Последняя любовь гипнотизера Мориарти Лиана
— Эй, вы что, ссоритесь? — с любопытством спросил Джек.
«Это уж слишком для прекрасного времени беременности», — подумала Элен.
* * *
Я решила, что вполне могу провести остаток воскресенья перед телевизором. Несколько месяцев назад Ланс, который работает в соседнем кабинете, дал мне посмотреть диск с первым сезоном «Предупреждения». Они с женой постоянно смотрят телесериалы, а потом он без конца рассказывает о них, о том, какие там замечательные актеры, какой изумительный сюжет и так далее, но это же просто телевизор. Мне всегда хочется сказать: «Послушай, Ланс, меня это совсем не интересует! Я живу настоящей жизнью».
Ха! И какой замечательной жизнью!
Как жаль, что преследование как хобби не одобряется обществом.
По какой-то причине Ланс все же настоял, чтобы я взяла этот диск, хотя уверена, что совершенно не проявила интереса к его предложению. Но он хочет, чтобы я посмотрела сериал и мы потом смогли бы обсудить все до единого эпизоды. Я это знаю, поскольку он уже всучил одной девушке в офисе «Восточное крыло», а потом стал приставать к ней при каждой встрече с вопросами, на какой серии она остановилась, чтобы тщательно все проанализировать. И в конце концов она просто начала от него прятаться, заскакивала в ближайший кабинет, когда видела его в коридоре.
Так что я и не подумала смотреть этот диск, и Ланс в итоге перестал меня спрашивать, посмотрела ли я его, но внезапно это показалось мне отличным способом убить все воскресенье. Можно даже жевать тосты и шоколад и попытаться провести остаток дня, вообще не думая о Патрике, Элен и Джеке. Вдруг очень захотелось включить телевизор.
Но разумеется, этому не суждено было осуществиться, как и многому другому.
Когда я повернула на дорогу к своему дому, к нему подъезжали мои новые соседи, как будто нарочно рассчитав время с точностью до секунды.
Они переехали сюда в пятницу и оказались именно такими ужасными, как я и опасалась. Мамочка с волосами, завязанными в хвост, и абсолютно лысый папочка. Маленькая девочка с веснушками и кудряшками. Маленький мальчик с ямочками на щеках. Все они восхитительны и спортивны, дружелюбны и энергичны. Мне как будто предстоит жить по соседству с четырьмя лабрадорами. Они сразу представились и заявили, что надеются, что будут не слишком шуметь. Но если все-таки у них будет шумно, я должна сказать им об этом. А еще они хотели бы иногда приглашать меня в гости. Я старалась быть вежливой, но сдержанной, чтобы они поняли: во всем этом нет никакой необходимости и будет вполне достаточно, если они просто помашут мне рукой при встрече. Джефф или их агент по недвижимости должны были все это им объяснить. Дверь гаража немного заедает, мусор забирают по понедельникам, соседям совершенно не обязательно разговаривать друг с другом.
Как только я вышла из машины, они все бросились ко мне, высунув языки и виляя хвостами. Я чуть не вскинула руку, чтобы остановить их на расстоянии.
— Хотите заглянуть к нам сегодня? — спросила маленькая девочка.
— Дай ты Саскии отдышаться, — сказала ее мать, вся сияя любовью.
Она моложе меня лет на пятнадцать как минимум. А может, и больше. Я не запомнила ее имени. И даже не потрудилась его записать.
Они приглашали меня на домашнее барбекю.
— Всего несколько близких друзей, — объяснила мамаша. — Это все так, по-простому.
— Будет соседка из того дома, где мы жили прежде, ее зовут миссис Шорт, «коротенькая», — сообщил мне маленький мальчик. — Но на самом деле она не коротенькая, а очень даже высокая.
— Ха, — ответила я.
Мальчик напомнил мне маленького Джека — может быть, глазами. Или просто возрастом. На вид ему было лет пять, столько же, сколько было Джеку, когда мы с Патриком расстались. Я не хотела заводить с ним дружбу. У меня уже болело сердце оттого, что я на него смотрела.
— Ну, может быть, вы захотите просто заглянуть на минутку, немножко выпить с нами, — предположил его отец.
— Мы готовим особенные сосиски! — доложила девочка. — В них уйма перца чили!
— Но конечно, не настаиваем, не надо чувствовать себя обязанной! — вступила в разговор мамаша. — Мы просто подумали… Ну, понимаете, если у вас нет никаких других планов и поскольку мы вроде как делим один дом, а мы никогда прежде не жили в двухквартирных домах, представьте себе… Но конечно же, если у вас уже что-то намечено или вы предпочитаете просто отдохнуть в воскресенье… — Она умолкла, слегка смутившись.
Я видела, как муж бросил на нее многозначительный взгляд. Они должны были ощутить мое сопротивление и теперь предлагали мне путь к отступлению. Да, очень милые соседи. Милые, вежливые, обычные люди. Все, что мне требуется. Жить бок о бок с милыми людьми. Они заставляют меня чувствовать себя такой второсортной.
Это уж слишком. Куда лучше просто посидеть перед телевизором. Я ответила, что была бы рада присоединиться к ним, но у меня уже назначена другая встреча и она, к несчастью, займет весь остаток дня.
Я несколько перестаралась, выражая сожаление. Мне не следовало вообще его высказывать.
— Ну что ж, значит, в другой раз! — сказал папаша.
— В другой раз, — согласилась мамаша.
— В другой раз, — подтвердила я.
— В другой раз! — торжественно произнес мальчик, и мы все рассмеялись… ох, так искренне, а малыш нахмурился, потому что, в конце-то концов, что было смешного в том, что он сказал?
Просто потрясающе. Значит, будет и другой раз.
Я вошла в дом и довольно много времени потратила на то, чтобы подготовиться к выдуманному обязательному визиту. Пусть это будет сорокалетие моей давней подруги. Это вполне свободное и в то же время элегантное празднество на заднем дворе. Там наверняка собралось бы множество детей, и они носились бы вокруг, а праздник обслуживал бы какой-то ресторан. Я решила, что мои друзья вполне состоятельные люди и их дом стоит у залива. В общем, угощение там будет на славу. А мне как бы предстояло произнести речь! Она должна быть веселой и сентиментальной. Такую речь могла бы толкнуть Элен на сорокалетии какой-нибудь своей подруги.
Я выбрала джинсы, ботинки и воистину прекрасную синюю блузку, которую мне подарила Тэмми как раз перед смертью мамы, но которую я ни разу не надевала, потому что не представлялось случая. Сорокалетие на берегу залива, отлично! И я добавила к блузке длинный шарф, подарок мамы, сделанный ее собственными руками. Я знала, что в той компании каждый похвалит этот шарф. Моя мама была очень талантливой, буду отвечать им я. Уложила волосы феном и поправила косметику, я даже надела крупные серьги, о которых Патрик всегда говорил, что они делают меня очень сексуальной.
К тому времени, когда я собралась выйти из дома, я чувствовала себя такой привлекательной, какой давненько уже не была.
Повинуясь порыву, я прихватила все то, что купила для приготовления сухих бисквитов, и сложила ингредиенты в пластиковый пакет. Я решила, что по пути на вечеринку оставлю этот пакет перед дверью дома Элен. Она может сама испечь бисквиты, а я слишком занята общественной жизнью.
Когда я шла к машине, по дорожке к дверям соседей направлялись мужчина и женщина, явно приглашенные на домашнее барбекю. Мужчина держал в руках бутылку вина, а женщина несла большую тарелку, завернутую в алюминиевую фольгу.
Я улыбнулась им и сказала: «Привет!» — как будто тоже была немаловажной особой; я тот, кто отправляется в гости в воскресенье, на сорокалетие подруги.
Они улыбнулись в ответ. Вообще-то, улыбка мужчины выглядела в особенности дружеской, не машинальной, почти такой, как если бы он давно меня знал и пытался угадать, куда это я собралась, или даже как будто — вот только может ли такое быть? — счел меня привлекательной.
— Тоже идете на барбекю? — спросил он.
— Нет, я уже приглашена, — ответила я. — На день рождения, сорокалетие.
— О, отлично! Желаю повеселиться! — сказал мужчина.
И как раз в этот момент открылась дверь соседской квартиры и молодая пара вышла наружу с криками:
— Смотри-ка, кто пришел!
— Вы легко нас нашли?
Я поспешила к машине, пока соседи не решили, что должны познакомить меня со своими гостями. Подобных неловкостей не возникало, пока здесь жил Джефф. Ни один из нас не пытался вмешаться в чужую жизнь. Включив зажигание и помахав соседям, я заметила, что мужчина продолжает наблюдать за мной. Он тоже взмахнул рукой, прощаясь, и меня вдруг охватило непонятное теплое чувство, слегка похожее на то, что я ощущала, когда была счастлива.
Задним ходом я выехала на дорогу и снова оглянулась, улыбаясь, готовая еще раз взмахнуть рукой, если вдруг кто-то еще заметит мой взгляд. И увидела, что никто уже на меня не смотрит. Женщина протягивала хозяйке тарелку в фольге, а мужчина в этот момент слегка прижал ее к себе, обхватив за бедра, точно таким же жестом, как это делал Патрик. Женщина засмеялась. Мальчик, сын соседей, уже тянул мужчину за свободную руку, желая ему что-то показать.
Теплое чувство испарилось.
Вовсе он не счел меня привлекательной. Он просто был из тех милых, дружелюбных людей, которым нравятся все вокруг. Что ж, это неплохо. Милые люди из соседней квартиры и должны быть знакомы с такими же милыми людьми. Такие всегда тянутся друг к другу.
Или, может быть, он и вправду счел меня привлекательной, но в некоем довольно оскорбительном, нечистом смысле. «Я бы рад с тобой поразвлечься, когда моя подружка будет занята». Может быть, он принадлежал к тому типу мужчин, которые улыбаются каждой женщине просто на всякий случай, а вдруг подвернется шанс?
Ну и куда же, черт побери, мне теперь деваться?
Вечеринка в честь сорокалетия на берегу залива уже начала казаться мне такой реальной, что я почти по-настоящему туда собралась.
Но ехать мне было совершенно некуда. Когда-то, давным-давно, были люди, которым я могла позвонить. Просто изумительно, как друзья исчезают. Как твои социальные связи растворяются в небытии, словно их никогда и не было. Если у вас нет семьи, если вы живете в большом городе, который устроен так, что у вас нет необходимости поддерживать с кем-либо отношения, вы можете отправляться куда угодно, потому что вам некуда идти и некому кивнуть при встрече. И вы отовариваетесь в бездушных супермаркетах, где юные особы с пустыми лицами проводят сканнерами по штрихкодам ваших покупок, глядя сквозь вас, как будто вы и не существуете.
Это потому, что вы и в самом деле не существуете, не существуете по-настоящему.
Если бы я жила в городе, похожем на те, которые мне когда-то хотелось создать, там нашлось бы местечко, куда я смогла бы пойти и не чувствовала бы себя одинокой. Некое открытое и светлое место, где я могла бы выпить чашечку кофе и почитать книгу, и это место поощряло бы людей к разговорам.
Но все это просто дурацкий самообман, потому что на самом деле я не смогла бы жить в таком милом месте. Ведь там поневоле пришлось бы каждый день общаться. Не смогла бы жить в городе, битком набитом исключительно милыми людьми, которые одаряют меня солнечными улыбками, когда я хочу всего лишь купить молока, и чтобы никто меня при этом не расспрашивал, как я провела выходные.
Я не одинока. Я просто одна. Я сама это выбрала.
И прекрасно знаю, что мне необходимо сделать, если захочу вернуться в общество. Я могу посмотреть сериал «Предупреждение» и поговорить о нем с Лансом, а потом сама предложить ему какие-нибудь диски, а после сказать: «Может, поужинаем вместе, ты, твоя жена и я?» Я ведь вроде бы однажды встречалась с его женой? Можно ведь сказать любому из тех, кто работает рядом: «Хотите как-нибудь после работы выпить?» Или согласиться прийти на корпоративную вечеринку, что состоялась несколько месяцев назад. Я могла бы согласиться на приглашение соседей по дому. Даже могла бы найти в Интернете какого-нибудь мужчину, ищущего серьезных отношений или хотя бы просто секса.
Я совсем не социальная неудачница. Да, необщительна, иногда застенчива, но вовсе не окончательно потеряна. Я могла бы все это сделать. И делала, когда лишь переехала в Сидней и не знала еще здесь ни души. Участвовала в общественной жизни. Принимала приглашения. Улыбалась, задавала вопросы и частенько делала первый шаг.
Но теперь мне не хочется тратить на это силы. Я слишком стара, а самое главное — это нечестно. Мне не следует снова занимать подобную позицию.
Я не в силах выдержать притворство, обманчивую бодрость вроде той, что изображала, разговаривая со своими соседями. Мне бы ведь пришлось тогда притворяться постоянно, потому что в таких случаях вам с самого начала приходится мошенничать. Так уж устроен мир.
Но некогда у меня была настоящая дружба, настоящие друзья. Некогда я была матерью, и женой, и подругой, и дочерью, а теперь я ничто.
И если я двинусь дальше, если стану жить обычной жизнью, это будет как если бы Патрик добился своего, как если бы он был прав: мы не были созданы друг для друга.
Я поехала к дому Элен, и мое привычное ощущение, постоянное чувство боли, и утраты, и ярости вспыхнуло сильнее обычного. Наверное, потому, что оно затихло на несколько секунд.
Сначала я собиралась просто оставить пластиковый пакет с ингредиентами сухого бисквита перед парадной дверью. Мне незачем добавлять к нему какую-то записку, они бы и так поняли, что пакет от меня, но когда я уже шла обратно по дорожке, возвращаясь к машине, то заметила маленькую каменную сову в очках на карнизе над дверью и вдруг подумала: «Могу поспорить, она держит под этой совой запасной ключ».
И оказалась права.
Глава 17
НЕ ДУМАЙТЕ О СОБАКЕ!
Вы ведь сразу подумали о собаке, разве не так? Вот почему так важно тщательно выбирать слова, когда вы выстраиваете внушение. Это то, что известно как закон обратного эффекта. Ваше воображение игнорирует слова «не думайте», а слышит только «собака».
Цитата из двухдневного курса Элен О’Фаррел «Введение в гипнотерапию»
Родители Колин вышли на парадное крыльцо, едва машина повернула на подъездную дорогу.
— Вот и они. Фрэнк и Милли.
Патрик произнес это странным, напряженным голосом и помахал, улыбаясь со стиснутыми зубами.
Машина остановилась. Джек сразу распахнул дверцу и выскочил, чтобы броситься к бабушке с дедушкой. Элен и Патрик наблюдали за тем, как он их обнимал. Похоже, один только Джек и собирался вести себя совершенно естественно в этот день.
— Все нормально, — сказал Патрик, когда они с Элен вышли из машины.
— Скорее! — окликнула их от двери Милли, кивая, когда Джек уже исчез в доме вместе с дедом. — Входите, ребята, внутри тепло и уютно!
— Привет, Милли! Конечно! Это замечательно! — крикнул в ответ Патрик таким бодрым тоном, какого Элен никогда прежде не слыхала.
Боже праведный, только и подумала она.
— При-и-вет! — воскликнула она, отчаянно спеша продемонстрировать родителям Колин, что она вполне дружелюбная, милая особа и что очень сожалеет об их потере.
О боже, да почему она крикнула свое «привет» таким голосом, похожим на эхо? Она что, здоровалась с ними через горный хребет? Как ненормальная!
Милли была права. В доме казалось в особенности уютно и тепло после леденящего визита на кладбище. Где-то играла тихая музыка, и Милли пригласила Элен сесть в кресло прямо у камина.
— Что будешь пить? — спросила она.
Милли походила на птичку. Крошечная женщина, одетая по-молодежному: в джинсы и белый джемпер, болтавшийся на ее худеньком теле. Когда-то она явно была очень хороша собой, и в ней читалось нечто такое… Нечто вроде смирения: «Да, я знаю, что уже не красавица, но мне на это наплевать».
Ее муж Фрэнк тоже был худым и при этом очень высоким, как состарившийся и ссутулившийся баскетболист. Элен видела, как горе иссушило их лица, словно оставив на них поблекшие шрамы.
Оба они выглядели людьми застенчивыми, но тем не менее улыбались приветливо и добродушно и болтали о пробках на дорогах и о погоде. Это буквально резануло Элен по сердцу. Если бы они не были такими чертовски милыми.
— Что Элен действительно необходимо, так это сухие крекеры, — сказал Патрик. — Ее постоянно тошнит. Ну, вы понимаете, беременность.
Не показалось ли Элен, что на слове «беременность» Патрик слегка понизил голос, как будто говорил о какой-то постыдной болезни?
— Сейчас принесу! — откликнулась Милли.
— Я приготовила их дома, чтобы взять с собой, но забыла. Извините, что приходится хлопотать из-за меня. — Элен произнесла это сбивчиво, словно просьба о крекерах выглядела в высшей степени неуместной и причиняющей беспокойство, хотя на самом деле она подразумевала, что чувствует себя виноватой из-за того, что вообще существует на свете, что она жива и беременна, что занимает место их дочери.
— Когда я вынашивала Колин, то целыми днями жевала сухие бисквиты, — сообщила Милли, подавая Элен тарелку. — Но когда она сама носила Джека, ей повезло, ее совершенно не тошнило! — Милли улыбнулась внуку. — Ты был таким благовоспитанным мальчиком, Джек, еще даже до рождения! — Она снова повернулась к Элен. — Но я совсем не хочу сказать, что твой собственный малыш ведет себя плохо.
Пока Милли говорила, Элен заметила на стене фотографию в рамке — Колин с Джеком на руках. Ему, наверное, здесь было не больше полугода. Колин восторженно улыбалась, глядя на сына, а Джек грыз ногу плюшевого кролика.
И тут это и случилось.
Элен внезапно разрыдалась, давясь крекером, выплевывая крошки, заставляя всех испуганно и изумленно смотреть на нее.
Ты что такое творишь? Элен казалось, что ее тело само собой сделало нечто совершенно неприличное в хорошем обществе, вроде громкого испускания газов. «Прекрати немедленно!» — приказала она себе, но слезы продолжали катиться по ее лицу.
В ее чувствах смешалось все сразу: и восхищение лицом Колин на фотографии, и невероятное облегчение оттого, что она съела наконец крекер, и тепло дома после холодного горного воздуха, и слова Милли «твой малыш», и странность посещения кладбища, и напряжение от этого визита, и то, что на следующий день ей предстояло впервые встретиться с отцом. Ох, да кто знает, что это было, вот только собственные чувства никогда прежде не вызывали у Элен такого смущения.
— Эй, ну ладно тебе, — сказал Фрэнк, подходя к Элен и приседая рядом с ней на корточки, согнув длинные паучьи ноги под острым углом и поглаживая Элен по спине круговыми движениями.
Счастливица Колин, она выросла с таким вот любящим отцом, как Фрэнк.
— Элен, что случилось? — спросил Джек.
Он посмотрел на отца, но Патрик был настолько ошеломлен, что ничего не мог ему объяснить. А ведь он изо всех сил поддерживал ровную беседу с того самого момента, как вошел в этот дом. Его голос звучал беспечно и бодро, но в нем слышалась скрытая паника, как будто Патрик пытался удержать кого-то от прыжка с утеса, заговаривал до приезда полиции.
Элен никогда не видела, чтобы он так много говорил. Теперь стало очевидно, что эти посещения стоят ему огромных усилий, словно Патрик преисполнялся решимости не дать беседе прерваться ни на секунду, не допустить неловкого молчания, которое могло бы позволить вырваться наружу чудовищному горю. А Элен вдруг нарушила хрупкое равновесие, которое с таким трудом поддерживал Патрик.
— Мне очень жаль, — выдохнула наконец Элен. — Наверное, все дело в гормонах.
Гормоны, гормоны, гормоны. Она только это и повторяла в последнее время, но все равно и не думала винить собственное тело в своем поведении! Элен всегда верила в силу единства разума и тела. Однако в этой паре именно разум влияет на тело, а никак не наоборот. Когда ее клиенты рассказывали о своем неразумном поведении, а потом пытались обвинить во всем гормоны, Элен обычно говорила таким утешающим, таким всезнающим тоном: «Подозреваю, что это способ вашего тела попытаться сообщить нечто, скрытое в подсознании».
Патрик наконец в достаточной мере опомнился, чтобы подойти к Элен и обнять ее.
— Ты, наверное, просто слишком устала от поездки, — сказал он своим совершенно обычным, нормальным голосом, и ощущение его руки на плечах, знакомый запах Патрика чуть не заставил Элен снова разрыдаться.
— Мне так жаль, — с трудом выговорила она.
— Да не думай ты об этом! — постарались успокоить ее Фрэнк и Милли.
Элен изо всех сил старалась искупить свою вину, поддерживая легкий разговор Патрика. Они быстро обменивались репликами через стол, не позволяя возникнуть ни малейшей паузе, как будто перебрасывали друг другу горячую картофелину.
Когда наконец собрались уезжать, Элен заметила, что Фрэнк и Милли выглядят жутко уставшими. Похоже, им обоим очень хотелось, чтобы гости заткнулись хотя бы на пару секунд.
— Надеюсь, увидимся снова через месяц, дорогая, — сказала Милли, когда они уже выходили из дома, и мягко коснулась руки Элен.
На какой-то пугающий момент Элен почувствовала, что из ее глаз снова готовы хлынуть слезы, но огромным усилием воли она загнала их обратно.
Патрик и Элен молчали, пока выбирались из Катумбы. Джек, похоже, задремал на заднем сиденье. Но наконец Элен уже не могла этого выносить.
— Прости, что я вот так вдруг там разревелась, — проговорила она, будто слово «разревелась» могло превратить все в забавный и невинный инцидент.
— Все в порядке, — ответил Патрик. — Правда. Не тревожься из-за этого.
Вот на этом бы Элен и остановиться.
— Должно быть, для них было довольно сложно познакомиться со мной, да еще будущий ребенок…
— Да, — согласился Патрик. — Хотя рыдала-то именно ты!
Удар был таким сильным, что у Элен перехватило дыхание.
— Извини, — почти сразу продолжил Патрик, протягивая к ней руку. — Вообще-то, я хотел пошутить. Вот уж глупая шутка! Просто когда я встречаюсь с Фрэнком и Милли, чувствую себя виноватым из-за того, что я жив, а Колин мертва. Мне очень тяжело их навещать. И неловко.
Тут уж никаких шуток.
— Да. Я тоже чувствовала себя крайне неловко, — кивнула Элен.
Я сидела на могиле твоей покойной жены! И пятна от травы никогда не сойдут!
— Извини, — повторил Патрик, возвращая руку на руль. — Правда, мне очень жаль. Ты сегодня была великолепна. Я так тебе благодарен за то, что ты с нами поехала. Мне просто хотелось… — Его голос затих, Патрик замолчал и нахмурился, глядя на дорогу перед собой, как будто она теперь требовала полного сосредоточения.
Что он пытался сказать? «Мне просто хотелось бы, чтобы ты не плакала? Мне просто хотелось бы, чтобы Колин была жива?» Элен молча наполнялась самыми разными эмоциями, которым даже не смогла бы дать точного определения: стыд, негодование, обида и еще нечто похожее на страх.
«Это не я, — твердила она мысленно. — Я совсем не такая».
Она нарушила молчание, когда они наконец остановились перед красным сигналом светофора:
— В общем, я полагаю, у тебя сегодня вечером не найдется времени, чтобы убрать все те коробки.
Когда Элен произносила эти слова, другая часть ее сознания холодно наблюдала за ней, как бы качая головой. Ох, Элен! Ты чувствуешь себя виноватой из-за того, что смутила Патрика своими слезами, так что это просто детский способ указать ему, что и он далеко не совершенен. Ты нарываешься на ссору, ведь тебе хочется, чтобы что-нибудь произошло.
— Я же говорил, что мне нужно на работу, — ответил Патрик.
— Тогда, может быть, мы назначим предельным сроком следующие выходные? — сказала Элен, и ее голос прозвучал легко и весело, как будто она просто шутила, но в ее тоне ощущалось при этом и нечто вроде стальной нити.
— Не придирайся ко мне, — откликнулся Патрик, и когда Элен повернула голову, чтобы посмотреть на него, то увидела, что он с такой силой стиснул челюсти, что у него провалились щеки.
— Не придирайся? Разве я придираюсь?
— Не сейчас. Не здесь, — прошипел Патрик, слегка повернув голову и взглядом указывая на Джека на заднем сиденье, как будто Элен намеренно решила поссориться с ним прямо на глазах у его юного впечатлительного сынишки.
Остаток пути до дома они оба не произнесли ни слова. Элен потратила все это время на то, чтобы вспомнить те выходные в горах, которые она провела с Джоном, намеренно задерживаясь на сценах секса. Это было самым пассивно-агрессивным занятием, какое только она вообще позволяла себе в жизни.
Когда они наконец добрались до дома, воздух в автомобиле буквально загустел от их молчания.
— Увидимся позже, — коротко сказал Патрик перед тем, как уехать, предоставив Элен самой увести Джека в дом.
Ей еще нужно не забыть позвонить Джулии и отменить их встречу, прежде чем она займется домашними делами.
— А это что такое? — спросила она, открыв внешнюю решетчатую дверь.
На верхней ступени лежал некий сверток в серебристой фольге. Элен наклонилась и подняла его. Он оказался теплым.
Дыхание Элен сразу же ускорилось.
Саския.
* * *
Это было импульсивное решение. Я вошла в ее кухню с пластиковым пакетом, и это походило на то, как если бы я вернулась домой из супермаркета. И тогда мелькнула мысль: «А почему бы мне не испечь для них бисквиты?»
Я наслаждалась тем, что была на ее кухне, пользовалась ее миксером, ее ложками, ее противнями. Возникло ощущение, что большинство вещей здесь принадлежали, пожалуй, еще ее бабушке. Я помнила, как она говорила, что не стала уж слишком что-то здесь менять, когда унаследовала этот дом. «У меня, похоже, вкусы в стиле ретро», — сказала Элен мне однажды.
Тогда я что-то заметила относительно того, что люблю ковры. Наверное, это у нас общее. А еще Патрик, конечно.
Я ощутила странное чувство покоя, как будто имела все права находиться в этом доме. Как будто я была Элен. Патрик с Джеком куда-то ушли, и я решила их удивить свежими бисквитами, как делала это, когда Джек был совсем еще малышом и они с отцом отправлялись на прогулку в парк. В голове родился яркий образ: вот они возвращаются домой, раздается скрежет ключа в замочной скважине, потом топот ног Джека в коридоре.
Кухня Элен во многом напоминала кухню моей матери. Может быть, именно поэтому я и ощущала себя здесь уютно не в соответствии с моментом. Я словно очутилась в доме своего детства. Вспоминались те дни, когда я была еще девочкой, стояла на стуле в кухне, в одном из маминых фартуков, и помогала ей готовить. И я всегда представляла, как когда-нибудь буду точно так же учить собственную дочурку.
Я ведь и на самом деле этим занималась с Джеком, вот разве что не трудилась повязывать на него фартук и не ставила его на стул. Просто позволяла ему сидеть прямо на кухонной стойке рядом со мной. Ему это очень нравилось. Вечно у него волосы были перепачканы мукой, пальцы измазаны чем-то липким, а в тесто попадала яичная скорлупа. Однажды я разрешила ему взять миксер, а Джек его поднял из миски и забрызгал всю кухню тестом для печенья.
Как я смогу что-то объяснить, если они вернутся домой рано?
Понимаю, что это выглядит странно, но я не в силах выдержать того, что не участвую в их жизни. А что, если бы я могла тоже переехать сюда? Я ведь могла бы просто тихонько сидеть где-нибудь в углу и наблюдать за вами. Да, кстати, как вы провели день в горах? Кто-нибудь хочет бисквитов?
Они не вернулись раньше времени, но вот кто-то все же явился.
Я как раз доставала бисквиты из духовки, когда зазвонил дверной звонок. Я буквально подпрыгнула на месте. И в тот же миг почувствовала себя ужасно виноватой. Я ведь не совсем еще сошла с ума и понимаю, что не полагается входить в чужой дом и приниматься за выпечку бисквитов.
Звонок умолк, но кто-то принялся стучать в парадную дверь.
Первая мысль была, что это Патрик, потому что грохот чем-то напоминал его гневный тон при последней встрече, но это, конечно, лишено всякого смысла — Патрик мог бы просто войти в дом.
Или это, может быть, полиция. Кто-нибудь увидел, как я доставала ключ, и вызвал полицейских. Возможно, какие-то друзья-соседи. Элен из тех, кто дружит с людьми по соседству.
Я поставила поднос и неслышно прошла по коридору, мимо коробок Патрика, сваленных в неопрятную кучу. Бедная Элен. Теперь в ее доме уже не ощущалось прежней чистой духовности, ее заглушили пыльные коробки. Я с интересом подумала, не преисполнилась ли Элен ненависти к этому хламу? Или она выше столь земных проблем? Ну, насколько я знаю Патрика, эти коробки еще долго будут здесь стоять.
Я осторожно выглянула в узкое окошко рядом с парадной дверью и увидела какого-то мужчину. Он засунул руки в карманы брюк и выпятил подбородок, будто готовясь к какой-то схватке. Ему было явно за сорок. И что-то было в его внешности. Что-то высшего класса, что-то, говорившее о деньгах. Может быть, это костюм, или чуть длинноватые, тщательно уложенные волосы, или просто то, как он стоял, широко расставив ноги, словно был тут главным.
Меня охватило любопытство.
Кто это?
Какой-то клиент, нуждающийся в сеансе гипноза?
Или бывший возлюбленный Элен? Но он как будто не в ее вкусе.
Впрочем, уверена, что и Патрик тоже не в ее вкусе: он уж слишком ординарен и традиционен, стопроцентный средний мужчина. Ей бы найти какого-нибудь бледнолицего поэта, а мне вернуть моего крепкого простого геодезиста.
Любовник? А что, если Патрик вовсе и не отец ее ребенка? О, это было бы идеально! Может ли оказаться вот этот по-настоящему рассерженный с виду мужчина причиной разрыва?
Я открыла дверь.
Глава 18
Забавно, что люди называют гипнотерапию веянием нового века. Иероглифы, обнаруженные в гробницах, говорят о том, что египтяне пользовались гипнозом по крайней мере за три тысячи лет до Рождества Христова.
Цитата из курса гипнотерапии Элен О’Фаррел в Интернете
— Маделайн, да ты послушай! — Джулия коснулась руки Маделайн, и Элен заметила, как та слегка дернулась.
Был вечер среды, и они втроем сидели за столиком битком набитого тайского ресторана, перед тем как пойти в кино. Они устроились в крошечной кабинке. Фильм начинался в девять вечера, а была уже половина восьмого, но им только-только принесли меню. Похоже, они могли опоздать к началу сеанса, и это сердило Маделайн, а Джулия ничуть из-за этого не беспокоилась, поскольку была куда более беспечной и легкомысленной, чем Маделайн.
Джулия и Маделайн между собой не дружили, они лишь делали вид, что приятельствуют, — ради Элен. А Элен, как их общая подруга, обычно старалась встречаться с ними по отдельности. В этот раз она просто знала, что обеим хочется посмотреть новый фильм с Джорджем Клуни, так что ей показалось глупым не пригласить сразу и Джулию, и Маделайн.
Но теперь Элен мысленно делала для себя заметку никогда больше такого не повторять. Джулии, похоже, постоянно хотелось напомнить Маделайн, что она гораздо дольше знает Элен, а потому то и дело вспоминала какие-нибудь истории из их школьных дней, говорила о каких-нибудь старых друзьях и вообще вела себя немножко по-детски. Маделайн же отказывалась принимать участие в игре «уж я-то и есть самая лучшая подруга Элен» и вместо этого взяла на себя роль настоящей матери, единственной в их компании. Она сидела с немного рассеянным видом, точно постоянно прислушивалась, боясь услыхать детский плач. Маделайн носила своего второго ребенка уже восемь месяцев, так что выглядела немного хуже обычного и постоянно держала одну ладонь прижатой к животу. Теперь, когда Элен тоже была беременна, Маделайн получила явные преимущества над Джулией и не преминула использовать их в полной мере, то и дело переводя разговор на детей.
Джулия, единственная среди них, кому можно было пить спиртное, одолела уже полбутылки вина. Она изо всех сил старалась вставить в разговор что-нибудь относительно собственного замечательного свободного существования, которому не мешают дети, и идущей в гору карьеры.
Элен хотелось схватить их обеих за плечи, встряхнуть и сказать: «Эй, расслабьтесь!»
— Что? — спросила Маделайн, осторожно отодвигая свою руку от руки Джулии.
Она была из тех, кто не любит прикосновений. А Джулия, заметив это, постоянно касалась руки Маделайн, да еще и нарочито целовала ее, когда они встречались втроем.
— Эта ее преследовательница оставила у нее под дверью свеженькие бисквиты. И что, разве Элен тут же выбросила их в мусорный бак и позвонила в полицию, как сделал бы любой нормальный, разумный человек? — сказала Джулия. — Нет, она заварила себе чай и съела эти бисквиты!
— Надеюсь, в них не было орехов? — спросила Маделайн. — Тебе следует избегать арахиса, пока ты носишь ребенка, ты это знаешь?
— Орехи — это уж точно самое последнее, из-за чего ей нужно тревожиться! — воскликнула Джулия. — Та особа могла ведь и плюнуть в них! Или еще что похуже. Ох, Элен, боже, меня тошнит от одной только мысли о том, что она могла сделать. И скорее всего, сделала! Я серьезно!
— А что это были за бисквиты? — спросила Маделайн.
— Приправленные дерьмом! — сердито бросила Джулия и тут же захихикала так, что накренилась вбок.
Маделайн отодвинулась от нее подальше и напряженно улыбнулась.
— Да почему ты решила, что их именно она принесла? — спросила она у Элен.
Джулия, не успевшая выпрямиться, поинтересовалась:
— Они были с шоколадом?
— Сухие новозеландские бисквиты, и я знаю, что их оставила она, потому что там была записка, — пояснила Элен. — В ней было сказано: «Я испекла это сама, сегодня, и подумала, тебе они могут понравиться. С любовью, Саския».
— Ох, это уж слишком, просто в дрожь бросает! — Маделайн содрогнулась от отвращения, как бы показывая, что уж в ее-то вполне обычной жизни ничего такого произойти не может.
— Вообще-то, дело обстоит еще хуже.
— Как это? — Джулия наконец села прямо.
Элен успела рассказать ей лишь половину истории до того, как пришла Маделайн.
— Я думаю, она их пекла на моей кухне.
— Что?!! О. Боже. Мой, — медленно и с расстановкой выговорила Джулия.
— С чего ты так решила? — спокойно спросила Маделайн, потому что драматическую роль уже взяла на себя Джулия.
— На кухне пахло свежей выпечкой.
Она тогда стояла на кухне после всего этого странного и ужасного дня в горах, вдыхая отчетливые ароматы золотистого сиропа и коричневого сахара, и ее сердце бешено колотилось, потому что она слишком ярко вспомнила, как приходила сюда, когда еще была жива ее бабушка. Та постоянно пекла сухие новозеландские бисквиты. Саския приготовила их почти так же хорошо, как бабуля. А может, и лучше. Они получились более хрустящими.
— Тебе могло просто показаться, — сказала Джулия.
— А может, и нет, — возразила Маделайн. — Во время беременности обоняние очень обостряется. Когда я вынашивала Изабеллу, то однажды почуяла…
— Но там не было никаких крошек, беспорядка? — перебила ее Джулия. — Каких-то еще признаков? Ну, вещи не на своих местах в шкафу?
— Как раз наоборот, — ответила Элен. — Моя плита была даже слишком чистой. Думаю, она ее помыла после того, как закончила готовить.
— Да зачем ей было забираться в твою кухню и кулинарить там? — задумчиво произнесла Джулия. — Что хотела этим сказать сумасшедшая? Какое она пыталась передать тебе послание?
— Ненавижу готовить в чужих кухнях, — заявила Маделайн. — Я никогда не могу там найти то, что мне нужно.
Джулия медленно моргнула, уставившись на Маделайн, а потом снова повернулась к Элен:
— А как отреагировал Патрик?
— Я ничего ему не рассказала, — призналась Элен. — Когда мы вернулись с гор, он отправился прямиком к себе на работу — едва забросил домой нас с Джеком. Да и нет смысла ему сообщать. Он только еще сильнее расстроится.
Она не стала делиться с подругами тем, что они с Патриком не разговаривали к тому времени, когда вернулись из поездки.
— А Джеку ты что сказала? — спросила Джулия.
— Что печенье оставила одна моя подруга. Да ему это и не было интересно.
Читать бесплатно другие книги:
