Последняя любовь гипнотизера Мориарти Лиана
Она теперь была слишком сосредоточена на своей собственной жизни, на данном моменте: на своем ребенке, на мальчике, которому вскоре предстояло стать ее приемным сыном, на муже. На ее муже и его бывшей подруге. У нее и времени-то не было на то, чтобы выстраивать какие-то новые отношения.
— Спешить некуда, — решила Анна. — Подождем, когда ты будешь готова.
Ее рука то и дело возвращалась к горлу, чтобы погладить камень нового ожерелья.
— Значит, это ожерелье — его подарок? — спросила Элен. — Подарок… э-э… Дэвида?
Остается надеяться, Анна не ожидает, что Элен станет называть его папой?
Мать опустила руку:
— Да. Это в честь первого месяца нашего романа. — Анна порозовела. — Понимаю, мы староваты для такого рода вещей.
— А-а-ах, — протянула Филиппа.
Мать была явно влюблена, и влюбилась она в отца Элен, что выглядело бы вполне приемлемым и подходящим, если смотреть с точки зрения мирового порядка. И Элен не могла понять, почему это так огорчает ее. Возможно, она просто не желала перемен? Может быть, не хотела, чтобы ее мать любила еще кого-нибудь, кроме нее? Надо ей хорошенько подумать обо всем этом, когда она вернется домой.
— Я рада за тебя, мам. — Элен приложила все усилия к тому, чтобы эти слова прозвучали искренне.
— Я пока что не считаю цыплят, для этого еще рановато, — живо произнесла Анна, но тут же улыбнулась своей новой странной улыбкой и коснулась руки Элен. — Твой папа самый чудесный из всех, кого я когда-либо знала.
* * *
Я живу в доме на две семьи, в квартире с тремя спальнями. Никогда не любила такие дома, и тем не менее я здесь.
Когда мы с Патриком расстались, мне нужно было как можно быстрее найти какое-нибудь жилье, и я попросила знакомого агента по недвижимости подыскать что-нибудь подходящее по цене. И он нашел вот это безвкусное, стерильное местечко на улице, заполненной такими же домиками на две семьи, и еще неподалеку стоят три двадцатиэтажные многоквартирные башни. Люди, что живут здесь, — трудяги среднего класса, профессионалы. Это рабочие пчелки общества, они вкалывают, стремясь достичь чего-то лучшего. В этом районе в счет идут только удобства проживания. До железнодорожной станции можно легко дойти пешком, а до города ехать всего десять минут. Здесь много вполне приличных, но не роскошных ресторанчиков, и химчистка, которая работает двадцать четыре часа, и заправки, и стоянка такси. Люди спешат по своим делам, поглядывая на часы и глотая кофе навынос.
Это место не для влюбленных. Здесь нет уличных музыкантов, или книжных лавочек, или художественных галерей, или кинотеатров. И это хорошо. Это место выглядит как продолжение офиса.
С тех самых пор, как я сюда переехала, во второй половине дома живет некто по имени Джефф. Он невысок, лыс, обладает аккуратной рыжеватой бородкой, и самый личный из фактов, известных мне о нем, — это то, что он не чувствует холода. Он круглый год носит рубашки с короткими рукавами.
Когда он дома, до меня редко доносятся хоть какие-то звуки с его стороны: ни музыки, ни телевизора. Однажды, правда, я слышала, как он кричал, как будто с болью: «Но ты не должна так делать!» Делать — что?
Но во мне это пробудило лишь весьма легкое любопытство. Мне этот человек не настолько интересен, чтобы действительно поговорить с ним или хотя бы наладить зрительный контакт.
Если мы встречаемся у почтового ящика в холле, то тут же прибавляем шагу и быстро уходим, будто вдруг вспомнили, что куда-то опаздываем, или же изображаем повышенный интерес к полученным письмам: принимаемся тут же их вскрывать, словно в них может содержаться нечто чрезвычайно важное. Мы здороваемся рассеянным деловым тоном, произнося что-нибудь вроде: «Жарковато, а?» или «Холодно сегодня, да?» — или, если погоде трудно дать определение, бросаем: «Как дела?» — но никогда не ждем ответа, потому что он нас не интересует.
Иногда, правда, я отвечаю мысленно: «Да я все еще гоняюсь за моим бывшим возлюбленным, горюю об умершей матери и страдаю от необъяснимой боли в ноге, спасибо, а вы как поживаете?»
Так что — да, Джефф представляет собой идеального соседа в двухквартирном доме. Мы умудрились прожить по соседству все эти годы, забираем друг для друга почту, когда один из нас в отъезде, вполне мирно справляемся с выносом мусора и стрижкой газона, и это самые великолепные из всех возможных поверхностных отношений.
И вдруг сегодня, когда я вернулась домой, забрав машину у механика, Джефф неожиданно подошел ко мне и остановился уж слишком близко. Я попыталась отступить, чтобы расстояние между нами стало приемлемым.
— Саския, привет! — сказал он.
Думаю, впервые за все эти годы он назвал меня по имени.
— Привет, Джефф. — Я тоже впервые произнесла его имя.
— Я просто хотел дать вам знать, что переезжаю, — сообщил Джефф. — Решил все резко изменить.
— Резко изменить, — повторила я.
— Да, я перебираюсь в маленький городок на южном побережье. Купил там кафе, собираюсь им заниматься. Я его назвал «Причал Джеффа».
Новость меня ошеломила. И сама не знаю точно почему. Наверное, я просто никогда не считала своего соседа достаточно решительной личностью для того, чтобы предпринять столь серьезный шаг. Конечно, он-то не знает, что для меня, в моей жизни он всего лишь мелкая фигура. Зато в собственной жизни он звезда, а я незаметная пешка. И это вполне справедливо.
— На самом деле оно стоит не на причале, но я собираюсь оформить его в таком стиле. Канаты, якоря и… черпаки, такого рода вещи.
В глазах Джеффа мелькнуло выражение неуверенности. Он на самом деле не имел ни малейшего представления о том, что делал.
— Звучит замечательно, — сказала я.
Да уж, это будет эффектный крах.
— Ну да, я решил, что пришла пора расстаться с полицией, — кивнул сосед.
— Вы полицейский?
Я просто поверить в это не могла — никогда не видела его в форме. Думала, он какой-нибудь аудитор, или технический консультант, или вообще библиотекарь. Но разве полицейский не должен был как-то дать знать окружающим, кто он такой? А что, если бы я случайно заговорила с ним о каком-нибудь преступлении, встретившись у почтового ящика? Или предложила бы ему запрещенное законом вещество?
И к тому же была еще проблема Патрика. Он постоянно грозил мне, что обратится в полицию. Как мелодраматично! С какой бы стати полиции интересоваться тем, что представляет абсолютно личное дело двух взрослых людей? И тем не менее. В техническом смысле я ведь проникала в его дом без разрешения.
— Понятия не имела, что вы полицейский.
Я не смогла скрыть негодование, прорвавшееся в моем тоне.
— Под прикрытием, — пояснил Джефф. — Весьма напряженное занятие. Создает отчаянный беспорядок в голове. Невозможно наладить отношения с кем бы то ни было. А я ведь не становлюсь моложе. Я уже отчаялся встретить ту самую женщину. Мне хочется когда-нибудь стать отцом.
Мне совсем не хотелось слушать о том, что Джефф отчаялся встретить свою прекрасную леди. Это было похоже на то, как если бы он делился со мной весьма интимными и немножко неприятными сексуальными тайнами.
— А в мою квартиру переедет милая молодая семья, — продолжил Джефф. — С двумя чудесными малышами. Мальчик и девочка. Вам они покажутся куда интереснее, чем я.
Похоже, в этот момент он вспомнил, какими именно соседями мы всегда были, и внезапно сделал шаг назад.
— В общем, — сказал он, — я вас предупредил заранее. Просто подумал, что следует дать вам знать, чтобы вы не слишком удивились, когда завтра приедут грузчики. А молодая семья въедет еще через день.
— Желаю вам удачи во всем.
— Спасибо, — ответил Джефф и улыбнулся, и оказалось, что у него неожиданно чудесная застенчивая улыбка, и тут меня почему-то охватило странное сожаление, почти грусть.
Я ведь могла стать ему другом. Могла пригласить его выпить чего-нибудь или просто на кофе. Может быть, тогда ему не захотелось бы устраивать эту дурацкую полную перемену в своей жизни.
До Патрика я как раз и принадлежала к таким людям, которые могли бы так поступить. Во всем виноват Патрик.
А теперь прямо за стеной будет жить чудесная молодая семья. Мой пустоватый маленький дом на две квартиры перестанет быть надежным убежищем, где можно спрятаться от чужого счастья. Мысль о том, что мне придется слышать и видеть эту самодовольную семью, эту любящую пару, видеть и слышать их каждый день, была невыносимой.
Ненавижу семьи, в которых имеются мальчик и девочка, как в какой-нибудь рекламе автомобиля. Это выглядит уж слишком аккуратненько. Такие семьи всегда невероятно горды собой.
Я почувствовала, как в голове все нарастает и нарастает давление предчувствия. Что-то должно случиться. Я должна сделать так, чтобы что-то случилось. И очень скоро. Я просто пока не знала точно, что именно.
* * *
Когда Элен вернулась домой после обеда со своей матерью и крестными, она села на ступени крыльца и положила сумку на колени. Ей не хотелось доставать ключи и открывать дверь в пустой дом. Хотелось позвонить в колокольчик и подождать, пока внутри не раздадутся медленные шаркающие шаги. Ее дедушка всегда открывал дверь с настороженным, почти воинственным выражением на лице, но оно сразу исчезало, когда он видел Элен.
— Она пришла! — ликующе кричал он бабушке и сразу широко распахивал дверь, а Элен чувствовала горячий запах выпечки.
Они умерли уже больше года назад, но сегодня Элен почему-то представлялось, что по какой-то причине они могут оказаться там, в доме. Бабушка и дедушка открывали перед ней эту дверь сотни раз, наверное. И сейчас ей не чудилось, что она просто оживляет воспоминания. Они вполне могли быть внутри, но на каком-то другом уровне бытия. Если посидеть на крыльце достаточно долго и по-настоящему сосредоточиться, то можно проскользнуть сквозь время, или материю, или что-то там еще и опустить голову на плечо деда, всего один еще раз, и увидеть, как он слегка розовеет, точно так же, как всегда, когда она его обнимала.
— Элли, что у тебя на уме?
Только ее бабушка называла Элен Элли, и никто больше. «Я не называла своего ребенка Элли и никогда бы так не назвала!» — обычно пожимала плечами Анна, слыша это имя.
Элен отчаянно хотелось рассказать бабушке с дедушкой о новом повороте ее жизни, о том, что Дэвид Гринфилд — это странное, заманчивое имя, стоящее в ее свидетельстве о рождении, — больше не является просто тщательно выбранным донором спермы, а превратился в наимилейшего человека из всех, кого только знала ее мать.
Это было примерно то же самое, как вдруг узнать — Санта-Клаус все-таки существует. И это тогда, когда тебя он уже совершенно перестал интересовать в смысле реальности магии, когда такая весть становится просто источником растерянности и смущения.
— Уж эта Анна! — Бабушка покачала бы головой и отставила в сторону чашку с чаем.
Элен вздохнула и улыбнулась. Да, так бы оно и было. Ей хотелось, чтобы ее мать выбранили за то, что она создает всю эту путаницу в ее жизни. А бабушка с дедушкой всегда были на стороне Элен.
Но ведь настоящей причиной того, что ей хотелось, чтобы Анна получила выговор, был страх. Страх перемен. Страх неведомого. Тот же самый страх, который заставлял ее деда смотреть подозрительно, когда он открывал дверь.
Уж не перемены ли стучатся ко мне?
Элен вздохнула, достала из сумки ключи и встала. И тут ее взгляд привлекло нечто, лежавшее на кованом столике с мозаичной столешницей рядом с входной дверью. Столешницу сделала собственноручно ее бабушка после того, как закончила курсы мозаики. Вообще-то, столик был не очень хорош. Весь орнамент состоял из зеленых и оранжевых прямоугольников, выстроенных в линии. Не зря преподаватель постоянно делал бабушке замечания по поводу того, что она слишком много разговаривала во время занятий.
Точно в центре столика лежала какая-то книга, словно ее выставили на продажу в книжном магазине. А рядом с книгой расположилась по диагонали к орнаменту розовая камелия.
По спине Элен пробежал леденящий холодок. Это была та самая книга, которую она давала почитать Саскии. Та книгу вернула, как и обещала. Элен взяла ее и быстро поворошила страницы. Никаких записок. Только зловеще точное расположение томика ровно в центре стола. И еще цветок. Что означает этот цветок?
— Это кабинет гипнотерапии? — ворвался в ее мысли чей-то голос.
Элен подпрыгнула на месте и по-девчоночьи взвизгнула.
— Ох! Простите, простите, что напугал вас!
Какой-то мужчина, в возрасте хорошо за сорок или слегка за пятьдесят, виновато смотрел на Элен, стоя у нижней ступени крыльца и глядя на нее снизу вверх. Он держал блокнот с аккуратно прикрепленной к нему сбоку авторучкой, а одет был в деловую рубашку размера на два больше, чем нужно, без галстука. Незнакомец выглядел, как адепт какой-нибудь новой религиозной общины.
Элен прижала ладонь к груди, чтобы немного утихомирить колотящееся сердце.
— Извините, я просто слишком задумалась. — Она улыбнулась и протянула вперед руку, спускаясь с крыльца навстречу мужчине. — Да, это именно то самое место. А вы Альфред, да? Альфред Бойл. Я Элен.
Альфред был ее новым клиентом, который нашел Элен через Интернет и несколько недель назад прислал ей письмо по электронной почте с просьбой подтвердить расценки ее работы. В письме он также сообщил, что является партнером в какой-то бухгалтерской компании и что ему требуется улучшить умение говорить публично, так как это необходимо для работы.
Когда Элен открыла парадную дверь, впустила Альфреда и повела его вверх по лестнице в кабинет, она быстро огляделась по сторонам, надеясь хотя бы мельком увидеть бабушку с дедушкой — что бы они сказали о Саскии? — но дом был пуст. И неважно, насколько старательно Элен принюхивалась, надеясь уловить аромат бабушкиных горячих булочек, — она только то и чувствовала, что запах жареных цыплят с карри по-тайски, которых готовила накануне вечером.
Она оставила книгу и цветок камелии на столике в прихожей, чтобы подумать о них потом.
Глава 14
Фрейд всегда говорил, что он прекратил пользоваться гипнозом после того, как какая-то пациентка вскочила и крепко поцеловала его. Но похоже, настоящей причиной стало то, что его вставные зубы перестали как следует держаться на месте после того, как он разрушил челюсти употреблением кокаина, и уже не мог говорить достаточно разборчиво для того, чтобы с легкостью вводить пациентов в транс. Какой вывод мы должны сделать для себя? Зубочистка!
Цитата из речи, произнесенной Флинном Холидеем на заседании Северного общества гипнотерапевтов в августе 2010 года
— Элен, дорогая моя! Ты отлично выглядишь!
— Спасибо, Флинн.
Флинн Холидей коснулся щекой щеки Элен.
Прошел уже месяц после того, как Элен вернулась из Нузы, и она регулярно посещала собрания местного отделения Австралийской ассоциации гипнотерапевтов. Флинн был президентом, а Элен — казначеем. Они проводили собрания в маленькой комнате местного общественного центра. Флинн с Элен прибыли за полчаса до начала собрания, чтобы все подготовить.
— Как ты поживаешь? — спросил Флинн, когда они перетаскивали с места на место стулья и столы, устанавливая их полукругом. — Есть новости?
Элен замялась. Она чувствовала себя виноватой. Она всегда чувствовала себя виноватой рядом с Флинном, поскольку ей казалось, что она постоянно его подводит.
Она знала Флинна с тех пор, как ей едва исполнилось двадцать. И много лет работала рядом с ним, сначала как ассистентка, потом как врач-стажер и, наконец, как гипнотерапевт. Флинн хотел, чтобы она стала его партнером в деле, и Элен знала: он был очень огорчен ее выбором самостоятельного пути.
Но тут было кое-что такое, о чем Элен никогда не говорила вслух и в чем даже самой себе по-настоящему не признавалась. Это то, как Флинн на нее смотрел. Иногда Элен думала, что ей все это просто чудится, что она ведет себя как типичная дочь, выросшая без отца, и неправильно истолковывает абсолютно невинную нежность немолодого человека к своей юной коллеге. Но в другие дни она была совершенно уверена в том, что, если бы она хоть в малейшей степени поощрила Флинна, он, скорее всего, тут же начал бы ухаживать за ней, возможно, с поэтическими и затейливыми комплиментами и многозначительными подарками.
Флинн никогда не был женат и даже не состоял в длительных отношениях, насколько знала Элен. Он доживал уже пятый десяток, при этом имел пышные светлые волосы и розовощекое лицо престарелого херувима. Флинн походил на старого мальчика-певчего. Мысль о сексе с ним вызывала ассоциации с чем-то противозаконным.
Пока что Элен не сочла нужным упоминать о своей беременности. Хотя в последние несколько недель начала чувствовать себя совершенно по-другому: странные легкие покалывания в животе, повышенная чувствительность груди, легкая тошнота, длившаяся целыми днями. И еще — то и дело возникавшая внутренняя дрожь, порождавшая слезливость. Элен выглядела пока точно так же, как всегда, да и в любом случае она полагала, что Флинн предпочитает думать о ней как о девственнице.
Но странно было бы не упомянуть об обручении.
— Вообще-то, у меня и в самом деле есть кое-какие новости, — сказала Элен, прижимая пальцы к кольцу. — Я обручилась.
В этот момент Флинн смотрел в сторону. И помедлил чуть больше необходимого, чтобы повернуться к Элен.
Глаза Элен повлажнели. Ох, Флинн, какой же ты глупец! Если бы только было возможно жить параллельной жизнью, запасной, дополнительной, где Элен могла бы позволить Флинну ухаживать за ней и жениться на ней, где она могла бы сделать его счастливым. Только без секса, разумеется.
— Поздравляю! — Флинн пересек комнату и одарил Элен неловким, едва пахнувшим мятой поцелуем. Потом он отступил на шаг и сложил ладони, как деревенский викарий. — Великолепно!
Пока Флинн придумывал, чтобы ему еще сказать, Элен подумала о Саскии. Если бы ее отношения с Флинном не были такими сложными, она бы попросила у него совета. Элен бесконечно уважала его мнение, когда речь шла о человеческой душе.
Не надо было рассказывать Патрику, что Саския вернула книгу. С того самого дня у него началась бессонница. Он вышагивал по дому в отчаянии от собственного бессилия.
— Я в ужасе оттого, что тебе приходится страдать от всего этого. — Он даже как будто постарел, придавленный стрессом. — Я ведь должен сделать твою жизнь лучше. А не труднее.
— Она только книгу вернула, — возразила Элен. — Я ничуть не боюсь.
Элен и не боялась. Не по-настоящему. Испытывала лишь легкое мимолетное чувство неуверенности, которое вполне могло быть просто естественной реакцией на все перемены, происходившие в ее жизни, и совершенно не имело отношения к Саскии.
— Что ж, это действительно замечательная новость, — наконец произнес Флинн. И тут вдруг в его глазах вспыхнул нешуточный испуг. — Но это ведь не тот парень, Денни, нет? — спросил он.
— Нет! Я выхожу замуж за одного геодезиста, — ответила Элен. — Буду женой геодезиста.
Что она такое говорит? Когда Элен испытывала неловкость, у нее вечно вырывались нелепые слова и фразы.
— Геодезист! Человек земли, да, прекрасно! — Флинн продолжал держать ладони сжатыми вместе и встряхивал ими, как будто сам себе отвечал рукопожатием. — Да, да! Потому что этот Денни… Вы уже слышали, что он затеял?
Денни и Флинн встречались лишь однажды, их познакомила Элен на каком-то профессиональном торжестве, и они мгновенно прониклись взаимной неприязнью.
— Я довольно давно с ним не общалась.
— Он обращается с гипнотерапией, как с кухонной утварью! Устраивает вечеринки вроде рекламных и называет их…
— Гипновечеринки! — В комнату вплыла Марлен Адамс. Она была гипнотерапевтом того же поколения и тех же умонастроений, что и Элен. Ну почему Флинн не влюбился в нее? — Разве это не чудовищно? — продолжила Марлен. Я сама слышала, как он только вчера выступал по радио, и тут же подумала: «Что? Прошу прощения, вы о чем?» Гипновечеринки? Ну, знаете, нам тогда остается только устраивать показ фокусов на своих сеансах, разве не так?
* * *
— Значит, следующее воскресенье — последнее воскресенье месяца, — позже этим же днем сказал Патрик.
— Старые джинсы, — пробормотала Элен. — На этой коробке написано «Старые джинсы».
Она остановилась в коридоре, чтобы посмотреть на аккуратную надпись черным маркером на большой пыльной картонной коробке. Патрик и Джек официально жили в ее доме уже неделю. Однако процесс перемещения их собственности оказался довольно непростым. Судя по всему, Патрик не верил фирмам, организующим переезды. Он говорил, что перевозчики чересчур переоценивают свои услуги. А потому примерно каждые два дня, когда у него была такая возможность, сам привозил по нескольку коробок в своем пикапе.
Элен предпочла бы, чтобы он просто взял несколько выходных, нанял каких-нибудь слишком дорогих перевозчиков и все бы сделал сразу и основательно. Но вместо этого ее прихожая быстро заполнялась огромными картонными коробками: у Патрика просто не находилось времени перенести их наверх, а для Элен они были слишком тяжелы. Ее клиентам приходилось каждый раз пробираться по коридору бочком.
— Что это значит? Что эта коробка битком набита старыми джинсами?
— Вопрос с подвохом? — спросил Патрик.
— Но зачем ты хранишь старые джинсы?
— Для уборки в доме, работы в саду и прочего в этом роде, — ответил Патрик тоном терпеливого мужчины.
— Ладно, но зачем целая коробка?
Элен провела пальцем по слою пыли, покрывавшему картон. У нее было ощущение, что эта коробка много лет простояла забытая где-нибудь в гараже. И эти джинсы никогда не пойдут в дело, но при этом Патрик никогда и не выбросит их. Элен чихнула.
— Будь здорова, — сказал Патрик. — Ну так вот, я говорю… это последнее воскресенье месяца.
Элен посмотрела на следующую коробку. На ней было написано «Старые рубашки». Элен ощутила влажный, затхлый запах. Она даже увидела пушистую зеленую плесень, уже нараставшую на картоне сбоку.
Патрик оказался собирателем барахла. Этого она о нем не знала. А ведь его дом выглядел безупречно! Даже очень аккуратным и организованным. А все эти коробки прятались за дверцами шкафов и складывались штабелями до самого потолка в гараже.
В носу у Элен защекотало, она снова чихнула.
— И сколько, по-твоему, осталось еще коробок, которые ты собираешься привезти сюда? — спросила она, стараясь говорить так, словно проявляет вежливое любопытство.
— Да я еще только-только начал, — бодро ответил Патрик. — Мы ведь жили в том доме больше двадцати лет. Много чего набралось. — (Элен почувствовала, что близка к истерике.) — А что такое? Тебе это мешает? Но ты же понимаешь, это лишь временно. Я ведь не собираюсь превращать твою прихожую в постоянное хранилище, если ты об этом. — Патрик обнял ее за талию.
— Но ты вполне мог бы прямо из дома большую часть всего этого… барахла отвезти сразу на свалку. — Элен сделала легкое движение, ускользая от руки Патрика. — Ты никогда бы и не заметил, что все это исчезло.
Она узнала этот прохладный, четкий голос. Это был голос ее матери. Совсем недавно Джулия сообщила ей, что чаще и чаще замечает, как начинает говорить в стиле собственной матушки, а Элен тогда ответила: «Ну уж мне-то это не грозит».
Анна яростно ненавидела всякое барахло. Она всегда произносила это слово так, будто оно являлось самым чудовищным богохульством. Когда Элен была еще малышкой, ее вещи постоянно исчезали. «Ты до этого уже несколько недель не дотрагивалась», — обычно говорила ей мать, когда Элен обнаруживала, что какая-то из ее игрушек или что-то из одежды уже было пожертвовано бедным.
Элен испытывала нешуточную зависть, когда видела у подруг и фотографии в рамках на битком набитых книжных полках, и магниты-клубнички, которые удерживали на холодильниках школьные грамоты и разноцветные детские рисунки, и прочие фрагменты мозаики семейной жизни.
Ее дом, а как следствие и ее жизнь, в сравнении со всем этим выглядели стерильными. Элен приравнивала беспорядок к любви и теплу, для нее он был символом тех нежных, хлопотливых, пухлых мам, которые рассеянно предлагали ей сэндвичи с арахисовым маслом, прежде чем чуть ли не бегом вернуться к плите или стирке.
В тех редких случаях, когда к Элен приходили подруги, а Анна в это время не была на работе, она проявляла уж слишком много внимания, изучая девочек фиолетовыми глазами, предлагая им сок лайма — где вы видели ребенка, который стал бы пить лаймовый сок? — и выясняя, что они думают о разных событиях. А у них, само собой, никакого мнения не было. Только, пожалуй, Джулия оказывалась исключением: она вообще считала мать Элен чем-то особо выдающимся. В завершение Анна выдавала саркастические шутки, которых девочки просто не понимали.
Элен просто поверить не могла, что только что произнесла слово «барахло» в том самом смысле, в каком его использовала ее мать, и с такой же интонацией; это продемонстрировало ей, как ее детский опыт отпечатался в ее подсознании. Когда у нее будет время, ей следует весьма серьезно поработать над этим и докопаться до своих собственных истинных чувств по этому вопросу, или же однажды она внезапно обнаружит, что предлагает друзьям своего ребенка лаймовый сок!
— Точно, тебя это действительно раздражает, — сказал Патрик. — Послушай, я обещаю, к выходным все это исчезнет!
Он выглядел таким милым и виноватым, что Элен охватила жаркая волна любви к нему, а ее собственные глаза наполнились слезами. Гормоны беременности! Было просто изумительно наблюдать за тем, как они воздействуют на ее эмоции.
— Ничего, все в порядке, незачем спешить, я сказала глупость. — Элен быстро сморгнула и пошла дальше по коридору, не глядя на коробки. — Так что ты говорил насчет воскресенья?
Они вошли в кухню, и Патрик тут же включил электрический чайник. Он всегда его включал в тот же момент, когда они входили в кухню, на тот случай, если им вдруг захочется выпить по чашечке чая. В этом было нечто старомодное и ритуальное, и это напомнило Элен о ком-то… О ком? Конечно же, это был ее дедушка. Ее милый дедушка, готовящий чай для бабули.
Да, она обожала Патрика. Слава богу! Элен знала, что это весьма неразумно, но ее мгновенно охватывал панический страх, стоило ей испытать хотя бы мимолетное раздражение из-за него. Они вместе сотворили ребенка. Нужно быть начеку: любую трещину в их отношениях следует немедленно залатать. Это жизненно необходимо. Малыш, ее малыш, должен расти с мамой и папой.
— Так что ты говорил о воскресенье? — повторила она, когда Патрик поставил перед ней чашку с чаем.
В это воскресенье она должна впервые встретиться со своим отцом. Едва эта мысль возвращалась, как у Элен все сжималось внутри. Невозможно притвориться, что ее это ничуть не волнует или что она совершенно не нервничает. Ее тело напоминало ей о встрече каждый раз, когда она о ней думала.
— Это последнее воскресенье месяца. — Патрик отвернулся к холодильнику. — У нас остались еще лепешки? — Он говорил, стоя к Элен спиной и копаясь на полках. — О, хорошо, вот они. Ну, вот я и подумал, может, тебе захочется поехать с нами… Из непросеянной муки? Зачем портить хорошие лепешки, готовя их из грубой муки?
— Да о чем ты говоришь? — спросила Элен. Патрик явно собирался съесть сейчас все лепешки, так что на завтрашнее утро для нее ничего бы не осталось. И к тому же он говорил нечто непонятное. — Почему ты постоянно повторяешь «последнее воскресенье месяца», как будто это должно что-то значить для меня?
Патрик, запихивая в ее тостер две оставшиеся лепешки, удивленно посмотрел на нее:
— Но ты же знаешь… В последнее воскресенье каждого месяца мы с Джеком всегда навещаем родителей Колин, обедаем у них. Они живут в горах.
— Ты продолжаешь навещать родителей Колин? — растерянно произнесла Элен. — Каждый месяц?
— Они ведь бабушка и дедушка Джека, — ответил Патрик. — А по дороге мы всегда останавливаемся, чтобы побывать на могиле Колин.
— Ты никогда прежде ничего не говорил мне об этом, — сказала Элен. Она почувствовала, как ускоряется ритм ее сердца. Не очень сильно. — Никогда.
— Извини. Мне казалось, что говорил, — пробормотал Патрик. — Ну, как бы то ни было, не важно…
— Ты никогда вообще об этом не упоминал, — повторила Элен.
Ни при каких обстоятельствах она не могла бы забыть о чем-то вроде этого. Она женщина. Она Элен. Она могла забыть, какая модель автомобиля у Патрика или за какую футбольную команду он болеет, но она бы ни за что не забыла о том, что он каждый месяц навещает родных своей покойной жены.
— Это не важно… — снова начал Патрик.
— Важно! — перебила его Элен. — Ты ни разу не упомянул об этом прежде. Я знаю. Я бы запомнила.
— Я не сказал, что упоминал. Я сказал, что думал, будто упоминал. Но очевидно, я этого не сделал. Но это же на самом деле…
— Когда? — спросила Элен. — Когда ты подумал, что упоминал?
Лепешки выскочили из тостера. Патрик подошел, чтобы забрать их, и обжег кончики пальцев.
— Ой! Послушай, я не знаю! Но я действительно так думал!
— Нет, не думал.
Элен понимала, что ведет себя ужасно.
— Отлично! Я забыл об этом сказать. Мне очень жаль. Можем мы оставить эту тему?
— Это просто невыносимо, когда ты так говоришь! — воскликнула Элен.
И вдруг она с ужасом осознала, что Патрик ни разу прежде не говорил так. Это Эдвард постоянно повторял: «Можем мы оставить эту тему?» — и точно таким же утомленным тоном! Удивительно, как столь давно забытое воспоминание внезапно всплыло на поверхность ее ума после такого долгого перерыва.
— Тебе невыносимо, когда я так говорю? — Патрик был откровенно поражен.
— Ладно, ничего, — сказала Элен. — Извини.
Она пыталась понять, намеренно или бессознательно Патрик избегал слишком частого упоминания о Колин до того, как они обручились. А когда Элен приняла его предложение, имя покойной жены стало звучать чаще. Совсем недавно, на днях, Патрик проходил мимо комнаты для стирки как раз в тот момент, когда Элен сыпала стиральный порошок в машину, и заметил, что Колин всегда говорила, что очень полезно засыпать порошок в машину раньше, чем кладешь в нее белье, потому что он так полностью растворяется или что-то такое. Элен тут же почувствовала легкое раздражение. Похоже, Колин представляла собой нечто вроде богини домашнего очага. Она еще и шитьем занималась. На одной из коробок в прихожей красовалась надпись «Швейная машинка». «Колин сама сшила себе свадебное платье, вот на той машинке», — объяснил Патрик, когда Элен спросила его. «Ну, я не собираюсь сама шить себе платье, — беспечно бросила тогда Элен. — Я и с иголкой-то управляться не умею», а Патрик сказал: «А я и не жду от тебя ничего такого».
Но у Элен осталось впечатление, будто на самом деле Патрик говорил: «Конечно, я и не жду, что ты когда-нибудь станешь таким же совершенством, как Колин».
Чертова прекрасная светловолосая, растворяющая стиральные порошки Колин.
— Ну, в общем, я просто подумал, что теперь, когда мы обручены, и учитывая ребенка и все остальное… — Патрик откашлялся, не глядя на Элен. — Я подумал, может, ты поедешь с нами в это воскресенье и познакомишься с ними?
Элен глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Для Патрика это было важно. Он нервничал, высказывая свою просьбу.
— Ну, это было бы очень мило, правда, но в это воскресенье не могу, — ответила она. — Я уже договорилась пообедать с мамой и с… с моим отцом. Я с ним впервые встречаюсь, помнишь?
Патрик был весьма взволнован неожиданным появлением отца в жизни Элен. Они подолгу говорили об этом, вместе гадая, как он может выглядеть, окажется ли похожим на Элен, пытаясь представить, что он должен чувствовать, и обсуждая всю странность ситуации, и всю ее неловкость, и необычное поведение Анны.
— Ох, конечно, — сказал Патрик, теперь хмуро намазывая на тосты чересчур много масла. — Я действительно забыл. А ты не могла бы перенести эту встречу? Ну, вместо обеда договориться об ужине, а?
Но Элен не хотела заменять обед ужином. Ужин представлял собой нечто более интимное, более официальное, более важное. А обед был в самый раз. Это нечто легкое и незначительное. «Привет, па, рада с тобой познакомиться!» И в любом случае Элен совершенно не желала устраивать суматоху с переменой времени встречи. Ее мать слишком бы расстроилась из-за этого. Элен вообще никогда не видела, чтобы Анну что-то задевало в такой степени, а это что-нибудь да значило, потому что естественным состоянием ее матери всегда была несгибаемость, словно вся ее жизнь зависела от того, хорошо ли пройдет это особое событие. Она проявила совершенно несвойственное ей волнение при выборе места встречи. Сначала заказала столик в одном ресторане, потом отменила заказ. Выбрала другой ресторан и тоже передумала, потому что там не нашлось столика у окна. Когда Анна наконец остановила выбор на ресторане малазийской кухни, она несколько раз уточняла и переуточняла место и время встречи с Элен. Филиппа и Мел тоже были в постоянном нервном напряжении. Подруги Элен требовали от нее немедленного отчета, как только она вернется домой. Элен не могла просто так взять и перенести время.
— Этот обед очень, очень важен для меня, — сказала она.
— Знаю, — кивнул Патрик. Он подошел к столу и сел рядом с Элен, поставив тарелку с лепешками, и умоляюще посмотрел на нее. — Но ведь твой папа не станет возражать, если ты перенесешь встречу на вечер? А если вообще вы пообедаете в субботу?
Твой папа. Сам выбор слов говорил о том, что Патрик совершенно не понимал всей сути, всего масштаба этой встречи. Элен ведь не просто отправлялась пообедать с папой, как будто это было нечто совершенно обычное, вроде обеда самого Патрика с его милым отцом в местном торговом центре.
— Ну а почему ты не можешь перенести свой обед с родными Колин? — Элен говорила нейтральным, вежливым тоном.
Необходимо просто справиться с этим. Речь ведь шла всего лишь об обсуждении времени. Однако это была одна из тех вещей, которые могут привести к конфликту другие пары, но только не их с Патриком, при столь их серьезной эмоциональной привязанности.
Патрик поморщился и почесал подбородок:
— Да просто мы всегда встречаемся именно в эти дни, в это время. Последнее воскресенье месяца. Даже когда Колин была жива. Это нечто вроде традиции. И никогда не менялось. Ее родители довольно стары и консервативны. Им нравится, когда все идет по заведенному порядку. Да и я вроде как… — Патрик явно смутился и отложил свой тост. Последовала довольно продолжительная пауза. — Я вроде как уже сказал им, что мы приедем. Для них это имеет огромное значение. И для меня это имеет огромное значение. Я никогда не знакомил их с другой женщиной. Для них это нелегко. Ведь ты как будто заменяешь Колин. Они же до сих пор горюют, это понятно. Невозможно по-настоящему пережить потерю ребенка. Им действительно очень хочется познакомиться с тобой! Милли сказала: «Элен ведь становится частью жизни Джека, так что мы хотим, чтобы она и в нашей жизни появилась».
Патрик покачал головой с явным изумлением и грустно, сентиментально улыбнулся Элен, как будто и она должна быть в равной мере изумлена храбростью Милли.
На Элен накатила волна негодования и обиды на все сразу. Она и так-то не горела желанием встречаться с абсолютно чужим ей человеком, который был ее отцом. И совершенно не жаждала знакомиться с родными покойной жены Патрика. Испытывать лишний раз чувство вины совсем не хотелось.
Она беременна. И никогда в жизни не ощущала себя такой усталой. Ее прихожая забита барахлом. Элен только того и хотелось, чтобы остаться в одиночестве и спать, спать, спать, а пока она спала бы, неплохо было бы, чтобы Патрик выбросил все эти коробки.
Вот чем ей хотелось заняться в ближайшее воскресенье.
Патрик облизал с пальцев мед:
— Джек ужасно волнуется из-за вашей встречи. Милли и Фрэнк. Он им заявил, что ты их загипнотизируешь.
— Ты сказал Джеку, что я с вами поеду, даже не предупредив меня об этом? — спросила Элен.
— Ну да, понимаю. Я действительно виноват. Я идиот. Просто вбил себе в голову, что ты поедешь.
— Но я не могу! — воскликнула Элен.
— Но если ты попросишь своего папу…
— Он мне не папа! — возразила Элен. И заметила, что стиснула зубы; ей пришлось сделать серьезное усилие, чтобы расслабить челюсти. — Я никогда не видела этого человека! Пожалуйста, перестань называть его моим папой!
— Хорошо. Знаю, встреча с отцом для тебя очень важна. Это же очевидно! Это событие. Но я уверен, что он не стал бы возражать против…
— Я ничего не стану менять! — отрезала Элен. — Просто объясни Милли и Фрэнку, что в этот раз я не могу приехать. Приеду в следующем месяце.
— Может, тебе неловко с ними знакомиться? Но они не заставят тебя испытывать неловкость! Боже, да они были милы даже сама-знаешь-с-кем… А это ведь было очень скоро после смерти Колин.
— Сама-знаешь-с-кем? Ты имеешь в виду Саскию? Но всего две секунды назад ты заявил, что никогда не знакомил с родителями Колин других женщин!
— Других нормальных женщин. Она не в счет. — Патрик повысил голос.
— Но тогда она шла в счет! — крикнула в ответ Элен.
На лице Патрика отразился тот едва сдерживаемый гнев, который охватывал его каждый раз при упоминании имени Саскии.
— Почему это ты принимаешь ее сторону?
— Я всего лишь говорю… — начала Элен.
— Забудь, — перебил ее Патрик. — Забудь об этом воскресенье. Забудь, что я вообще об этом говорил. Ты права. Мы это сделаем в другой раз. — Он встал. — Я собираюсь привезти из дома еще кое-какие вещи.
Он хлопнул кухонной дверью, не оглянувшись на Элен.
— Спасибо за то, что слопал все мои диетические лепешки! — крикнула ему вслед Элен.
А потом, к полному собственному изумлению, схватила тарелку и швырнула ее в стену.
* * *
Все в движении. Все переезжают.
Джефф из соседней квартиры переезжает на побережье. Милая новая семья вскоре переедет в наш двухквартирный дом.
Патрик и Джек переезжают к Элен.
И только я остаюсь на месте.
Читать бесплатно другие книги:
