Последняя любовь гипнотизера Мориарти Лиана

— Осторожнее!

Джек сел, одной рукой держа другую. Лицо у него было смертельно бледным.

— Мне кажется, я ее сломал, — произнес он спокойным, уверенным тоном, повернул голову — и его вырвало.

Элен и Патрик уже стояли на коленях по обе стороны от него.

— Ох, милый, — пробормотала Элен.

Она подняла рукав пижамы мальчика и увидела, что рука у него уже начинает опухать.

— С тобой все в порядке, дружок, — весьма неубедительно произнес Патрик. Он выглядел так, словно готов был вот-вот потерять сознание.

Джек поднял голову и провел ладонью по губам, вытирая их. И посмотрел на отца и Элен полными слез растерянными глазами.

— Что случилось? Я не понимаю. Почему здесь Саския?

— Не думай об этом. — Патрик потянулся к Джеку, явно желая поднять его. — Я сейчас отвезу тебя в больницу.

— Нет, ты не должен его передвигать! — предостерегла Элен. — У него может быть травмирован позвоночник или ушиблена голова. Пусть просто ляжет и не шевелит этой рукой. Я вызову «скорую». Дай-ка я проверю Саскию.

— Забудь о Саскии! — прошипел Патрик.

— Почему она здесь? — снова спросил Джек. Его глаза еще сильнее расширились, когда он увидел ее на полу. — С ней все в порядке?

— Да забудь ты о ней! — воскликнул Патрик.

— Нет! — закричал Джек.

Его голос прозвучал неожиданно громко в тихом доме.

Патрик побледнел:

— Все в порядке, приятель…

Сын отшатнулся от него:

— Ты не можешь просто забыть о ней! Перестань так говорить! Это ведь потому, что тебе она не нравится! Это нечестно!

— Все будет в порядке, — как можно более мягко произнес Патрик.

— Посмотри, что с ней!

Лицо Джека из бледного стало ярко-красным. Его маленькая грудь тяжело вздымалась, а глаза сверкали яростью.

Элен в изумлении уставилась на мальчика. Она никогда не видела, чтобы такие маленькие дети испытывали столь взрослые чувства.

— Джек, я уверена, с ней все в порядке. Но я проверю.

* * *

Есть во всей этой истории моменты, которые, думаю, мне никогда не забыть, и есть такие, которые, похоже, мне никогда не вспомнить.

Например, я не помню, как вызывала такси, но помню, что вышла из машины перед домом Элен и расплатилась с водителем. Я дала ему десять долларов на чай, и мы немножко поболтали о ветре. Он буквально завывал. Помню, как раскачивались во все стороны деревья, словно женщины, рыдающие над своими мертвыми детьми.

Я чувствовала себя подвыпившей и необузданной: мое внутреннее нечто превратилось в лесную дикарку. Помню, как прикоснулась к собственным волосам и поняла, что они мокрые, и меня это смутило, потому что дождя не было. Должно быть, я вызвала такси, едва выйдя из душа.

По крайней мере, я не села за руль, будучи пьяной. Некая рассудительная часть меня сообразила, что лучше вызвать такси.

Не помню, почему решила отправиться к дому Элен, но могу догадаться о ходе собственных мыслей. Видимо, я стояла под душем и воображала, как в это самое время Элен и Патрик готовятся ко сну, как обсуждают прошедший день и как это волнующе — впервые увидеть своего ребенка, и я могла подумать так: «Хотелось бы мне на них взглянуть».

А дальше в моей голове мог родиться следующий вопрос: «А почему бы и не поехать туда прямо сейчас?»

Возможно, меня просто охватило неодолимое желание рассказать кое-что Патрику: например, что я его люблю или ненавижу, что я поняла или чего никогда не понимала, или что наконец отпускаю его, вот и все, и никогда больше не подойду к нему близко, или что никогда его не отпущу, что буду любить его всю оставшуюся жизнь.

Кто знает?

Следующее, что помню: как стою около их кровати.

Патрик лежал на спине, открыв рот, и храпел, как всегда. Звук его храпа все нарастал и нарастал, пока не становился настолько громким, что Патрик просыпался и затихал, а секунды спустя все начиналось сначала. Элен спала на боку, сложив ладони на молитвенный лад, — именно так она и должна спать. Хотя и она тоже похрапывала, только тихонько, куда более сдержанно, чем Патрик. Их храп звучал просто комично, точно они пытались сыграть какую-то мелодию, но постоянно сбивались, и им приходилось начинать сначала.

Я даже не ощутила зависти, или гнева, или боли. Меня переполняли самые дружеские чувства к ним. Думаю, это из-за храпа. И как же меня потрясла их реакция, когда они вдруг проснулись. На их лицах был страх! Хотелось сказать: «Да нет же, нет, успокойтесь, это всего лишь я!»

Но Патрик словно увидел какого-то опасного дикого хищника. Будто над ними навис медведь гризли. Но ведь это была я! Всего лишь я. Саския! Я даже таракана ни разу в жизни не убила. И он прекрасно это знал.

А потом Элен завизжала из-за чего-то, что было в моей руке, и я посмотрела вниз и увидела, что держу ультразвуковой снимок их малыша, хотя совершенно не помнила, чтобы где-то брала его или смотрела на него.

Элен вела себя так, словно я похищала ее ребенка.

Но строго говоря, это она украла моего ребенка! Я могла бы забеременеть от Патрика, если бы мы продолжали стараться. Просто должна была забеременеть.

Всем этим шумом они разбудили Джека. Я услышала его крик. И тут мне захотелось, чтобы все угомонились. Хотелось, чтобы они поняли: нет никакой причины для волнений.

Это похоже на ночной кошмар, когда вы внезапно осознаете, что стоите в голом виде посреди огромного торгового центра. Негромкий голос в моей голове произнес: «Саския, ты зашла слишком далеко. Что бы подумала мама?»

Маме не понравилось бы то, что я огорчаю Джека.

Никто не желал успокаиваться. Патрик отказывался слушать меня. Он меня толкал, сильно толкал. Я заметила, что все вдруг приобретает цвет сепии, как на старых фотографиях. От этого еще больше усилилось ощущение кошмарного сна, сюрреалистичности.

Помню, как Джек бежал по коридору в пижаме, с огромными глазами и открытым от ужаса ртом. И тот же внутренний голос сказал: «В этом виновата ты, Саския».

А потом мы каким-то образом падаем вместе. И я пытаюсь поддержать Джека, не дать ему ушибиться. Это было ужасно.

И это последнее, что я помню до того, как очнулась в госпитале и почувствовала самую нестерпимую боль, разрывавшую нижнюю часть моего тела, будто кто-то бросал на меня кирпичи с огромной высоты, и я увидела Элен, стоявшую у больничного окна спиной ко мне. Должно быть, я издала какой-то звук, потому что она обернулась и улыбнулась мне. Она совсем не казалась испуганной. Элен улыбалась мне, словно я была самым обычным человеком, а не медведем гризли.

— Это была ужасная пыльная буря, — произнесла она.

* * *

Именно это первым пришло ей в голову.

— Весь Сидней покрыт пылью. Все и вправду выглядит весьма апокалиптично. Нечего и удивляться тому, что Джек решил, что это конец света. Я и сама подумала, что случился ядерный взрыв.

Саския тупо таращилась на нее, будто Элен говорила на каком-то иностранном языке.

— Наверняка эту бурю было видно из космоса. — Элен глубоко вздохнула и села на стул около кровати Саскии. — Потому-то и «скорая» так задержалась утром. Город погрузился в хаос.

Глаза Саскии медленно скользнули по белому больничному одеялу, прикрывавшему ее тело.

— У тебя треснула тазовая кость, — пояснила Элен. — И раздроблена правая лодыжка. Лодыжку должны прооперировать, но врачи думают, что трещина в тазовой кости сама заживет. Если тебе нужны болеутоляющие, можешь нажать вон ту кнопку.

Последовало молчание.

Их взгляды встретились. Это казалось невероятно странным, словно между ними возникла непонятная связь, куда более близкая, чем связь между сексуальными партнерами.

— Я не знаю, помнишь ли ты то, что случилось… — начала Элен.

— Джек, — отчетливо произнесла Саския.

— Он сломал руку. Но в остальном он в порядке.

— Это я виновата. — Лицо Саскии исказилось.

— Ну… — Элен опустила голову. — Да.

* * *

Когда Джек только начинал ходить, он постоянно ушибался. Стукался головой о кофейный столик или локтем о дверной косяк. Едва проходил один синяк, Джек тут же зарабатывал следующий. В такие моменты я могла находиться в другом конце дома и вдруг слышала удар, затем миг тишины, а потом болезненный крик, разрывавший мне сердце. И я думала: «Ох, только не снова».

Как-то Патрик заигрался с Джеком, хотя мальчику уже пора было спать, и я поспешила сказать: «Все, достаточно на сегодня», потому что знала: Джек переутомится и скоро снова сам себе навредит. Конечно же, Джек почти сразу начал визжать и плеваться кровью, потому что ударился обо что-то подбородком и прикусил язык, а я ужасно обозлилась на Патрика.

Я, наверное, тысячу раз повторяла: «Поосторожнее!»

И вот теперь Джек из-за меня сломал руку. Не было смысла отрицать вину. Невозможно изменить события прошлого вечера и сделать так, чтобы ответственность пала на кого-то другого.

Элен сидела рядом, неотрывно глядя на меня. Под глазами у нее залегли серые тени, губы побледнели. Никакой косметики. Спутанные волосы. Такое простое лицо. Даже заурядное. Вот только было в ней что-то невероятно чистое. Смотреть на нее было все равно что смотреть на нечто естественное, природное, настоящее.

Я стала причиной того, что Джек сломал руку.

Прямо передо мной будто кто-то поставил некий экран, на котором шла запись всего того, что я сделала за последние три года: каждое сообщение на телефон Патрика, каждый звонок, каждое письмо, которое, как я прекрасно знала, Патрик не прочитал, и все это подводило к последнему, окрашенному сепией моменту, когда Джек и я падаем с лестницы.

Я закрыла глаза, пытаясь спрятаться от гадкого фильма, но продолжала видеть его. Он шел беспрерывно и безжалостно.

От стыда перехватило горло.

— Дыши! — сказала Элен. — Сосредоточься на своем дыхании. Вдохни, выдохни. Вдохни, выдохни… — Звук ее голоса походил на некую старую знакомую мелодию. Он сразу вернул меня в маленькую стеклянную комнату с видом на океан. Я жадно прислушивалась, как будто ее голос был чистым кислородом. — Только и всего. Вдохни. Выдохни.

Я открыла глаза и увидела, что Элен наклонилась надо мной, что между ее лицом и моим осталось всего несколько дюймов. Она взяла мою руку. Ее руки оказались холодными. У моей мамы всегда были холодные руки. «Холодные руки, теплое сердце», — повторяла она.

— Ты когда-нибудь слышала выражение «дойти до предела»? — спросила Элен. Она не ждала от меня ответа. Я заметила, что ее голос слегка изменился. Гипнотизерша теперь говорила «профессиональным» тоном. — Это то, что случается с наркоманами, когда они наконец ломаются во всех отношениях: физически, духовно, эмоционально. Думаю, нечто похожее и с тобой сейчас происходит. И… я не знаю, но, наверное, ты ужасно себя чувствуешь. И для тебя это похоже на конец света.

У меня в груди что-то яростно затрепыхалось, как птица в силках.

Элен тем временем продолжала:

— Но это к лучшему, это как раз хорошо, это на самом деле даже замечательно, потому что это поворотная точка. Начало исцеления. Начало возвращения тебя к жизни. Думаю, ты уже пыталась остановиться, ведь так? — И снова она не стала ждать от меня ответа. — Но на этот раз все получится. Прежде всего, тебе достаточно долго придется сидеть на месте. Доктора сказали мне, что ты не сможешь ходить недель шесть-восемь, а потом еще и будешь пользоваться костылями. — (Я совершенно не отреагировала на ее слова. Мое будущее меня не интересовало. Оно не имело значения.) — А в течение этого времени тебя будут консультировать, — уверенно и радостно продолжила Элен, словно мы обсуждали с ней план совместного отдыха. — Так что скучать тебе будет некогда. — Она немного помолчала. — А потом, когда ты снова встанешь на ноги, полагаю, тебе следует переехать. — Элен улыбнулась. — Наверное, с моей стороны это немножко эгоистично, но… ну, мне кажется, я вправе быть эгоистичной. Думаю, тебе необходимо уехать подальше от Сиднея. Чтобы тебя ничто не искушало. — Ее пальцы сжались на моей руке. — Полагаю, Патрик наконец-то получит в суде запретительный ордер. Так что по закону ты просто не сможешь к нам приблизиться. Он это сделает обязательно, но мне самой нужно твое обещание, чтобы ты пообещала прямо сейчас, только и всего. Пообещала, что прошлая ночь была концом, что сегодняшний день — это начало. Конец твоей старой жизни и начало твоей новой жизни. Ты можешь мне это пообещать?

Я почувствовала, как моя голова дернулась вверх и вниз, как будто я была марионеткой, а Элен дергала меня за веревочки.

— Обещаю, — произнесла я.

Элен похлопала меня по руке:

— Вот и хорошо.

Меня вновь пронзила боль, она вцепилась и принялась яростно сжимать нижнюю часть моего тела, и это ощущалось как нечто очень личное, словно кто-то делал это намеренно. Я попыталась не сопротивляться этой боли, принять ее как наказание, но, честно говоря, она оказалась уж слишком сильной.

— Попроси сделать тебе укол, — сказала Элен.

Она вложила в мою руку нечто вроде телевизионного пульта. Я нажала на кнопку. Несколько секунд спустя меня охватило ощущение пушистого тепла, словно по моим ногам поползли мягкие иголки, и боль утихла.

— Почему ты здесь? Почему так добра ко мне? — спросила я.

Мне казалось, у меня во рту полным-полно камешков, словно я очень долгое время вообще не разговаривала.

Элен собралась что-то сказать, но передумала, видимо решив, что говорить нужно о другом.

— На самом деле я и сама не знаю. Ты меня напугала, но в то же время и заинтересовала. Мне все это показалось до странности ценным. Твоя слежка сделала мою жизнь интереснее. — Она покачала головой. — Я даже привязалась к тебе.

— Ты должна меня ненавидеть. — Мой голос показался мне самой совсем незнакомым: я говорила невнятно, как жертва инсульта. — Патрик меня ненавидит.

— У меня нет такой эмоциональной связи с тобой, как у Патрика: он ненавидит тебя, потому что когда-то любил.

— Как мило, что ты это говоришь, — пробормотала я.

У меня потекло из носа. Я попыталась вытереть его тыльной стороной ладони — и обнаружила, что в мою вену воткнута игла капельницы.

Я шумно шмыгнула. Мне было наплевать. У меня все равно не осталось достоинства, так что терять нечего.

— Я совсем не такая уж милая. Когда увидела у тебя в руках мой снимок УЗИ, мне захотелось убить тебя. Оказалось, что и у меня есть свои пределы. Не хочу, чтобы ты оказалась рядом с моим ребенком.

Во взгляде Элен сверкнула сталь.

«Мне очень жаль», — едва не сорвалось с языка, но эти слова показались мне оскорбительно неуместными. И я сказала:

— Патрику повезло, что он нашел тебя.

И тут мне пришло в голову, что я ведь могла и в самом деле подразумевать это некоей отдаленной, более щедрой частью собственного сознания. Я могла бы даже порадоваться за него.

Лицо Элен едва заметно, почти неуловимо изменилось.

— Он до сих пор любит свою первую жену.

— Да, конечно, — согласилась я и почувствовала, как все вокруг начало расплываться. — Он все еще любит Колин. Первая любовь и все такое, но, если уж на то пошло, она ведь умерла. Я всегда знала, что любила его сильнее, чем он любил меня, но мне на это было наплевать, я просто очень сильно его любила.

Огромная волна усталости подхватила меня и понесла куда-то далеко-далеко.

— Это я знаю. — Элен встала, поправила мое одеяло, словно милая матушка. — Ты его любила. И ты любила Джека.

На мгновение ко мне вроде бы вернулась ясность ума, и я сказала:

— Ты что, загипнотизировала меня?

Элен улыбнулась:

— Я пыталась тебя разгипнотизировать.

И тут я снова поплыла куда-то, но услышала, как она говорит:

— Пришло время идти дальше, Саския, и оставить позади все эти воспоминания о Патрике и Джеке. Это не значит, что ничего не было, или что Патрик не любил тебя, или что ты не была замечательной матерью Джеку. Я знаю, что ты именно такой и была. И нельзя сказать, что Патрик не причинил тебе страшную боль. Но пришла пора закрыть эту дверь. Вообрази настоящую дверь. Огромную, тяжелую деревянную дверь со старомодным золоченым замком. А теперь захлопни ее. Бах! Запри замок. Выброси ключ. Все закрыто, заперто, Саския. Завершено навеки.

Когда я снова проснулась, в комнате было пусто, а визит гипнотизерши казался каким-то сном.

Глава 23

Милый! Дари мне шоколадки каждый день!

Филиппа, крестная мать Элен

Даже суфражистки не стремятся так жадно обрести право голоса, как вы, девушки, стремитесь к мужчинам.

Мелани, крестная мать Элен

О боже, какую несусветную чушь она несла: запри дверь, запри навсегда!

Черт побери, ведь эта женщина вломилась в их дом прямо посреди ночи и смотрела, как они спят! Она, скорее всего, страдает шизофренией, или психопатией, или кто знает чем еще. Саския наверняка нуждается в медикаментозном лечении вместе с непрерывной психиатрической терапией. И мягкие и наивные попытки Элен — примерно то же самое, что витамины в том случае, когда необходимо срочное хирургическое вмешательство.

К тому же запертая дверь — не совсем правильная метафора. Человек не в силах захлопнуть дверь перед своими воспоминаниями. Это не поможет. Куда лучше было бы использовать какой-нибудь образ, связанный с водой. Ну, очисти себя, соверши омовение. Что-то в этом роде.

Элен широко зевнула, даже не трудясь прикрыть рот ладонью. Она ехала домой из госпиталя. На дороге было совсем не так много машин, как обычно; из-за пылевой бури многие остались дома. Все еще дул сильный ветер, хотя уже и не такой бешеный, как ночью. Все выглядело ужасно грязным.

Машина проехала мимо пустого уличного кафе. Элен увидела женщину с медицинской маской на лице, та подметала между столиками. Мамаша выскочила из машины, неся на руках малыша, голова которого была закутана в простыню, как у одного из детей Майкла Джексона. Потом мимо пробежал трусцой молодой человек в шортах и футболке. Он словно выскочил из другого дня, солнечного, с голубым небом, чистого и совершенно обычного.

Зачем ты вообще с ней разговаривала? — могло изумиться большинство людей. — Ты, должно быть, еще более сумасшедшая, чем она! А ты принесла ей цветы и шоколад? Или открытку с пожеланием скорейшего выздоровления?

Элен глянула на наручные часы. Был уже полдень. Она мысленно вернулась к сегодняшнему утру: казалось, что с тех пор прошло уже несколько дней, а не несколько часов.

Когда стало ясно, что Джек не слишком сильно пострадал и его вполне можно переносить, Патрик решил сам отвезти его в больницу. Сидеть и ждать, когда приедет «скорая», Патрик был не в состоянии. Ему требовалось двигаться, действовать, и, что важнее всего, ему необходимо было оказаться как можно дальше от Саскии.

Элен буквально ощущала жар кипевшей в Патрике ярости, этот жар исходил от его тела, как при тяжелой лихорадке. Она предложила остаться дома и дождаться парамедиков для Саскии.

— Ты не можешь оставаться с ней, — заявил Патрик.

Но Элен напомнила ему, что Саския почти без сознания — она тяжело дышала и явно испытывала сильнейшую боль, — так что ни для кого не может представлять опасности, и, кроме того, вряд ли они могут оставить ее в доме одну, прикрепив к дверям записку для парамедиков.

Патрик находился не в том состоянии, чтобы воспринимать хотя бы намек на шутку такого рода. Ладно, решил он, давай тогда позвоним в полицию и передадим Саскию им.

Но Элен убедила его сосредоточиться на Джеке.

Когда прибыла «скорая», парамедики сообщили Элен, что отвезут Саскию в госпиталь «Мона-Вэйл», что самой Элен незачем тратить время и ехать туда за ними и что та в надежных руках. Похоже, они считали само собой разумеющимся, что Элен захочет отправиться вместе с пострадавшей. Она просто оделась и поехала в госпиталь, где просидела несколько часов в переполненной комнате ожидания, читая потрепанные журналы и не понимая при этом ни слова, а вокруг толпилось множество астматиков, у которых начались тяжелые приступы из-за пылевой бури.

Наконец медсестра сказала, что Элен может зайти к Саскии на несколько минут.

За это время Элен уже успела поговорить с Патриком по мобильнику. Он отвез Джека в частную больницу в Мэнли, и теперь они ожидали, когда мальчику сделают рентген руки. Патрик ничего не спросил о Саскии, и он явно предполагал, что Элен дома, потому что посоветовал попытаться хоть немножко поспать.

Как бы он отреагировал, если бы узнал, что на самом деле Элен находилась в тот момент в госпитале и что она разговаривала с Саскией? Может, счел бы это предательством? А было ли это предательством?

Суть в том, что разговор с Саскией ощущался Элен не просто как нечто правильное, это было нечто совершенно необходимое для них обеих.

Элен думала об отчаянии, написанном на лице Саскии, лежавшей на узкой больничной кровати. Она походила на человека, который только что потерял абсолютно все в природной катастрофе, на того, кому приходилось осознать тот факт, что вся картина его прежней жизни рухнула.

Неужели она действительно дошла до последней точки? Или, может быть, то отчаяние, которое видела Элен, было всего лишь отражением физической боли? Медсестра говорила, что пострадавшая испытывает очень сильную боль. Может, как только Саския встанет на ноги, она снова вернется к прежнему?

Зазвонил телефон Элен, лежавший рядом на пассажирском сиденье, и она увидела, что звонит Патрик. Должно быть, он уже вернулся домой вместе с Джеком и гадал, куда подевалась Элен. Но ей оставалось ехать до дома всего несколько минут, так что она не стала отвечать.

Можно было не сомневаться: все ночные события должны и для Патрика стать поворотной точкой. Теперь, когда пострадал Джек, он наверняка захочет, чтобы в дело вмешалась полиция. Если же Элен попытается объяснить ему, что Саския тоже дошла до критической точки, он, пожалуй, ей и не поверит. Элен отлично помнила, как он выбирался из постели в зловещем оранжевом свете и как его лицо исказилось от страха и бешенства.

Если же Элен ошибается, если Саския продолжит преследовать их, тогда ненависть Патрика к ней постепенно может разрушить его. Это словно кислота, разъедавшая его изнутри. Элен чувствовала, что ненависть уже меняет его личность в худшую сторону. Бльшую часть времени все дурное скрывалось за тем, что Патрик предпочитал демонстрировать миру: он выглядел добродушно-веселым, уверенным в себе австралийским парнем. Но в течение последних месяцев, когда Элен лучше его узнала, узнала его по-настоящему — ведь они миновали стадию первоначальной слепой влюбленности, — она увидела острые углы. Горечь. Недоверчивость. Тревога. И к тому же Патрик пережил трагедию еще до того, как вообще познакомился с Саскией.

Элен пыталась представить, каким бы человеком стал Патрик, если бы Колин выжила. Наверное, после Джека у них появились бы и другие дети. Патрик стал бы типичным папашей, интересовался школьными делами, предоставляя решение домашних проблем жене. Превратился бы в простого, милого человека. Счастливейшего человека.

А крошечный малыш, который вчера помахал им ручкой, никогда бы не получил жизни.

Ну, как бы то ни было, все это глупые и бессмысленные размышления.

Элен снова зевнула. Она не только устала до полного изнеможения, но и умирала от голода: это был назойливый, жадный голод, какой она не испытывала до беременности. Ей хотелось, добравшись домой, сразу залезть в постель с огромной тарелкой тостов и чашкой чая, а потом закутаться в одеяло и спать, спать без снов. Она бы сказала Патрику, что слишком устала для разговоров, слишком устала, чтобы говорить о чем бы то ни было — о прошлом, о будущем, о настоящем.

Он не…

«Не думай об этом!» — резко приказала себе Элен.

Но это оказалось бесполезно, потому что где-то в глубине души Элен прекрасно понимала: ни о чем другом она и не думала с прошедшей ночи, несмотря на все, что случилось. И это еще больше усиливало кошмар последних часов.

Он не любит меня так, как любил Колин. Он сомневается. Смотрит на меня, думает о ней и видит, что все это — «не то же самое». Патрик никогда не полюбит другую женщину так же, как любил Колин.

Элен медленно и тщательно исследовала собственные чувства, будто осторожно снимала повязку, чтобы рассмотреть огнестрельную рану.

Болела ли она?

Да, еще как.

Элен подумала о том, что Саския принимала все как неизбежность: да, Патрик всегда будет любить Колин, как никого другого. И тут Элен с абсолютной ясностью поняла: «Я не люблю Патрика так, как любит его Саския».

Саскию совершенно не беспокоило то, что она любила Патрика намного сильнее, чем он любил ее, а вот для Элен это имело значение. Если она предлагала кому-то частицу своего сердца, ей хотелось получить взамен точно такой же кусочек. Вообще-то, она даже предпочла бы кусочек побольше.

Что ей действительно нужно, так это чтобы ею восхищались. Она носит в себе ребенка, а потому достойна преклонения.

Но это уж слишком по-детски, разве не так?

Во все времена женщины обзаводятся детьми без поддержки восторженных партнеров. А у Элен есть любящий партнер. Этого должно быть достаточно. Ей повезло! Ее собственная мать растила дитя вообще без мужчины.

Элен повезло. Ей досталось больше, чем просто любовь. Но на самом деле, наверное, в этом и крылась проблема. Элен испорчена избытком восхищения.

Ей бы следовало забыть то, что Патрик сказал о Колин. Ей бы вообще об этом не думать, и не рассказывать подругам, и, уж конечно, не намекать об этом самому Патрику.

Да, это может оказаться довольно трудно, но было бы абсолютно правильно.

Позади раздался вежливый сигнал клаксона, и Элен осознала наконец, что светофор на перекрестке, перед которым она остановилась, давно уже поменял свет на зеленый, а она все сидела, чувствуя себя ужасно благородной и добродетельной. Элен вскинула руку в жесте извинения и нажала на газ.

«Ты везучая», — напомнила она себе.

* * *

— Вам понадобится поддержка в ближайшую пару месяцев, — закончил мой доктор.

Он выглядел очень молодым, у него были розовые, по-детски гладкие щеки.

Наверное, я старею.

Я вспомнила, что мама, когда лежала в больнице, никак не могла смириться с молодостью ее врачей. «Меня постоянно смех разбирает, — шепнула она мне как-то. — Они разговаривают так серьезно, а мне кажутся детишками, которые играют в переодевание!»

Однако детишки хорошо знали, о чем говорили. «Пожалуй, ей удастся прожить до Рождества, — сказал мне один из них. — Но не намного дольше».

Когда она умерла, меня рядом не оказалось — пришлось вернуться домой, потому что Джек начал ходить в школу. Забавно, я считала это своим домом.

Мой врач подтвердил то, что уже сказала Элен. Треснувшая тазовая кость. Раздробленная лодыжка. На следующий день назначили операцию. Мне предстояло провести в постели не меньше шести недель.

Мне хотелось знать, как долго бдет заживать рука Джека.

— У меня нет родных.

Не знаю, почему я это сказала. Может быть, думала, он пропишет мне какую-нибудь родню.

— Ну, вам придется положиться на ваших друзей. Я заметил, у вас уже была посетительница. Она как будто ваша близкая подруга и очень к вам привязана.

Это он об Элен.

— Ммм, — промычала я. — Не думаю, что она придет еще раз.

— Ох! Ну, как я и говорю, поддержка в любом случае понадобится, так что вам, может быть, захочется позвонить кому-нибудь. Не беспокойтесь. Людям нравится оказывать помощь тем, кто оказался в беде. Они от этого чувствуют себя лучше. Понимаете, они видят, что приносят реальную пользу. Вы просто удивитесь, как ваши друзья примутся за дело.

— Не сомневаюсь, — пробормотала я.

Язык не повернулся сказать, что у меня нет никого, кто стал бы за мной ухаживать, что я не участвую в обычной общественной жизни, что сама по себе и нет на свете человека, к которому я могла бы обратиться за помощью. Этот юный доктор просто представления не имел о том, что существуют люди вроде меня: люди, которые выглядят и разговаривают как нормальные и хорошо образованные, но при этом такие же одинокие и безумные, как бездомный бродяга.

Потом я вспомнила, что разница между мной и бездомным состоит в том, что у меня есть деньги. «Я кому-нибудь просто заплачу за помощь», — подумала я.

Должна же существовать служба услуг для таких, как я.

— Вы прекрасно со всем справитесь, — сказал врач.

Я попыталась вежливо улыбнуться, но мои лицевые мышцы взбунтовались, как будто это было некое совершенно незнакомое им усилие, как будто я никогда прежде не улыбалась.

Врач сунул мне в руку пульт вызова медсестры и похлопал меня по плечу:

— Дайте себе отдохнуть от боли. Наслаждайтесь мгновением. Скоро мы вас вообще от нее избавим.

Я нажала на красную кнопку.

* * *

Джек уже заснул, когда Элен добралась до дома. Он лежал в своей кровати, свернувшись на боку, и выглядел таким маленьким и бледным, а его загипсованная рука была накрыта одеялом.

— Врач прописал ему сильное болеутоляющее, — тихо сказал Патрик, когда они стояли рядом в спальне, глядя на Джека. Он поправил одеяло и на мгновение коснулся ладонью лба сына. — Наверное, проспит несколько часов.

Когда они вместе спускались по лестнице, Элен чувствовала, что в Патрике постепенно нарастает гнев, как в закипающем чайнике. Они вошли в гостиную, и Патрик тут же принялся расхаживать взад-вперед, говоря без умолку. Он даже не спросил, где была Элен. Патрик хотел рассказать ей, что наконец позвонил в полицию, а там ему велели немедленно приехать к ним, написать подробное заявление и начать судебный процесс, чтобы получить запретительный ордер. И несколько раз повторил, что Джек мог пострадать гораздо сильнее, как ему показалось, что сын мертв, когда он увидел его лежащим у нижней ступени, и не подумала ли то же самое Элен, и что ему следует добиться решения суда относительно Саскии как можно скорее, и что он никогда себе не простит того, что не сделал этого раньше.

— Я все пытаюсь понять, как она вошла в дом?

— Не знаю, — устало ответила Элен.

Пока Патрик говорил, она лежала на кожаном диване, закрыв глаза рукой. Когда она только вернулась домой, Патрик предложил ей чашку чая, но эта чашка так до сих пор и не материализовалась.

— Я положила ключ в другое место после того раза.

— Что?

Элен слишком поздно осознала свою ошибку.

Патрик замер на месте, остановился как вкопанный посреди гостиной:

— Что значит «после того раза»?

Элен открыла было рот, чтобы заговорить, но тут же закрыла его. Она отчаянно пыталась найти некий баланс между честным ответом и страхом еще больше распалить его гнев.

И сдалась:

— Саския оставила на крыльце бисквиты, когда мы ездили в горы. И думаю, она могла испечь их прямо в моей кухне.

— Что? Она уже проникала в дом, а ты даже не потрудилась мне об этом сказать?

— Я ведь могла и ошибиться. — Элен села и защитным жестом положила ладони на свой живот. — Просто у меня возникло такое ощущение.

Патрик смотрел на нее так, будто ему хотелось ее ударить. В мозгу Элен вспыхнула картина: Патрик хватает Саскию за плечи, словно собираясь швырнуть ее об стену.

— Я не Саския, — сама того не желая, произнесла она.

— Знаю, — нетерпеливо бросил Патрик, резко взмахивая рукой. — Но почему ты вообще ни слова ни сказала мне?

— Не хотела понапрасну тебя расстраивать. Я ведь знаю, как все это тебя огорчает.

— Но ты, разумеется, сразу же выбросила те бисквиты?

Страницы: «« « ... 1617181920212223 » »»