Последняя любовь гипнотизера Мориарти Лиана

Сегодня после работы я сидела в машине перед домом Патрика, пока он грузил коробки в свой пикап. Он явно до сих пор не доверяет специалистам по перевозкам домашних вещей. Я вспомнила тот день, когда сама переехала в его дом. Он настоял на том, чтобы самостоятельно перевезти мои вещи. И позвал на помощь Стинки, а я присматривала за Джеком. Мы поехали с ним на детскую площадку, дальше по этой же дороге. Там гуляла одна малышка, примерно такого же возраста, что и Джек, так что мы учились делиться. Джек был уверен, что вся площадка принадлежит ему. Та маленькая девочка думала точно так же. Они оба непрерывно кричали: «Мое! Мое!» — а мы с матерью той крохи твердили те бессмысленные вещи, которые твердят все родители: «Эй, надо делиться! Играйте мирно! Не ссорьтесь! По очереди!»

Мать той девочки вздыхала: «Как они утомляют в таком возрасте, ведь правда?» — и я с ней соглашалась; вот только я при этом ничуть не считала это утомительным, потому что у меня просто голова кружилась от счастья.

Я любила Патрика, и я любила Джека, и мы трое все вместе начинали новую жизнь.

В тот вечер мы ели пиццу и пили пиво, и даже Джеку дали кусочек пиццы. Впервые в его жизни. Патрик фотографировал. Он сказал, что это исторический момент.

Джек ужасно забавно таращил глаза, по его лицу бродило блаженное выражение, будто он просто поверить не мог, что прожил на этой земле целых три года, не зная о существовании такой невероятной вещи, что называется пиццей. Он вгрызался в нее, как бульдозер. «Да, приятель, я тебя понимаю, — сказал Патрик. — Ты погоди, вот придет время, и ты ее попробуешь с холодным пивом!»

Это я была рядом, когда твой сын впервые попробовал пиццу, Патрик. Это я учила его делиться. Меня нельзя просто стереть, выбросить из жизни. Я была там, и я по-прежнему рядом.

Сегодня Патрик выглядел не слишком счастливым, когда укладывал коробки в пикап. Он не был похож на человека, который собирается жениться и обзавестись ребенком. Если честно, вид у него был раздраженный, он казался постаревшим.

Наверное, дело в том, что он догадался: я нахожусь неподалеку, наблюдаю за ним. Мое присутствие его просто бесит, но в то же время… Нет, тут есть и нечто другое. Я ведь знаю Патрика лучше, чем кто-либо.

Когда он поставил в пикап последнюю коробку, то направился прямиком к моей машине. Я опустила стекло окна, и Патрик наклонился и сказал:

— Саския, привет.

Я была поражена. Он ведь уже так давно не произносил моего имени! А если и произносил, то орал как резаный, будто само слово «Саския» было чем-то злобным и омерзительным.

Но на этот раз он произнес мое имя совершенно нормально, словно я просто его старый друг. И на долю секунды я преисполнилась восторженной, безумной надеждой. Он от нее уходит! Он возвращается. Это снова он, прежний Патрик. Все кончилось. И мне только и нужно, что немножко подождать.

Но потом он заговорил, и я увидела, что на самом деле он взбешен куда сильнее, чем когда-либо. Патрик словно нес в руках бомбу, и потому ему приходилось двигаться и говорить очень тихо и осторожно, чтобы она не взорвалась.

— Я не желаю, чтобы ты вообще появлялась поблизости от Элен. Ты меня понимаешь? Можешь гоняться за мной, если тебе это необходимо, но ее оставь в покое! Она не сделала ничего дурного и такого не заслуживает!

Патрик превратился в рыцаря в сияющих доспехах, он защищал свою невинную деву от дракона. От меня. Драконом была я.

— Но я не…

— Та книга!

— Я просто вернула ее!

— И тот цветок! — Патрик буквально выплюнул слово «цветок», точно это была дохлая крыса.

— Патрик, мне нравится Элен.

Мне хотелось уверить его, что я не представляю для Элен никакой опасности. А цветок означал нечто вроде дружественного жеста, даже жеста извинения. Да, мне хотелось, чтобы Элен исчезла где-нибудь вдали, но я не хотела причинять ей зла.

— Не смей! — резко произнес Патрик. — Не смей даже говорить о ней! Не смей! О боже…

Он глубоко вдохнул и надул щеки, медленно выпуская воздух. Я вспомнила, как мы постоянно твердили Джеку: «Дыши глубже, дыши глубже», когда он начинал злиться, мы старались научить его справляться со своим гневом.

— Ты помнишь… — попыталась заговорить я.

— Когда все это наконец закончится?

Теперь Патрик говорил чертовски ровным, рассудительным тоном.

— Я никогда не перестану любить тебя, если ты об этом, — ответила я.

— Ты не любишь меня. Ты даже не знаешь меня толком, теперь не знаешь. Ты любишь свои воспоминания, вот и все.

— Ты ошибаешься, — возразила я.

Патрик вздохнул и сказал:

— Отлично, ты меня любишь, ну и что? Я женюсь на Элен.

— Знаю, — кивнула я. — Поздравляю, и с ребенком тоже поздравляю.

Лицо Патрика снова изменилось, он спросил:

— Откуда ты знаешь о ребенке? Нет, не говори. Не желаю знать. — Он отодвинулся от моей машины и ушел.

— А ты помнишь, как Джек впервые в жизни ел пиццу? — крикнула я ему вслед.

И тут Патрик внезапно замер, а потом обернулся и закричал во все горло:

— Да, помню! Да, у нас были счастливые моменты! Ну и что? — Он вскинул руку с растопыренными пальцами, и я увидел, что эта рука дрожит. — Это не может продолжаться! — На этот раз его голос звучал по-настоящему странно. — Это необходимо прекратить.

— Знаю, — ответила я и ощутила при этом абсолютное спокойствие. — Ты должен вернуться ко мне.

* * *

Тарелка, которую Элен швырнула в стену, была из сервиза ее бабушки. Этот сервиз бабушка получила в качестве свадебного подарка от своих родителей. Элен очень его любила. Если бы начался пожар, она бы бросилась спасать его. Она просто поверить не могла, что расколотила об стену одну из этих драгоценных, незаменимых тарелок. Да еще из-за банальной глупости! Патрик ведь не заявил ей, что у него появилась любовница. Они просто не смогли договориться насчет обычной встречи с некими людьми.

Элен никогда ничего подобного не позволяла себе прежде. Представить только, что ее увидели бы ее клиенты! Она опустилась на колени и с сожалением собрала осколки.

— Прости, бабуля! — вслух сказала Элен. — Это было действительно ужасно!

Она увидела свою бабушку — там, в ином, бестелесном мире. Бабуля наверняка и там уже хлопотала о создании какого-нибудь комитета загробного мира; она всегда была весьма ответственной в гражданском смысле особой. Бабушка опустила газету и наблюдала за Элен поверх очков. «Это уж слишком не похоже на тебя, дорогая!»

— Знаю, — сказала Элен. — Это так странно!

Зазвонил телефон. Это была ее мать.

— Я только что разбила одну из бабушкиных тарелок, — сообщила ей Элен. — Из свадебного сервиза.

— Эти тарелки всегда казались мне чем-то ужасно заплесневелым и устаревшим, — ответила Анна. — Я бы держала их под рукой на тот случай, если понадобится что-нибудь грохнуть об стену во время ссоры. Но ты-то ведь никогда не была на такое способна, правда? Наверное, когда вы с Патриком в чем-то не согласны, вы просто медитируете вместе, или распеваете мантры, или совмещаете ауры, или что-то в таком роде.

— Вообще-то, я как раз об стену ее и грохнула, — уныло произнесла Элен.

— Неужели? — Похоже, на Анну это произвело впечатление.

— Да. — Элен внезапно разозлилась на мать. — Но мы с Патриком не читаем мантры и не медитируем вместе, и я не верю в ауру, ну, не как в реальное физическое проявление, да и в любом случае никто не совмещает ауры, совмещают чакры. Если тебе хочется язвить, хотя бы используй правильную терминологию.

Последовала пауза.

— Я совсем не собиралась язвить, — заговорила Анна куда более мягким, умиротворяющим тоном. — Извини. Мне казалось, это остроумно. Знаешь, твой отец… э-э… Дэвид, он кое-что сказал вчера вечером. Сказал, что иногда я бываю чересчур резкой. Возможно, он и прав.

По совершенно непонятной причине извинение матери вызвало у Элен еще более сильный гнев.

— Надеюсь, ты не собираешься полностью меняться, чтобы угодить этому человеку! — рявкнула она. — Ты в меня это вбивала с тех пор, как мне было лет восемь, не больше! И когда Джейсон Худ захотел сидеть рядом со мной за обедом, я ему заявила, что это невозможно, потому что он подавляет мою личность! Он ответил, что не собирается никого подавлять, а потом покраснел, заплакал и убежал!

Анна хихикнула:

— Вообще-то, я никогда не говорила ничего подобного. Ты, наверное, наслушалась этих лекций насчет подавления у Мелани. Я никогда не верила, что какой бы то ни было мужчина способен подавить мою личность.

— Может, ты и права, — вздохнула Элен, хотя была уверена, что слышала все это именно от матери.

Да, иметь сразу трех матерей — серьезная проблема; они как-то сливались, перемешивались в ее воспоминаниях. Элен потерла лоб пальцем:

— Похоже, у меня голова начинает болеть. Так из-за чего ты позвонила?

— Просто я подумала, не можем ли мы перенести наш обед на другое время. Нас с Дэвидом пригласили в эти выходные на прогулку на яхте, представляешь, яхта длиной в шестьдесят футов, ты можешь в такое поверить? Какие-то его друзья из Англии находятся сейчас в Австралии. Похоже, банкиры. Очень богатые. Судя по всему, они прекрасно пережили финансовый кризис.

В обычно холодном, резковатом голосе Анны явно слышались непривычные мурлыкающие нотки откровенного удовольствия. Элен вдруг пришло в голову, что Анна всегда была предназначена именно для такой жизни. Пить шампанское на яхте, болтать с банкирами. А дальше полагалось отправиться за покупками в Париж.

— Дэвид не хотел откладывать обед, но я сказала, что ты вряд ли будешь возражать. Конечно, я не стала ему говорить, что ты уже сыта по горло всеми этими событиями.

— Все в порядке, — ответила Элен, но ей было больно.

Ее отцу сделали более интересное предложение. В конце концов, он мог встретиться с дочерью, которой никогда в жизни не видел, и в другое время. А Элен теперь не имела причин отказаться от воскресной поездки в горы и от знакомства с родителями Колин. Великолепно.

— Уверена? — спросила ее мать. — Ты вроде как расстроена. Ты не расстроена, нет? Потому что именно я предложила принять то приглашение. Понимаю, весьма легкомысленно с моей стороны, но, должна признать, это звучало уж так заманчиво. Даже слегка развратно, я бы сказала.

Честность и легкое смущение Анны придали ее тону отзвук ранимости. А ведь Анна никогда не смущалась. Сердце Элен смягчилось. Она глубоко вздохнула. Ох, да что же это такое. Ее эмоции прыгали, как зайчики на лугу.

— Все абсолютно в порядке. И на самом деле даже к лучшему. У Патрика были кое-какие планы на это воскресенье.

— Отлично! — воскликнула ее мать. — Ох, кстати, я подумала, тебе будет интересно узнать, что за последнюю неделю мне довелось разговаривать даже не с одной, а аж с тремя пациентками, которые мне сообщили, что сумели похудеть благодаря гипнозу!

— Если это действительно так, — откликнулась Элен, не слишком заинтересованная.

— Да, они, судя по всему, посещали те гипновечеринки! Но сначала ужасно разозлились. Они обожают рекламные сборища вроде таперверских вечеринок, а тут вместо пластиковых контейнеров получили сеанс гипноза! Похоже, на этих вечеринках пьют шампанское и грызут морковку. Леди определенного возраста и определенного уровня дохода теперь просто сходят с ума из-за них!

— Вот и замечательно, — сказала Элен.

Что ж, Денни повезло.

Но все-таки новость вызвала у нее легкую подавленность. Какой смысл гипнотерапевтам классического направления вроде нее придерживаться строгих правил, если молодые энергичные ребята типа Денни готовы перевернуть весь бизнес?

— Ладно, мне надо бежать, — сказала ее матушка. — Мы собираемся в театр.

— Хорошо. Передай привет Пип и Мел.

— Вообще-то, я иду с Дэвидом.

— Ох, — вздохнула Элен. — А Пип и Мел чем заняты?

— Не знаю, но мы с Дэвидом планируем посмотреть новую пьесу Уильямсона. Сегодня премьера. У нас билеты в первый ряд.

— Ну конечно, как же иначе, — пробормотала Элен.

— Прости, не поняла?

— Да я так. Передавай привет Дэвиду.

— Элен?..

— Извини. У меня просто уж очень странное настроение. Но все в порядке. Отдохните как следует.

Она повесила трубку и посмотрела на крошечные осколки разбитой тарелки, поблескивавшие на полу.

Все, что, как Элен всегда думала, может сделать ее счастливой, происходило теперь. У нее были отец и мать, которые собирались сегодня вечером вместе отправиться в театр. У нее были жених и приемный сын, и она ждала собственного ребенка. Так почему она не чувствует себя на седьмом небе? Почему она так капризна и раздражительна? Дело ведь явно не в одних гормонах, объединившихся со страхом перемен?

Она не может быть уж настолько стандартной, разве не так?

Ага! Значит, ты считаешь себя необычной?

В прихожей раздался грохот, и Элен подпрыгнула на месте. Она выбежала из кухни и увидела, что две из коробок Патрика, стоявших друг на друге, упали, и все их содержимое вывалилось огромной кучей на пол.

Старые грязные кроссовки, диски, выскочившие из своих коробок, перепутанные провода удлинителей, дорожный фен для волос, какие-то декорации для рождественского представления, сковородка, игрушечная машинка, пухлый альбом для фотографий, древний совок для мусора, монеты, квитанции… словом, барахло.

Когда она подошла, чтобы поднять упавшие коробки, то увидела, что на боку одной из них аккуратно написано рукой Патрика «Разное». Элен рассмеялась. Она думала, ее смех будет мягким, полным любви к ее пусть несовершенному, но все равно обожаемому будущему мужу, однако из горла вырвалось нечто вроде горького, неприятного лая, будто она уже много лет была замужем за Патриком и вот теперь это стало последней каплей.

Потом Элен воскликнула: «О, нет!» — потому что дно одной из коробок отвалилось и новый поток «разного» выплеснулся на ее пол.

Она уронила мягкие пыльные полосы картона и топнула ногой. Ее дом больше никогда не будет принадлежать ей. Он просто исчезнет под горами мусора. Элен яростно почесала запястье, когда щекочущее чувство гнева охватило ее, словно по всему ее телу поползли мерзкие крошечные насекомые.

Это совершенно неприемлемая реакция. Ты должна дышать, глубоко дышать. Вдох — выдох. Представь, что белый чистый свет наполняет…

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — завизжала она в пустой прихожей.

Элен огляделась по сторонам в поисках чего-нибудь такого, что могло ее отвлечь. Потом наклонилась и подняла альбом с фотографиями.

На первой фотографии она увидела невероятно молодого Патрика в белой рубашке с широкими рукавами, а на его коленях сидела светловолосая девушка в белых джинсах, заправленных в ботинки, курточке с накладными плечами, в серьгах с яркими оранжевыми перьями. Патрик и Колин. Юные возлюбленные.

Элен быстро пролистала страницы альбома.

Снимки Колин, позирующей перед камерой. Судя по всему, фотографировал Патрик. Руки в бока, надутые губки, широко открытые глаза, соблазнительная улыбка.

Когда Элен было семнадцать, она тоже носила очень похожие дерзкие серьги, но у нее никогда не доставало уверенности в себе для того, чтобы вот так позировать перед каким-нибудь парнем, который говорил бы ей: «Да, ты точно горячая штучка!»

Лучшая половина Элен твердила: «Элен! Да что с тобой происходит? Она же просто девчонка! Ей семнадцать, и она умрет молодой. Оставь ты ее в покое!»

Элен перевернула очередную страницу.

— Боже праведный… — выдохнула она, на этот раз заговорив голосом бабушки.

Теперь она смотрела на фотографии обнаженной Колин. Светлые волосы девушки прилипли к голове, как будто она только что вышла из-под душа. Без старомодной одежды и прически она утратила тот слегка глуповатый вид, который имеют люди на старых фотографиях. Здесь она выглядела просто хорошенькой восемнадцатилетней девушкой, обладающей классической красотой, с высокими скулами и большими глазами. Элен изучала каждую фотографию, чувствуя одновременно и странное волнение, и легкое отвращение. У Колин было безупречно пропорциональное тело, стройное и обладающее выпуклостями в нужных местах. Да, она вполне могла бы стать моделью.

Ничего непристойного в этих снимках не было. Они были полны невинной чувственности. Элен буквально ощущала могучую волну первой любви.

На одном великолепном снимке Колин, полностью обнаженная, лежала на узкой кровати с закрытыми глазами, и солнечный свет заливал ее лицо. Элен представила, как должен был себя чувствовать Патрик, сексуально озабоченный юнец, глядя на столь потрясающую девушку. Сама Элен была безусловно привлекательной в таком возрасте — хорошенькой, — но у нее никогда не было вот такого тела. А теперь ее кожа и вовсе начала стареть, и она понемногу полнела из-за беременности. Ее охватила совершенно неприкрытая зависть. Ей хотелось быть вот этой юной девушкой, лежать на кровати в солнечном свете, без одежды. Увы, правда в том, что Элен никогда такой не была и не могла стать.

Прекрати все это рассматривать! Это совершенно личные, тайные вещи! Ты не имеешь права! Это некрасиво, а твоя реакция — это реакция эмоционально незрелого человека! Все это не имеет значения. Каждый хранит какие-нибудь школьные фотографии, запрятанные в старые коробки. Закрой альбом, убери его подальше, чтобы Джек не смог увидеть неподходящие для его возраста фотографии покойной матери, и пойди поищи в Интернете коляску для малыша или займись расчетом налогов или еще чем-нибудь.

Элен села на пол, скрестив ноги, прямо среди груд мусора, и продолжила смотреть фотографии, и чем дольше она их рассматривала, тем сильнее испытывала странное желание поговорить с Саскией чисто по-женски, один на один.

— Как ты думаешь, он все еще любит свою жену? — спросила бы Элен. — Как тебе кажется, он уже пережил ее смерть? Как ты думаешь, у кого-то из нас действительно когда-то был шанс завоевать его?..

Она чувствовала, что Саския — единственный человек, который по-настоящему понял бы, почему Элен никак не может оторваться от этих фотографий.

Глава 15

Вам никогда не забыть вашего первого сеанса погружения в прошлое!

Флинн Холидей

— Опишите, что сейчас происходит, о чем вы сейчас думаете, — предложила Элен.

Альфред Бойл, застенчивый экономист-аналитик, который хотел научиться справляться с публичными выступлениями, сидел в зеленом кресле, демонстрируя все признаки идеального гипнотического состояния: его щеки порозовели, глаза беспокойно двигались под закрытыми веками, носки до блеска начищенных черных деловых ботинок торчали в разные стороны.

Это был их второй сеанс, и сегодня Элен возвращала экономиста в его прошлое.

После предыдущей встречи стало совершенно очевидно, что страх Альфреда перед публичными выступления представлял собой настоящую, полностью созревшую фобию. Бедняга даже говорить о таких выступлениях не мог без дрожи и заикания. И это грозило ему потерей работы. Он часто просто прикидывался больным, если должен был проводить какую-то презентацию, и кому-то приходилось его заменять.

Альфред уже рассказал о своей первой работе — в должности экономиста-стажера, когда он нес такую ерунду на какой-то незначительной презентации, что его босс добродушно перебил его: «Да забудь ты об этом!»

Теперь Альфред описывал некий разговор, случившийся в высшей школе. Ему тогда нужно было вытащить наугад билет с темой и экспромтом произнести двухминутную речь. Его темой оказалась музыка.

— Я чувствовал себя больным. — Голос Альфреда звучал иначе, словно помолодев. Он стал не таким низким. И даже то, как двигался его подбородок, напомнило Элен какого-нибудь подростка. — Мне нечего было сказать о музыке. Музыка. Что это такое в сущности? Ну, звуки и прочая ерунда? Все таращились на меня. Они считали меня идиотом. Я и есть идиот.

— Где вы ощущаете страх?

— Здесь. — Альфред прижал ладонь к желудку. — Меня сейчас вырвет. Серьезно. Меня сейчас вывернет прямо на пол в классе.

Элен встревоженно посмотрела на него и почувствовала, как усиливается ее собственная тошнота.

— Мы используем это ощущение как некий мост, — твердо произнесла она. — И мы пойдем по этому мосту к тому моменту, когда вы в самый первый раз почувствовали именно это.

Элен начинала поиск того, что называется первичным чувственным опытом.

— Когда я сосчитаю в обратном порядке от пяти до одного, вы вернетесь назад во времени. Пять — вы становитесь моложе, меньше ростом; четыре — вы следуете за искомым чувством; три — вы уже почти нашли его; два… один. — Элен наклонилась вперед и осторожно постучала Альфреда по лбу кончиками ногтей. — Вы нашли это.

Она выждала около секунды.

— Где вы сейчас? — спросила она.

— В детском саду, — ответил Альфред.

При звуке его голоса Элен пробрало леденящей дрожью. Ее так и не перестало изумлять то, что происходило в подобные моменты. Перед ней сидел мужчина пятидесяти двух лет от роду, но она разговаривала с маленьким ребенком…

— Сколько тебе лет?

Альфред поднял руку, растопырил пальцы и поджал большой.

— Четыре? — уточнила Элен.

Альфред застенчиво кивнул.

— И что сейчас происходит?

— Сейчас время отдыха, но Пэм плачет в углу для чтения. Ей почему-то очень грустно. Я думаю, что нужно ее немного развеселить, сделать подарок.

— О, замечательная идея. И что за подарок?

— Моя улитка.

О боже! Это наверняка добром не закончится.

— Твоя улитка?

— Ну да, я нашел ее сегодня утром на дорожке и положил в карман. Она просто огромная. И знаешь что? — Лицо Альфреда светится мальчишеским энтузиазмом. — У нее волосатая раковинка! Я раньше никогда не видел волосатых улиток!

— И что ты делаешь прямо сейчас?

— Я говорю: «Пэм, посмотри, это тебе!»

— А что делает Пэм?

По выражению ужаса и потрясения на лице Альфреда сразу становится понятно, что улитка успеха не имела.

— Она кричит и отталкивает меня.

«Ох, Пэм, что ты натворила», — думает Элен.

— Я падаю назад, на книжную полку, и она валится на пол, вместе со всеми теми пасхальными яйцами, которые мы раскрашивали утром! Мисс Борк кричит так, будто вокруг пожар, а я не могу найти улитку, и все на меня смотрят.

Ботинки Альфреда колотятся о пол.

— Мисс Борк бьет меня по ногам!

«Вот ведь сука», — думает Элен.

Слезы четырехлетнего мальчишки потоком льются по немолодому лицу, лицу, которому уже пятьдесят два года.

— Теперь я должен встать перед всеми и попросить прощения у Пэм, попросить прощения у всей группы за то, что разбил пасхальные яйца, и все на меня уставились, как будто я… как будто я какой-нибудь грабитель банков.

Элен хочется отправиться прямиком в 1963 год, увести Альфреда из детского сада и купить ему мороженого. Но сделать это может только один человек на всем свете. Она повысила голос:

— А поговорить я хочу теперь со взрослым Альфредом. Вы здесь?

Альфред выпрямился. Он негромко откашлялся и вскинул голову. Его голос снова зазвучал низко.

— Да.

— Хорошо. Альфред, я хочу, чтобы вы вернулись и посмотрели на себя четырехлетнего глазами взрослого человека. Я буду считать в обратном порядке от пяти до одного. Пять, четыре, три, два, один… Вернитесь!

Альфред повел головой.

— Вы здесь?

— Да.

— Вы видите четырехлетнего Альфреда?

— Да.

— Что бы вы хотели ему сказать?

— Все в порядке, дружок. Девочки просто не любят улиток. Они все вот такие странные. А ты ведь только хотел ей помочь. Так что ты ни в чем не виноват.

Элен бросила взгляд на наручные часы. Сеанс затянулся сверх положенного времени, а следующей должна быть Мэри-Бет Макмастерс, конечно, при условии, что она вообще явится. Пора было завершать дело с несколькими положительными внушениями.

Перед мысленным взором Элен возникло унылое лицо Мэри-Бет. Элен задумчиво посмотрела на Альфреда Бойла.

Мэри-Бет тоже одинока.

«Одинокий, одинокая» — вот что они оба сразу же ответили, когда Элен спросила о семейном положении, заполняя их первые анкеты, и произнесли это с одинаковой интонацией безропотного смирения в голосе.

Они примерно одного возраста. Правда, Элен не видела между ними еще чего-то общего, но ведь разве кто-нибудь в силах вообще предсказать ту магическую комбинацию личных качеств, событий прошлого и некоей особой биохимии, которая заставляет людей полюбить друг друга?

Так почему бы не дать им едва заметный толчок? Наилегчайший щелчок ее пальцев мог бы заставить их покатиться навстречу друг другу, подобно двум мраморным шарикам. Разве тут может быть что-то дурное, какой-то вред?

Когда Альфред кивнул, давая знать, что готов, Элен сказала:

— Вы уже достаточно долго держали в себе эти чувства четырехлетнего Альфреда. Пришла пора переписать историю. В следующий раз, когда вы столкнетесь с женщиной, которая выглядит грустной, вы почувствуете сильное желание сказать ей что-нибудь приятное… — Элен сделала паузу. Даже если предположить, что грустной женщиной, которую увидит Альфред, окажется Мэри-Бет, как она откликнется? Скорее всего, не так, как четырехлетняя Пэм, но все-таки это же Мэри-Бет. Элен не имела ни малейшего представления о том, как она отреагирует. Может, идея была безумной? — И независимо от того, как она ответит вам, вы будете довольны собой. Вообще-то, вы даже будете очень, очень довольны собой.

Элен замялась. Насколько далеко она готова зайти в этом?

Ох, да пошло оно все к черту!

— Вы даже можете вдруг обнаружить, что просите ее о встрече. И вы будете говорить отчетливо и уверенно и будете смотреть ей прямо в глаза, а если четырехлетний малыш Альфред попытается встать поперек дороги, взрослый Альфред с этим справится. Вы пригласите эту женщину выпить. Прямо этим вечером, если она свободна. Может быть, в отель «Мэнли уарф». Вы сможете устроиться там за столиком с видом… — Стоп, это уж она слишком далеко залетела. Элен поспешила закончить: — И даже если эта женщина вам откажет, вы преисполнитесь оптимизма, и уверенности, и положительных эмоций, потому что значение имеет лишь то, что вы сделали этот шаг. Кивните, если вы меня поняли.

Альфред коротко кивнул. Его голова упала на грудь. Он был похож на пьяного, который соглашается с предложением вызвать ему такси.

Ну и ладно, подумала Элен. Чему быть, того не миновать.

Элен вывела Бойла из транса.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она и подала ему стакан воды.

Альфред жадно осушил его. Потом поставил пустой стакан на стол и усмехнулся, посмотрев на Элен. У него оказалась очень приятная улыбка.

— Думаю, неплохо. — Он покачал головой и хихикнул. — Ну да, я всегда был вот таким удачливым с леди. Ясно же, что всем девушкам только и хочется что волосатых улиток. За все эти годы я ни разу об этом не подумал.

— Ну, какой-нибудь девчонке-сорванцу вполне может понравиться улитка, — сказала Элен.

— Но вы же не станете утверждать, что именно это привело к моим проблемам с публичными выступлениями, нет? — спросил Альфред.

— Я пока вообще ничего не утверждаю. — Элен сложила руки на коленях и улыбнулась ему.

— Просто…

— Что?

— Ну, это как-то уж очень тривиально. Даже вызывает растерянность. Это совсем не похоже на то, как если бы мы обнаружили, что в прошлой жизни я был… ну, не знаю… замурован египетскими жрецами в каменную стену за то, что уж очень скучно говорил.

— Египетскими жрецами?

— Не знаю. Я ведь не историк, а экономист. Да и в любом случае я не верю в прошлые жизни.

Замечательно. Вот как раз это у них с Мэри-Бет общее. Они могли бы поболтать о своем неверии в прошлые рождения. Возможно даже, они оба когда-то были возлюбленными-скептиками в Древнем Риме.

— Или я на самом деле подавил какие-то по-настоящему тяжелые, травмирующие воспоминания детства, — задумчиво произнес Альфред.

Элен всегда было интересно наблюдать за тем, как многие ее клиенты, у которых за спиной было безупречно счастливое детство, страстно желали найти в нем что-нибудь ужасное.

— Самый обычный, тривиальный, на наш взгляд, инцидент для ребенка может оказаться травмой, — сказала она. — И ваше подсознание хранит такие воспоминания. И именно этим мы займемся во время следующего сеанса. Мы постараемся перепрограммировать ваше подсознание. Альфред, вы будете просто изумлены тем, какую уверенность в себе вы испытаете после этого.

Произнеся эту воодушевляющую речь, Элен наклонилась и посмотрела прямо в глаза Альфреду. Она давно знала, что сразу после выхода из транса ее клиенты какое-то время остаются еще весьма внушаемыми. И это давало ей отличную возможность усилить воздействие сеанса некими внушениями в состоянии бодрствования.

Элен снова посмотрела на часы. Ну же, Мэри-Бет! Не отменяй сегодняшнюю встречу! Вполне возможно, что здесь тебя поджидает сама судьба.

Она выписала Альфреду квитанцию, и когда они медленно спускались по лестнице, зазвонил дверной звонок.

Есть!

— Ох! Это, должно быть, мой следующий клиент, — бодро произнесла Элен, как будто появление клиента что-то вроде волшебного сюрприза.

— А… это… хорошо. — Альфред, наверное, тут же прикинул уровень дохода Элен.

Элен открыла дверь. За ней возникло кислое, неулыбчивое лицо Мэри-Бет. Альфред вежливо отступил назад, чтобы дать женщине войти.

— Мэри-Бет, привет! — весело пропела Элен.

Мэри-Бет бросила на нее подозрительный взгляд:

Страницы: «« « ... 910111213141516 » ... »»