперь уже поздно. Поэтому оставим книги. Точнее, эти книги.

— Новое поручение?

— Да. Поедешь в Свантер. На сей раз тебе не придется прилагать столь много умственных усилий, как в Камби. Во-первых, отвезешь мое письмо Антону Ларкому, ты должна его помнить.

— Ах, он еще и Антон… Ты же совсем недавно с ним расстался.

— Значит, есть новые сведения.

— Не проще ли послать кого-то из доверенных слуг? Или ты снова указываешь мне, где мое место?

— Не тебе, — жестко сказал он. — Твое место — при мне, остальные должны это усвоить.

— Ты, помнится, называл их своими друзьями. А теперь уж и «остальные»? Впрочем, откуда у тебя взяться друзьям, если ты так с ними обходишься?

— Тебе что, их жаль?

— Жаль — неверное слово. Я могу их понять. Тебя — нет. В какой-то мере ты преследуешь те же цели, что и они. Власть, личные амбиции… Вероятно, даже в большей мере. Но есть и что-то иное.

— Власть, личные амбиции… А ты сама? Не потому ли ты никогда не совалась дальше Свантера, а по большей части торчала в своем убогом Кинкаре? Рисковать шеей тебе было приятней там, где всем известна фамилия Скьольд, перед которой трепещет все местное быдло, чем в полной безвестности. Быть первой знаменитостью глухой провинции, чем заурядной авантюристкой в столице. Ты не находишь, что это как-то мелко?

Он был до обидного прав. Но я не могла в этом признаться.

— По крайней мере, моя мелочность оказалась выгодна. Пусть я набирала проценты на родовом имени, но, если бы тебя не занимали Скьольды, мне сняли бы голову на плахе.

— А ты по-прежнему думаешь, что меня занимали Скьольды, когда я тебя выкупил?

— Так не моя же скромная персона сама по себе.

— Скромность украшает женщину. Из тебя правда красавицу сделать невозможно. Но я о другом. Твои мелкие амбиции в прошлом. Рядом со мной ты действительно можешь узнать нечто иное. Хотя придется учиться.

Скажите какой великий ученый Тоже мне, велика премудрость — заговоры плести. Или он что-то другое имел в виду? «Если мое место — рядом с тобой, зачем мне ехать в Свантер? « — хотела было спросить я, но это можно было слишком по-разному понять. Уж если хвататься за скользкие темы, найдутся еще.

— Надеюсь, мне не придется соблазнять эйсанского рыцаря? А то все же духовное лицо… как-то неловко, право. К тому же это у меня никогда особенно хорошо не получалось. Другая специальность, знаешь ли…

— Я и не думаю, чтоб тебе удалось его соблазнить. Не потому что ты так уж непривлекательна, а потому что он видел тебя со мной. Он, можно сказать, рыцарь без страха и упрека. — Мне вновь послышалась в его голосе тень издевки, хотя, повторяю, мне еще не приходилось слышать, чтоб Тальви смеялся. — А что касается другой специальности… именно поэтому я посылаю тебя, а не Малхиру или кого-либо еще. Я же говорил, что поручение будет не одно.

— Я вся внимание, — проворчала я.

— Антона Ларкома ты найдешь в приорате эйсанских рыцарей. Останавливайся где хочешь, скажи ему только, как с тобой связаться, чтобы я мог тебя разыскать. Что ты ему наплетешь о целях своего местопребывания в Свантере, меня не волнует. Но. Некий Арне Арнарсон, лет двадцать назад бывший секретарем губернатора Свантера, написал книгу под названием «Истинные сокровища Севера». Не таращи глаза. Это свод шифров и секретных языков, которыми пользовались здесь, на Севере, различные тайные братства, церковные и светские. Известно, что это рукопись, содержащая около трехсот страниц, в одну восьмую листа, в шагреневом переплете. На обложке вытиснены эрдские руны «анзус» и «кано», впереди — истинные, позади — перевернутые. Я тебе покажу, как они рисуются. Арнарсон давно умер, его сочинение попало в архив морской Гильдии Свантера и находится в ее Тайной палате. Ты оттуда его достанешь. Как ты это сделаешь — мне совершенно безразлично. Но Антон Ларком об этом ничего знать не должен.

Когда-то, сказывают, Карниона Прекрасная простиралась от моря до моря. Но море Севера предало ее и, как пишут поныне, «извергло на берега полчища варваров». Так и представляешь себе — волна нахлынула, отбежала, а из-под нее — эрды толпой. На самом деле, конечно, все было совсем не так. Эрды подходили к плодородным берегам неизведанной страны на своих быстроходных кораблях. Весла двигались в лад, говорится в старых северных песнях, солнце играло на желтых и синих щитах, висящих вдоль бортов, ветер надувал полосатый парус на единственной мачте, именуемой «старой матерью» или просто «старухой». И еще говорится — что слышала, то и повторяю, не сама придумала, — будто на носу каждого корабля было изображение страшного змея, так что казалось, словно из моря выплывают кровожадные чудовища. А когда эрды искали места для поселения, они якобы снимали эти изображения с кораблей и бросали их в прибой. Где к берегу прибьет, там и поселялись. Так, по преданию, и был основан Свантер, поначалу корабельный поселок, а потом, в более цивилизованные времена, — город.

Возможно, легенда приукрасила события. Если же нет, очень удачно в тот раз эрды бросили своих языческих идолов. Или же идолы выбрали, где им ткнуться в берег. Город рос, и, хотя никогда не претендовал называться столицей, никто не удивится, узнав, что значительная часть богатств Эрденона, да и самого Тримейна притекает именно из этого источника. Здесь находился центр торговли Севера — по большей части морской, но не только. Если вокруг Эрденона были пахотные угодья, то в окрестностях Свантера располагались пастбища. А в городе, соответственно, бойни и рынки скота. Вовсю торговали здесь маслом, молоком, кожами, шерстью и тому подобным. Но все же морская торговля была главнее. В прошлом столетии гавань стала тесна для заполнявших ее кораблей и была выстроена новая. Она так и назвалась без затей — Новая гавань. Здесь стоят дома богатых свантерских судовладельцев, предпочитающих жить поближе к своим кораблям, с узкими фасадами — земля в Новой гавани дорога, но зато непомерно выросшие в высоту: в три, а то и в четыре этажа, здания торговых компаний и часть складов. Свантер — не сонный Камби, где патруль более-менее успешно поддерживает порядок в порту, здесь относительный порядок царит только в респектабельной Новой гавани. Кабаки, бордели, игорные дома с самой дурной славой сосредоточены в Старой (что не означает, будто в других частях города подобных заведений нет). Из всех городов Севера Свантер был знаком мне лучше всего, здесь я проводила немало времени, и не из тщеславия и желания покрасоваться, как утверждал Тальви, а потому, что здесь сравнительно легко, хотя и с риском, можно было сорвать крупный куш — в Свантере крутятся большие деньги, — и узнать много нового.

То, что я узнала в этот раз, меня не обрадовало. Люди, которых я считала своими друзьями, начали исчезать с горизонта. Фризбю умер, пока я сидела в тюрьме, — не выдержала печень — и все его связи начал прибирать к рукам Бимон Беззубый, личность малопочтенная даже в этом обществе. Мадам Рагнхильд, хозяйка «Рая земного», где я всегда могла найти безопасный приют и сытный обед, полгода назад неожиданно для всех вышла замуж за богатого вдового купца, продала заведение и поселилась на Епископской площади. В ее новый дом я соваться не стала — во избежание, подобно составителю академической истории. Что касается еще одного моего наставника, ювелира Соркеса, то с ним я тоже едва не разминулась. Придя на Златокузнечную, я увидела, что лавка закрыта, а туповатый мальчишка-приказчик, сменивший знакомого мне Джоэля, племянника старика, не мог или не хотел мне ничего объяснить. Наконец из-за двери, что вела из лавки в дом, высунулся сам Соркес, завидев меня, успокоенно махнул мальчишке, и пригласил меня войти. И я оказалась среди развала и беспорядка, сопутствующих переезду.

— Уезжаем, деточка. — Соркес развел руками. — Перевожу свое дело в Дальние Колонии. Там теперь много богатых людей, надо ловить выгоду, пока другие не перебежали дорогу. Джоэль уже выехал. Кортеровский банк недавно открыл в Дальних Колониях свои представительства, так что трудностей с переводом наличных не будет…

На меня он не смотрел, и я отчетливо поняла, что дело не в выгоде. Я оглянулась на окно, но оно было прикрыто ставней, несмотря на ранний час.

— Здесь уже призывали бить карнионцев? — тихо спросила я.

Теперь старик посмотрел на меня. Вздохнул:

— Да. Пока только карнионцев… Но в городе полно матросов с Юга, их не очень побьешь…. Дело удалось уладить миром, хотя кровь уже пролилась. И все же… Это лишь мелкие приметы, главное — в глубине… Скоро здесь будет очень жарко. Слишком жарко для мирного Севера. И никому не хочется погибать в междоусобице. Тем более в чужой. Тебе я не буду давать советов, ты здешней крови, вдобавок молода и сильна. Ко мне все это не относится. — Ему явно неловко было это излагать, потому он сменил тему. — Да, советов я тебе давать не буду, но кое-что дам. На прощанье. — Он отпер железный ларец, в котором, видимо, держал образцы нераспроданного товара, и вынул оттуда серебряный перстень— печатку с крупным красным полупрозрачным камнем. — Вот, возьми. В печатке сердолик — камень богатства, камень здоровья. Сердечный камень. У тебя, деточка, голова золотая во всех отношениях, а немного сердца тебе не помешает. Вообще-то женщинам пристало носить желтый, но желтого у меня сейчас нет. Возьми, возьми, хоть это не перстень царя Соломона, а всего лишь перстень старого Соломона, сына Соры, на нем не написано: «И это пройдет», и власти над демонами он не имеет…

Я приняла перстень. Пусть знаменитых слов на нем и не было вырезано, но все же какая-то закорючка наблюдалась.

— Что это за знак?

— Просто буква «нун», с которой начинается твое имя. Поэтому я вспомнил о печатке. Буква эта также имеет символ «плод», что должно сопутствовать удаче во всех начинаниях…

Он действительно выбрал подарок наугад. Перстень был мне великоват и подходил только на указательный палец правой руки. Я надела его и поклонилась.

— Спасибо. Я буду его носить.

Мы еще немного поговорили и расстались.

Символы! Буквы! Руны! Какое мне, в сущности, до них дело?

Значение имеют только люди.

Между тем может показаться, будто за сентиментальными встречами и воспоминаниями я забыла о цели своего приезда. Неверно. С ювелиром, например, я встретилась только после свидания с эйсанским рыцарем. По приезде я остановилась в «Коронованной треске», что рядом с табачными складами. Забавно. Символы таятся не только в рунах и каббалистических знаках. Этот адрес тоже можно было счесть символическим, но лишь по отношению к коммерции. Раньше одну из главнейших статей городского дохода составляла торговля рыбой, треской и селедкой в основном, что и вдохновило пышное название трактира, но теперь ее ощутимо начала теснить торговля заморским зельем, поставляемым из Дальних Колоний. (Правда, ходят слухи, что и у нас на крайнем Юге империи начинают выращивать табак. Что, конечно, скажется на ценах. ) Владелец трактира принялся искать дополнительные денежные источники, и это привело к тому, что у меня в «Коронованной треске» появился неограниченный кредит. Там же я смогла упокоить своего коня. Забыла сказать — на сей раз Керли осталась в конюшне замка. Я получила гнедого трехлетка по кличке Руари. Он был резвее, чем старушка Керли, хотя нрав у него был не подарок. Теперь это должно было заботить трескового конюха. По городу я привычно передвигалась пешком. Так и пошла искать приорат Эйсанского ордена, находившийся, как легко догадаться, в Новой гавани.

Это было, насколько можно судить, глядя за высокую ограду с решетками поверху, довольно приятное глазу строение — точнее, ряд строений — с церковью, подворьем и всеми потребными ордену службами Эйсанские братья, несомненно, были богаты — отхватить столько места в Новой гавани! На вратах сиял яркими красками в лучах солнца образ — святой Барнаба Эйсанский поражает копьем злобного варвара, а над крышей приората трепетал на ветру багряный штандарт с зеленым крестом. Хоть само здание на картинке малюй. Внутрь я соваться не стала, а попросила привратника сообщить брату Ларкому, что для него есть вести.

— А кто его спрашивает? — полюбопытствовал страж ворот.

Этот вопрос можно было предвидеть. Не могло быть и речи, чтобы передать письмо Тальви через привратника. Пусть я сомневалась, что в нем действительно содержались важные сведения, но надо соблюдать правила игры. Хотя бы иногда. По этой же причине я не хотела называть привратнику имя Тальви, а заодно и свое. Моего почерка Антон Ларком не знал. Оставалось уповать, что он запомнил, о чем шла речь при нашей встрече в Эрденоне. Поэтому еще в «Коронованной треске» я написала. «Досточтимый рыцарь! В вашем доме имеется библиотека? „ — посмеиваясь про себя над этими детскими играми в конспирацию Но когда молодой человек в орденском плаще вышел из ворот приората, я сразу поняла, что разговор он помнит, а меня не узнает. Мудрено ли! Мы виделись вечером, при свечах, а сейчас был белый день, пусть я и стояла в тени. Тогда я вырядилась как благородная дама или содержанка высокого полета (правда, разницы между ними я не улавливаю). Теперь же я была в том виде, в коем в последние несколько недель моталась по городам и весям. Или почти в том же. Малость порванный в драке кафтан мне подлатали в замке — все же какая— то польза была от моего пребывания там, раньше мне приходилось все починять и штопать самой. Безвозвратно утерянную в той же драке шляпу заменила другая, та, что чаще носят в портовых городах, с загнутыми полями, а сломанную дубинку — короткая широкая шпага, ее еще презрительно именуют „тримейнской сплетницей“ или «локтемером“, однако в деле она чрезвычайно удобна.

Когда рыцарь все же определил, кто перед ним, он внезапно смутился. В прошлый раз я этого за ним не заметила, поскольку общие чувства, вызванные моим появлением, смущению просто помешали.

Я кивнула в знак приветствия, ободряюще улыбнулась и сказала:

— Вам письмо от нашего общего друга.

— Да, разумеется… — Он взял послание и принялся вертеть его в руках.

— Простите, ради Бога, что я вынужден беседовать с вами так… на улице…

— Письмо, — напомнила я. — Не стоит оставлять его на виду.

— Конечно. — Он покраснел, и так густо, как мне никогда бы не удалось. Хотя он был темноволос, а считается, будто блондины краснеют легче. То ли совести у меня нет совсем, то ли кожа совсем задубела от загара. Пока я размышляла над этой проблемой, Парком спрятал письмо за отворот камзола.

— Вообще-то его неплохо бы прочитать. Правда, не перед воротами.

— Но… я же не могу вот так сказать: «Спасибо, уходите! « А в приорат я вас позвать тоже не могу.

Насчет последнего он был прав. Приорат все же имел статус мужского монастыря, несмотря на то что большинство эйсанских рыцарей были монахами лишь по званию, каковое позволяло им грешить, не обременяя души их подружек суетными надеждами на женитьбу, что, безусловно, способствовало искренности в отношениях. Вообще-то, войди я приорат, вряд ли кто стал бы на меня таращиться, но Ларком знал, кто я, и этого было достаточно. Не зря Тальви с иронией отозвался об его безупречности.

— В таком случае мы могли бы пройти туда, где наш вид не вызовет подозрения. Что скажете о прогулке к Большому пирсу?

Он кивнул. У Большого пирса всегда толкалось множество городских зевак. Даже в садах губернатора, когда их открывали для публики, народу бывало меньше. Особенно в такой погожий день.

— Вы одна здесь? — спросил он, когда мы немного отошли от приората.

Я невольно оглянулась, нет ли хвоста.

— Одна, успокойтесь.

— Нет, я имею в виду — в городе.

— Ах, это… Да, я приехала одна.

— Но как он мог! — Он не назвал Тальви по имени, но ясно было, что речь о нем. — Он обязан был дать вам охрану.

— Разве он ничего не рассказывал вам обо мне?

— Рассказывал, и он, и Хрофт, и все же… если он взял вас к себе, то обязан о вас заботиться!

Ах, молодость, молодость. Я не стала объяснять, что Тальви никому и ничем не считает себя обязанным. А также убеждать, что не стоит так часто повторять это слово. Людей оно раздражает.

— Господин Тальви поступает вполне благоразумно. Слуги или охрана привлекли бы ко мне излишнее внимание. А вам и всем вашим друзьям оно совершенно ни к чему, не правда ли?

— Вы правы, и все же… — Он задумался, без всякого сомнения, о том, много ли я знаю о заговоре. Этот молодой человек с идеалами не поверил бы в то, что Тальви не снисходит посвящать меня в свои планы и просто гоняет по поручениям. Однако цинизм Тальви, явно уверенного, что я и так обо всем догадаюсь, сейчас был мне более по душе. Любопытно, какого черта Антон Ларком вообще принял обеты? Насколько мне было известно, в орден шли в основном младшие сыновья, которым нечего было наследовать. Возможно, Ларком тоже был младшим сыном, но происходил из весьма состоятельной семьи и не испытывал недостатка в деньгах. Можно предположить мечту о скорой военной карьере — в Эйсанском ордене это бывало… или те же идеалы? Если имеет место первое — мы с ним сумеем договориться. Если второе — никогда.

Тем временем мы дошли до Большого пирса. Как я и ожидала, народ кишмя кишел, и для всякой твари находилось место. И для подозрительной личности вроде меня, и для достойного служителя святого Барнабы. Я указала Ларкому на пустующую якорную тумбу, а сама, чтобы не висеть у него над душой, подозвала разносчика, продававшего с лотка горячие пироги с печенкой, и купила себе один. Может, печенка была и кошачья, как утверждают недоброжелатели, но свежая, и вкус у нее оказался отменный. Поедание пирога и чтение письма завершились почти одновременно. Ларком слегка меня опередил. Оторвавшись от письма, он поискал меня взглядом и с некоторым изумлением проследил, как я заглатываю последний кусок. Должно быть, ему не приходилось общаться с женщинами, которые позволяют себе жевать на улице, да еще столь вульгарную пищу. Потом он опомнился, сообразил, что я какая-никакая, а дама, и сделал попытку встать.

— Сидите — со стороны это будет выглядеть естественнее, — предупредила я его движение.

— Вы правы, но я не привык, сударыня…

— Нортия. Мы лишены дворянства полвека назад, — я усмехнулась, — сударь.

— От этого ваш род не перестал быть одним из самых древних в империи.

Что ж, утешимся этим, подумала я, а вслух осведомилась:

— Надеюсь, содержание письма вас не слишком огорчило?

Будь он поопытнее, сразу бы понял, что я вытягиваю из него сведения. Проще было бы вскрыть письмо, а потом подделать печать. Но это не в моем стиле. Мне поручено доставить послание, так я и поступаю, не обманув ничьего доверия. Что происходит потом, значения не имеет.

— Еще бы не огорчило! — В его темных глазах появилось потерянное выражение. — Нантгалимский Бык посещал капитанства ордена. Не исключено, что он скоро будет здесь. Нужно подготовить братьев… — Он встрепенулся. — Но вы, помнится, говорили, будто не интересуетесь политикой?

— Так оно и есть.

— Значит, все, что вы делаете, вы делаете только ради Гейрреда Тальви?

— Можно сказать и так. — Уточнять я не стала, равно как и то, что мне неизвестно, кто такой Нантгалимский Бык. Реку Нантгалим я знала. Какая связь?

— Вы как-то странно это произнесли. Этого мне только не хватало!

— Лучше уж вернемся к политике, сударь. Тем более, что от нее все равно никуда не деться («в вашей компании», — мысленно добавила я).

— Вы тоже считаете, что смуты не избежать?

— К сожалению, все к тому идет. При отсутствии прямых наследников титула, да еще теперь, когда слишком громко начали кричать о возвращении исконных эрдских вольностей, черт знает когда утерянных… — Из уважения к его духовному сану я удержалась от сравнения, которое само просилось на язык. Но не люблю я этого выражения. Ах, эрдские вольности, невинность наша штопаная…

— Я считаю, что, пока жив герцог, мятежа не будет. Уважение к династии, правившей Эрдом полтысячи лет, слишком сильно (я в этом сомневалась, но смолчала), однако потом — да… И при нынешних настроениях здесь не потерпят ставленника имперской короны, выходца из чужих земель…

«Ну, настроения тоже кто-то создает, верно? Мне ли не знать? «

— И что же делать? Формальных прав нет ни у кого. Род, можно сказать, вымер.

— Вирс-Вердеры заявляют, будто они в родстве с правящим домом, — задумчиво заметил он. — Но это родство слишком уж дальнее, чуть ли не в шестнадцатом колене, к тому же в их семье было слишком много мезальянсов. Эти претензии нельзя принимать серьезно.

Вот и еще клочок сведений. То-то мой патрон так взбеленился, когда услышал про Вирс-Вердеров. Но если Тальви считает нынешнего Вирс-Вердера соперником, хотя приятелям внушает обратное, следовательно…

— Но у Тальви и таких оснований для принятия власти не имеется. Он даже не титулован.

— В Эрдском герцогстве для дворянина последнее — скорее признак древности рода, вы и сами знаете. Но я не о том. Когда бессильно право крови, вступает в силу — простите за глупую игру слов — право силы. Но бывает сила и сила. Конечно, Тальви — сложный человек, его общество порой угнетает, но по сути своей он благороден. Он умеет привлекать к себе людей, и за ним пойдут многие. В своих владениях он правит твердо, но милостиво. Ему нет необходимости прибегать к займам, грабежу и вымогательству. «Суровый и сильный гражданин, и в государстве достойный первенства, предаст всего себя государству…. « По-моему, это была цитата. И вообще все, что он наболтал, было риторикой заговорщиков, уместной на их тайных собраниях, но не здесь, на Большом пирсе, среди обтекающей нас шумной и деловитой толпы. Но было за этим нечто искреннее…

— Не понимаю, рыцарь, кого вы пытаетесь убедить — меня или себя.

Он покачал головой.

— Да. В определенном смысле вы знаете его лучше, чем я, и вам может показаться, что я преувеличиваю его достоинства. И тем не менее вы рискуете ради него жизнью… как и я, впрочем! («Потому что он хитер, мой мальчик, умеет находить наши слабости и манипулировать нами, и ему наплевать, что мы это понимаем». ) И в конечном счете риск ради него — это риск ради общего блага. Я уже сказал — есть сила и сила. Скорее даже, насилие. И Дагнальд воплощает именно эту стихию…

Кто такой Дагнальд, я тоже не знала. Но поскольку река Нантгалим брала исток как раз в местности с подобным названием, логично было отождествить ее владетеля с Нантгалимским Быком. Милый, должно быть, человек, судя по кличке. Хотя она может означать только, что Дагнальд всего лишь большой любитель до женского пола Воображение по части кличек у людей ограниченное, по себе знаю.

— Уверен, что, если он прорвется к власти, это будет катастрофой для всего герцогства, если не хуже. Он как раз таков, о ком раньше писали: «Для него служат музыкой стоны казнимых, и вид пытки для него слаще вина».

— О наших эрдских предках, рыцарь, такое писали в качестве похвалы.

— Только не о моих! — оскорбленно заметил он. — Наша семья родом из Тримеина Я сомневалась, чтоб тримейнские дворяне в недавнем прошлом не творили ничего подобного. Однако теперь стало ясно, что призывы, апеллирующие к исконным эрдским вольностям и чистоте северной крови, вряд ли ему понравятся.

— А ваши сотоварищи, рыцарь, такие уж кроткие существа? Хотя бы тот, кто убивает противника без исповеди?

— Альдрик Руккеркарт не лишен странностей… («А рыцарь Ларком не лишен дипломатических способностей. Иначе ему вряд ли доверили бы связь заговорщиков с орденом». ) И полковник Кренге тоже… бывает жесток. Но на войне это необходимо. А у них большой воинский опыт. — Он снова смутился. — О себе я не могу этого сказать. Я участвовал лишь в нескольких пограничных стычках…

— А Тальви? — Он не был похож на человека, послужившего шпагой императору. Впрочем, Альдрика я тоже не приняла бы за испытанного воина — ан нет, оказывается.

— Он много путешествовал и побывал во многих переделках, — туманно ответил Ларком.

Пожалуй, я узнала достаточно. Не то чтоб мне этого хотелось. «Мне все равно, что ты ему наболтаешь», — сказал Тальви. Если он такой умный, должен бы учитывать и противоположный вариант: что болтать будет Ларком И все же, следуя наставлениям Тальви..

— Рыцарь, прежде чем мы с вами простимся, я должна сказать вам следующее. Я рассчитываю пробыть в городе еще некоторое время, до получения сведений от нашего друга, но пересылать он их, по всей видимости, будет вам. Если понадобится меня найти, пошлите слугу в гостиницу «Ландскнетта». Это здесь, в Новой гавани. О нет, — предупредила я его вопрос, — я там не живу, но мне сообщат.

— Мне кажется, вы умеете соблюдать конспирацию лучше всех нас. И уж конечно, лучше меня.

— Доживете до моих лет — научитесь. («Если доживешь». ) Как воспитанный человек, он не стал осведомляться, насколько я его старше. Вместо этого пылко заверил:

— Вы можете во всем рассчитывать на меня! — Сообразив, что обещание прозвучало несколько двусмысленно, уточнил: — И вы лично, и Тальви.

— Похоже, он был прав, когда назвал вас рыцарем без страха и упрека, — заметила я.

Судя по его виду, он определенно принял это за комплимент.

И вот все о нашей приватной беседе при нескольких сотнях свидетелей.

Что до другого поручения Тальви, о нем я тоже не забыла. Хотя оно меня несколько смущало. Библиофил-то наш каков! Ему, видите ли, безразлично, как я добуду книгу — убью ли сторожей или вообще спалю полгорода для отвлечения внимания, чтобы в суматохе спереть искомое. Нет уж, дудки. Ни за что. Не стану я из-за какой-то паршивой книжонки, хотя бы и шифровальной, мокруху устраивать.

Подготовка к делу растянулась надолго — на целую неделю, однако в целом все оказалось провернуть проще, чем я думала. Это вам не кортеровский банк ограбить.

Старое здание Морской гильдии погибло при пожаре лет сорок назад — оно располагалось в Старой, соответственно, гавани, которая тогда выгорела чуть не наполовину. Отстраивать его на прежнем месте сочли нецелесообразным, равно как и переносить в Новую гавань, по каким уж причинам, я не знаю — может, из-за цен на землю, может, строительные подрядчики что-то сунули гильдейцам в лапу. Так или иначе, возвели его за пределами портовых кварталов, хотя не так уж далеко от них — на углу Соляной и площади Крестовоздвиженья. Рядом располагалась церковь Святого Николая — здесь его чтили больше, чем Бернарда Эрдского, — старая, еще тех времен, когда городом управляли графы, а не губернаторы. Церковь под стройным шпилем была хороша, и вдоль улиц цвели сирень и каштаны, которые многомудрый магистрат насадил в этой части города. На чью— либо душу, менее очерствелую, это зрелище и аромат цветов способны были пролить бальзам возвышающей грусти. Целый ушат. Но я думала только о Тайной палате.

Тайная палата, она же Черная камора, — помещение, где хранятся секретные документы гильдии. Само собой, на деле это не палата и не камора, а ряд комнат, соединенных между собой и не имеющих окон ни на улицу, ни на площадь, ни во двор, благо планировка и величина здания это позволяла. Во избежание лишних вопросов — каминов там не было. Так что попасть прямо в Тайную палату снаружи было невозможно. Только изнутри самой гильдии. Разумеется, в дневное время здесь было полно народу, не считая охраны, а в самой каморе находился архивариус. Ночью оставалась лишь охрана у входов-выходов, а возле двери в палату — сторож. В принципе, проникнуть в Морскую гильдию в любое время дня и ночи при наличии определенных навыков не составляло особого труда. Но — вот влезаю я с улицы в окно, вот оглушаю сторожа, отпираю или в худшем случае взламываю замок — и что? А то, что я совершенно не представляю, по какому принципу там хранятся документы. И могу копаться вплоть до второго пришествия. Но даже если я сумею найти, что мне нужно, и благополучно скрыться, в гильдии все равно узнают, что их грабанули. То же произойдет, если я не оглушу сторожа, а просто вытрясу из него необходимые сведения. Во-первых, не все поддаются на запугивание, а во-вторых, где гарантия, что он не проговорится?

Гарантия. В этом что-то было.

Я прикинула возможность прийти туда днем и как-нибудь уболтать архивариуса. Или я не Золотая Голова? Но этот вариант мне как-то не глянулся, и я оставила его про запас. И начала разрабатывать сторожей.

И тут кое-что засветило. Засветило, кажется, там, где обламывались мои вероятные предшественники.

Самой заметной фигурой среди сторожей был некий Луциан Экк, Неподкупный Луциан, старейший среди них. Он был особенно интересен мне тем, что за время безупречной службы архивариусы иногда отряжали его себе в помощники. Но — он был стар, вдов, бездетен, не пил, не играл, не посещал злачных заведений и к себе с улицы никого не водил. Короче, недоступен слабостям и искушениям. Чего вообще-то не бывает.

Не стану распространяться, где и как я добывала сведения. Свантер — не Камби несчастный, где мне приходилось за все про все трудиться самой. Здесь у меня хватало и знакомств, и приятелей, и просто должников. И докопалась я до слабости Луциана Экка. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы ее угадать. Такой слабостью безупречных людей, особливо одиноких, особливо на склоне лет, часто бывают беспутные родственники. У Луциана Экка имелся единственный племянник, сын его покойной сестры. Молодой человек уже в сравнительно нежном возрасте успел отлично себя зарекомендовать. Все пороки, коих был лишен страж Тайной палаты, совместились в нем удивительно. Он был пьяница, мот, игрок и чуть ли не с младенчества повадился шляться по бабам. Дядюшка в нем души не чаял и трясся над ним, как старая дева над любимым мопсом.

Я проследила за племянником. И пошла выстраиваться прелюбопытная цепочка. Оказывается, у молодого Авеля Ниссена (так его звали) в последний год завелась постоянная подружка — одна девица в Старой гавани. Именно к ней на квартиру преданный влюбленный тащил все, что выигрывал в карты или выклянчивал у дядюшки, если не успевал по пути пропить, разумеется. Девица же, несмотря на смазливую рожу этого недоучившегося аптекарского фамулуса, принимала его исключительно ради денег, бескорыстные же чувства ее, совокупно с телом, принадлежали другому сожителю — громиле, там же, в Старой гавани, промышлявшему. Уж он и бил ее смертным боем, и все деньги, что ей притаскивал Авель, равно как и доходы от других клиентов, отбирал, а она готова была ноги ему мыть и воду эту пить — история, короче, известная. В Старой же гавани промышляют как одиночки, так и шайки. И названному громиле случилось досадить одному вожаку, которому мне в недавнем прошлом случилось оказать услугу. Чисто деловую. Вдобавок громила работал на Бимона Беззубого, а у того вожака, в прошлом связанного с Буном Фризбю, с ним были счеты. И он согласился оказать мне ответную услугу. Конечно, не бесплатно. Но Тальви выдал мне достаточную сумму, вдобавок я и в Камби почти не потратилась, а отчета по деньгам у меня не спрашивали.

Далее события стали развиваться по плану, понятному даже ребенку. Громила исчез из Старой гавани, а девице доходчиво объяснили, что она никогда больше не увидит милого друга, ежели не сделает того, что ей велят. И чтоб без глупостей, здесь ей не городская стража, от которой всегда можно откупиться — так или иначе, — а люди серьезные. Девица схватывала быстро и без промедлений принялась обрабатывать молодого Авеля. А тот, в свою очередь, вцепился в дядюшку. Он наплел ему таких ужасов, что непоколебимая честность старого Луциана не выдержала…

Грубо сработано? Нет изящества? Признаю. Но что же — лучше было убить старика? А тут и его, и Авеля, и девицу никто даже пальцем не тронул. Ну, громилу малость помяли и подержали какой-то срок в темном подполе с крысами. Так это всем пошло на пользу — и громиле, и горожанам, и даже крысам. В свое оправдание могу добавить также, что работала я не на себя, а по заказу. А заказы меня никогда не вдохновляли.

Кстати — старику была преподнесена версия, что искомую рукопись нужно всего лишь подержать в руках на четверть часа, чтобы расшифровать какой-то семейный документ.

Чтоб не томить душу напрасным ожиданием крутого поворота событий, скажу сразу, что все прошло без сучка и задоринки. Хотя мне-то заранее это не было известно, и я достаточно запаслась оружием. Оно не понадобилось.

Я проникла в здание гильдии после полуночи (теперь темнело поздно) со стороны Соляной, через окно второго этажа. Без затей — забросила кошку и подтянулась, потом отжала ставню и открыла окно. Я уже убедилась, что охрана ночью на улице не торчит. А изнутри с первого этажа они ничего не услышат. (Кошкой, как и некоторым другим полезным инструментарием, я обзавелась уже в Свантере — в Старой гавани это труда не составляло. ) Луциан Экк ждал меня у входа в Тайную палату. Он весь трясся и, несмотря на то что в прошлом явно отличался мужественной внешностью, еще больше напомнил мне старую деву, с которой я его уже сравнивала. Старую деву, сохранившую добродетель, потому что на нее никто не догадался покуситься особенно настойчиво.

Мне было его жаль, но, что поделаешь, я должна была исполнить то, что обещала.

Будь старик поумнее или не так напуган, он бы предложил мне вынести труд Арне Арнарсона из Черной каморы. Вообще-то я была готова и к такому развитию событий. Но он безропотно согласился впустить меня. Запалив свечу, он отпер замок на тяжелой двери, но ключи не выпустил. Как будто это что-то могло изменить. Надеется запереть меня внутри, пока я буду занята?

Тайные архивные документы Морской гильдии хранились не в железных сундуках, как я ожидала, а просто в ящиках, громоздившихся до самых сводчатых потолков. Дураки эти гильдейцы — опыт былого пожара ничему их не научил. Хотя мне от этого только лучше.

Далеко идти не пришлось. Ящик с рукописью Арнарсона находился в конце первой же комнаты, по левую руку от входа, на уровне моих плеч. Судя по слою пыли, шифрами прошлого века давно никто не интересовался. Если интересовался вообще.

— У меня нет ключей от ящиков… они только у архивариусов… — пролепетал Луциан.

— Не важно. — Я достала отмычку. Инструмент сработал отлично. — Можешь вынуть тетрадь сам. Убедись, что я не беру ничего другого.

Поставив свечу на пол, Луциан Экк дрожащими руками начал рыться в ящике, пока не вытянул тетрадь. Он не протянул ее мне, а лишь бросил поверх остальных.

— Теперь отойди к двери и сторожи. Следи за коридором. — Лучше, чтобы он находился ко мне спиной. — Скоро я тебя позову.

В последующие мгновения я едва не пожалела, что не страдаю косоглазием, так как приходилось одновременно следить за Луцианом, дабы помешать ему, ежели в старикане вздумает проснуться честность, и сверять то, что было у меня в руках, с описанием Тальви — вдобавок при неверном свете единственной свечки. Приметы совпадали. Шагреневый переплет, объем, название, столбцы значков и концентрические круги с пояснениями. И руны эти несчастные имелись

— то ли.

— Какая это была хозяйка! — повторял он. — Как она готовила онгифилц, лучше я за всю жизнь не едал…

Тогда я сказала ему, что предаваться подобным мыслям — значит лишний раз себя расстраивать, а у него и без того полно забот и огорчений. Пусть лучше отдаст тетрадь мне, я ведь тоже женщина, может, мне от этого пользы будет больше. Соркес согласился. В огорчении чувств он не вспомнил, что я не читаю на его языке.

Убей меня Господь, разве я его обманула? Я же не говорила, для чего именно мне нужна рукописная поваренная книга?

И разве я распорядилась ею без пользы для себя?

Ну, а заказать шагреневый переплет с соответственным тиснением и сделать надпись на титульном листе было уже делом недолгим.

Надеюсь, что гильдейские архивариусы еще не скоро будут ревизовать свои владения. А если начнут, то вряд ли сразу поймут, что шифровальный свод заменен сводом кухонных рецептов. Покойная госпожа Соркес, как объяснил ювелир, вела свои хозяйственные записи, разумеется, не на святом языке, а на диалекте ашкеназийских евреев, из которых происходила их семья. На слух он весьма схож с немецким языком, однако алфавит его все равно непонятен и мне, и большинству человеков, даже получивших неизмеримо лучшее, чем я, образование. Если все же господа архивариусы сумеют, паче чаяния, расшифровать записи покойной Рохеле и вызнают, как готовить онгифилц, то пусть не поленятся сообщить мне. А то Соркес забыл рассказать, что это такое.

Приподняв руку с изяществом, которое любую женщину заставило бы почувствовать себя грубым и несовершенным созданием, Рик Без Исповеди полюбовался своими ногтями.

— Говорят, в Эрденоне вы, сударыня, разогнали единолично чуть ли не целую толпу? — томно протянул он.

— Ну, толпу разогнал господин Тальви со слугами. А я всего лишь расквасила пару физиономий.

— Как сказал один поэт, некоторые физиономии от этого хуже не станут…

Разговор происходил в отдельной комнате «Ландскнетта». Присутствовали Альдрик и Тальви, молодой Ларком ожидался. Прямо полномочный совет заговорщиков. Приходи и вяжи их всех сразу. Между прочим, так бы оно и было в случае опасности, не сиди я среди высокородных господ. Меня здесь всегда предупредят. Эту гостиницу в Новой гавани, предназначенную для чистой публики, открыл бывший наемник, который вышел в отставку, умудрившись не только сохранить шкуру, но привезти в Свантер изрядную добычу. На вывеске в знак признательности он приказал изобразить тяжелую пехотную шпагу, каковой, без сомнения, и был обязан своим последующим благосостоянием. Дела у него пошли вполне недурно, однако насладиться спокойной жизнью счастливчик не успел — открылась старая рана, он заболел и умер. А у вдовы, оставшейся без защиты, гостиницу попытались отобрать. Не мне объяснять, как это делается. Но я случайно оказалась рядом и предприняла все от меня зависящее, чтоб эти действия не увенчались успехом. И вдова сохранила ко мне признательность. Она, кстати, уже не была вдовой, о прошлом годе справив новую свадьбу, но вывеску, напоминавшую о первом муже, менять не стала — возможно, из суеверия.

Хлопнула белая занавеска, отброшенная ветром от окна, на миг приоткрыв многочисленные причалы Новой гавани и лес мачт между ними. Комната находилась на втором этаже, и улица уступами спускалась к порту.

Я поднесла к губам бокал с фораннанским.

изувеченная буква f, то ли половина елки и галка на боку, а сзади — то же самое вверх ногами. Как в картах.

Через несколько минут я окликнула Луциана.

— Вот, старик, убедись. Ты сам дал мне эту тетрадь. Смотри — ни одного листа не вырвано. — Я раскрыла рукопись и стала листать. Луциан оцепенело следил, как мелькают страницы, покрытые рядами непонятных значков. — Теперь я кладу тетрадь на место — туда, где она лежала. И запираю ящик. Бери свечу, и пошли отсюда.

Конечно, я могла бы и сама взять свечу и не заставлять сторожа, который был почти вдвое старше меня, гнуть спину. Но я предпочла, чтоб у него руки были заняты, а у меня — свободны. И не ради его унижения, ей-богу.

Выбиралась я из гильдии с большими сложностями, чем вошла, — хотя так оно обычно и бывает. Проще всего было сделать скользящую петлю и спуститься вниз. Но у меня возникло сомнение — а что, если Луциан выйдет из оцепенения и сбросит незакрепленную веревку? Сомнительно, чтобы я убилась, падая с такой высоты, но шум будет, а он мне ни к чему. Поэтому я забросила кошку на крышу, поднялась туда, потом переправилась на крышу соседнего дома по Соляной, а уж оттуда спустилась, причем даже не по веревке — там оказалась изумительной прочности водосточная труба, свинцовая, в виде дракона — не потомок ли то был драконов с эрдских кораблей, прибившихся к берегу будущего Свантера?

Теперь Луциан мог сколько угодно поднимать тревогу. Но я сомневалась, что он это сделает. Больше страха за племянника (которому, сказать по правде, ничего не угрожало, кроме тех болезней, что влечет пьянство и общение с гулящими девицами) его удержит боязнь позора — как же он, столь безупречный, так прокололся? а также сознание, что архивный документ благополучно вернулся на отведенное ему Богом и каталогом место. На самом деле это был, конечно, чистейший блеф. Удостоверившись, что тетрадь — та самая, что мне нужна, я быстро подменила ее другой, спрятанной под кафтаном. Ставка моя была на плохое освещение и на то, что Луциан не заглядывал в рукопись Арнарсона и не сумеет отличить одни непонятные значки от других. Вдобавок вторую тетрадь я ему в руки не давала и поставила ее на место сама.

Откуда взялась вторая тетрадь? Разумеется, я не проводила всю неделю, вырисовывая значочки и крючочки. Тут должно вернуться к упомянутому ранее мною прощанию с Соломоном Соркесом. После того как он подарил мне перстень, сразу же уйти было бы неловко. Мы еще побеседовали о том о сем и побродили по дому. Все необходимое было оттуда уже вывезено или распродано, но Соркес жаловался, что за долгие годы, что его семья провела в Свантере, в доме скопилось множество всякой всячины, которую, как говорится, продать невозможно, а выбросить жалко. И пока он сетовал, среди этих ненужных вещей, что стояли стопками или грудами лежали на полу, я увидела тетрадь такой же величины и объема, как обрисованная мне Тальви. Не в шагреневом переплете, нет, конечно, в тряпичном…

— А это что? — полюбопытствовала я, открывая тетрадь. Вид у заполнявших ее значков был самый загадочный.

— Это кухонная книга моей дорогой Рохеле, — ответил Соркес. — Она записывала туда разные поваренные рецепты…

Тут он пустился в описание достоинств своей покойной супруги по части приготовления пищи, достоинств, коих дочери, ныне уже замужние, нисколько от нее не унаследовали, а о дуре жене Джоэля, которой предстоит вести хозяйство в новом доме в Дальних Колониях, и речи нет. Эти воспоминания почти довели его до слез.

— Какой у вас любопытный перстень, — вдруг признес Альдрик. — Я ошибаюсь или на нем какой-то значок?

— Инициал, — сказала я, не вдаваясь в подробности. — Буква «Н». Меня зовут Нортия, если вы не забыли.

— Нортия. Насколько я помню, в каком-то древнем языке так звали богиню Судьбы.

Я отнеслась к подобной трактовке с недоверчивостью. Поскольку привыкла думать, что мое имя созвучно со словом «север» и от него образовано.

— Вы разбираетесь в древних языках?

— До того как поступить в гвардию, я шесть лет пробыл в коллегии августинцев в Тримейне.

Удивительные там, должно быть, были нравы, в этой коллегии, подумала я. Впрочем, чему тут удивляться…

— В вашем обществе, господин Руккеркарт, немало образованных людей. Вы не считаете, что это может вредно сказаться в момент решительных действий?

— Себя вы тоже относите к числу образованных?

— Отнюдь. Я даже приходской школы не посещала. Тальви ничем не выдал, будто его сколько-нибудь задел последний обмен репликами, но под его взглядом я поставила бокал на стол, ощутив, как заныли свежие синяки на запястье.

Не знаю, прибыли ли они с Альдриком в Свантер вместе или встретились уже здесь. Известие, что меня ждут в «Ландскнетте», исходило от Тальви, и застала я его там одного.

— Книга? — спросил он меня без околичностей. Я молча выложила перед ним творение Арне Арнарсона, которое успела полистать на досуге для расширения кругозора. Но без особой пользы. Лучше бы это в самом деле была поваренная книга. Этот секретаришка Арнарсон много чего о себе воображал. Кое-где в тексте он намекал, что свод он готовил не просто так, но для особых, избранных читателей, себя же пышно именовал «посланником, рассеивающим тьму». Если же, мол, послание не дойдет до тех, кому оно предназначено, «наследие будет утрачено». Что, стало быть, и обозначали руны — истинные и перевернутые. Иными словами, за тайнопись без шифровальной книги не берись, все равно ни черта не поймешь. Стоило туману напускать.

Тальви вытащил из-за пазухи какой-то пергамент, раскрыл книгу Арнарсона, уселся за круглый гостиничный стол и принялся целеустремленно листать рукопись. Нашел нужное ему место и стал сверять свой пергамент со шпаргалкой Арнарсона. Я тем временем уселась за стол, по опыту зная, что от патрона приглашения ни в жизнь не дождешься, и подперла руку кулаком, изготовившись ждать, и долго, если потребуется.

Тальви, наконец, оторвался от увлекательного чтения, уставившись перед собой.

— Тройнт, — пробормотал он. — Мог бы и сам догадаться…

Тройнт? Если мне память не изменяет, это крупное аббатство дальше, к северо-востоку. Реликвии какие-то, место паломничества… Меня что же, теперь туда погонят? Только ограбления церкви мне для полноты биографии и не хватало. Ни к чему хорошему эти шляния по церковным подземельям не приводят, покойный Форчиа мог бы подтвердить…

Тальви заложил пергамент в книгу, бросил ее на стол и, кажется, впервые со времени прихода посмотрел на меня. И не успела я моргнуть, как он вцепился мне в руку.

— Откуда этот перстень?

Перстень в тот день я надела впервые. Когда я посещала Морскую гильдию, его на мне не было — слишком он приметный. (Излишне говорить, что тогда и одежда на мне была другая, и лицо платком замотано, и волосы прикрыты. ) А собираясь на встречу с Тальви, я вспомнила, что обещала старику носить перстень, — и надела.

Сейчас же я несколько остолбенела как от боли, так и от стремительности, на которую оказался способен Тальви.

— Подарок друга, — сказала я, сохраняя все возможное хладнокровие. И поскольку руку мою продолжали сжимать клещи, посмотрела Тальви в глаза: — Прощальный подарок.

— Ну, если прощальный… — Он выпустил мое запястье.

Я была не настолько исполнена самомнения, чтобы счесть это ревностью. Но Тальви явно взбесила мысль, что я могу работать на кого-то другого и брать за это плату. Он-то лишь пообещал когда-нибудь рассчитаться со мной, выкупив земли Скьольдов, причем достаточно туманно. Лучше дешевый перстень на руке сейчас, чем развалины родового замка в неопределенном будущем — такова, по его мнению, должна быть моя логика. Предположим, я действительно не слишком надеялась получить обратно Фену-Скьольд. А вернее, совсем не надеялась. Но я слегка озлилась. И не стала рассказывать Тальви ни про Соркеса, ни про поваренную книгу, когда же он все-таки соизволил спросить, что, собственно, имело место в Тайной палате, я коротко ответила: «Подлог», а он более не уточнял. После этого он спрятал рукопись Арнарсона, снова посмотрел на меня, точно предупреждая, но промолчал Спасибо Я не беспамятная. Меня не нужно дважды предупреждать, что его дружки не должны знать об «Истинных сокровищах Севера».

А потом появился Рик Без Исповеди, и из его разглагольствований следовало, что мое имя к этому самому Северу никакого отношения не имеет. Впрочем, почему я должна ему верить? Ведь он даже не сказал, о каком языке шла речь Может, о греческом? Потому что из латыни я кое-что помню, а если бы это было еврейское слово, Соркес не преминул бы об этом упомянуть. Или это древнекарнионский язык? Нечего сказать, хорош из господина Без Исповеди карнионец, утонченное создание!

Утонченный воспитанник августинцев продолжал разглядывать меня, как некий раритет.

— И цвет волос у вас интересный. Не рыжий, а именно золотистый. Вы их, часом, не красите?

— Ни часом, ни сутками. При моем образе жизни — то в засаде сидишь, то в тюрьме отдыхаешь — возиться с краской для волос было бы затруднительно.

— Придворные дамы в Тримейне высшим шиком считают золотую пудру…

Приход молодого Ларкома прервал эту увлекательную беседу. И вовремя. Не сомневаюсь, что по части косметики, нарядов и притираний Рик Без Исповиди победил бы меня бесповоротно. Просто стер бы в порошок. Или в пудру. Золотую.

Тальви, которому наши с Альдриком любезности успели изрядно прискучить, поздоровался с рыцарем с отменной вежливостью. Юноша просиял улыбкой — видно, вспомнил про «рыцаря без страха и упрека», что не помешало ему столь же учтиво приветствовать остальных и отвесить мне поклон.

— Простите, — сказал он, — что при нашей предыдущей встрече я не оказывал вам знаков внимания, которые женщина благородного происхождения вправе ждать от дворянина. Но вы сами настояли на соблюдении конспирации.

Если бы я не усвоила, что у Тальви при любых обстоятельствах затруднительно вызвать не то что смех, а просто улыбку, я бы поклялась, что про себя он рыдает от хохота. Но внешне он этого никак не выдал, дабы не обидеть молодого человека.

— Судя по вашему настроению, рыцарь, — заметил он, — вы пришли к нам с добрыми вестями.

— Вы угадали. Мне достоверно известно, что Нантгалимскому Быку не удалось добиться поддержки ордена.

— Я давно утверждал, что орденские братья не совершают необдуманных поступков. — Рик Без Исповеди поправил манжет из мехельнских кружев. Если он не купил их в Тримейне, то здесь они могли попасть к нему только через контрабандистов.