Последняя любовь гипнотизера Мориарти Лиана
Та кивнула. Возможно, прогулка поможет ей разобраться в мыслях.
— Да ведь холодно, и ветер сильный, и зима еще, и ночь! — запротестовала Морин. — А твоя жена беременна!
— Уже весна, и времени всего половина девятого, — уточнил Патрик. — Не думаю, чтобы малыш стал возражать против свежего воздуха.
— К тому же я ему не жена, — добавила Элен. — В комнате тут же воцарилось неловкое молчание. — Пока не жена, — поспешила она исправить ошибку. — Я хотела сказать: только еще стану ею.
— Ну так идите. — Морин бросила на Патрика и Элен быстрый внимательный взгляд. Так смотрят на какую-нибудь стену опытные строители, ища тончайшую трещинку, которая могла бы позже причинить массу неприятностей. Но тут же взяла себя в руки и сказала: — Когда вернетесь, мы с Джорджем, может быть, попробуем сыграть в теннис при лунном свете.
— О-о, моя жена всегда так язвительна! — воскликнул Джордж. — Эй, милая, я тут нашел для тебя утюжок[5]. — Джордж показал миниатюрный утюг из набора «Монополии».
— Ты прекрасно знаешь, что я всегда выбираю линейный корабль. — Морин села во главе стола и встряхнула игральные кости в ладонях. — Вперед, Джек! Не думай, что я буду тебе поддаваться из-за какой-то сломанной косточки!
Патрик оказался прав. Ветер утих, и было очень приятно брести по пустынному берегу в куртках и шарфах. Песок все еще был оранжевым после пыльной бури, но в прохладном соленом ветре пыли не ощущалось, и оба глубоко вздохнули, прежде чем направиться к воде.
Они шли рядом, не касаясь друг друга. Элен сосредоточилась на ритме гулких звуков, что издавали набегавшие на берег волны, и на собственном дыхании.
— Итак… — наконец произнес Патрик.
— Ну да.
— Значит, вот так…
— Джек.
— Да. Я ведь думал, что это хорошо — то, что он никогда не спрашивает о Саскии! Мне и в голову не приходило, что он винит в ее уходе себя! — Голос Патрика надломился. — Бедный парнишка…
Элен давно заметила, что в моменты волнения Патрик начинает говорить почти так же, как его отец: на языке австралийцев из пятидесятых годов.
— Дети всегда воображают себя пупом Вселенной, — сказала она. — Именно поэтому они и винят себя во всем.
— Мне кажется, все эти годы он на меня злился из-за Саскии.
— Вполне возможно…
Элен вовремя поймала себя за язык. Патрик должен был сам до всего додуматься.
Они еще несколько минут шагали молча, потом Патрик тихо произнес:
— Саския действительно была ему хорошей матерью. Она… — Он умолк, вскинул голову и посмотрел на звезды, будто в поисках вдохновения. Потом сделал очень глубокий вдох и быстро заговорил, не глядя на Элен, словно они были какими-нибудь секретными агентами, которым пришлось встретиться на пляже, и у него было очень мало времени для того, чтобы передать ей важную информацию. — Когда Колин умерла, я никак не мог с этим справиться. Мне еще не доводилось испытывать такой боли, она буквально выворачивала меня наизнанку. И все думал: что это? Почему так больно? Вот и родил блестящую идею: бороться. Помню, как в голове крутилась мысль: «Я не собираюсь проходить все эти дурацкие ступени горя одну за другой, это просто чушь! Если мне больно о ней думать, так и не надо. Займусь чем-нибудь». Поэтому я и занялся собственным бизнесом. Как будто решил, что если измотаю себя физически, то смогу восстановить душевное равновесие. Ну и можешь догадаться, как это сработало. Я вкалывал, разговаривал, дышал, как робот. Но люди думали, что я отлично справляюсь. Меня даже хвалили. И в общем это походило на правду, я и в самом деле справлялся. А потом познакомился с Саскией на той конференции, и, представь, она мне понравилась; наверное, я ее даже полюбил — на особый лад, как могут любить роботы. Но она и не замечала, что я робот! Мы с ней встречались, и она мне улыбалась, а я изумлялся: Саския и в самом деле счастлива! И казалось, что это неважно, пусть все так и идет, потому что я теперь именно такой, а Джеку хорошо… Эй, поосторожнее, смотри под ноги!
Одна из волн забежала дальше других, и ее белый пенистый гребешок ринулся навстречу им. Патрик одной рукой на мгновение поднял Элен в воздух, спасая ее ботинки, а потом поставил на сухой песок.
Неожиданное ощущение тепла его тела наполнило Элен странной тоской, состраданием, желанием, как будто они вовсе не были близки, как будто она гуляла по берегу с неким недостижимым мужчиной, бывшим ей просто другом.
— Саския так страстно взялась за роль матери. Я винил в этом Колин.
— Прости, не поняла, — растерянно отозвалась Элен, но при этом в ней вспыхнула радость из-за того, что беднягу Колин хоть в чем-то винили.
— Колин была прекрасной матерью, но она уж слишком сильно метила территорию, как бы постоянно твердя: «Это мое!» Она снисходительно позволяла помочь ей, словно я был неким любимым шутом и Джек со мной просто не мог быть в безопасности. И потому, когда она умерла, я был в ужасе и думал, что не смогу вырастить этого малыша в одиночку! Буду неправильно его одевать, он замерзнет или вспотеет, и я не сумею правильно его кормить или буду покупать не те детские кремы и подгузники, ну и так далее. Я ни о чем не имел представления, так что Джеком занимались моя мать и мать Колин, а они были еще хуже. Словно ни один мужчина в мире не способен поменять подгузники. А потом я встретил Саскию, и она была явно бесконечно рада занять место Колин, изображать из себя мамочку, и я ей это позволил. Я просто отошел в сторону и позволил ей это. Джек ее любил, а она любила его. Я не должен был так поступать. — Патрик наконец посмотрел на Элен. — Хотя я и не знаю… Может, теперь, с тобой, я снова делаю то же самое, позволяя тебе готовить для Джека школьные обеды.
— Мне нравится готовить ему обеды, — осторожно произнесла Элен.
Она постоянно ощущала присутствие всех тех женщин в жизни Джека — бабушек, Колин, Саскии. Они как будто толпились вокруг нее, недовольно покачивали головами, глядя на Патрика, и обменивались чисто женскими понимающими взглядами, думая явно одно и то же: «Ты ему делаешь сэндвичи на белом хлебе!»
— Ну… — продолжил Патрик, — наверное, на этот раз я все-таки пытаюсь найти какое-то равновесие. Я не просто отдаю сына и говорю: «Вот он, присматривай за ним». И когда наш малыш родится, я хочу во всем участвовать, ладно? С самого начала.
— Да у тебя больше опыта общения с малышами, чем у меня.
Патрик одарил ее благодарной улыбкой:
— Это верно. Я уже могу выступать в роли эксперта. И буду тебя обучать, милая, объяснять, что к чему.
— Значит, ты перестал быть роботом? — спросила Элен. — Ты поэтому порвал с Саскией?
Или ты по-прежнему робот? А я — еще одна Саския?
— Однажды я просто разрыдался, — сказал Патрик. — Сидя в машине. Это было нечто невероятно странное. Я плакал всю дорогу от Гордона до Маскота. И это случалось снова и снова. Как только я оказывался в машине один, то начинал плакать. Иногда я ловил на себе взгляды людей из соседних машин, когда останавливался у светофора. Взрослый мужчина рыдает, держась за руль. Это продолжалось много недель. Но как-то утром я проснулся — и почувствовал, что во мне что-то изменилось. Ну, как бывает, если человек долго болеет, а потом просыпается утром и понимает, что ему стало лучше. Нет, я не стал счастливым или что-то в этом роде, просто ощутил, что счастье вполне может прийти. И тогда я посмотрел на Саскию, лежавшую рядом, и понял, что должен с ней расстаться, что это будет абсолютно правильным поступком, что мне и Джеку просто необходимо на какое-то время остаться вдвоем. Мне это стало предельно ясно. Но Саския только что узнала о болезни матери, так что пришлось повременить.
— А потом ее мать умерла.
— Да, — кивнул Патрик. — И наконец я ей все сказал. Думаю, я был полным идиотом, когда вообразил, что Саския не так уж и расстроится, что я ей чуть ли не одолжение делаю, потому что она сможет найти кого-то другого, кто будет любить ее по-настоящему. И был просто потрясен ее реакцией, но, наверное, не воспринял это всерьез. Как будто считал: «Да ты же на самом деле не любила меня, то есть любила не меня, потому что меня тут и не было». Ты понимаешь, что я хочу сказать?
— Думаю, понимаю, — тихо ответила Элен.
Она едва дышала. Чем дольше Патрик говорил, тем быстрее он шагал, и Элен уже с трудом поспевала за ним.
— Извини, — спохватился Патрик. — Давай немножко посидим.
Они поднялись повыше на берег, к мягкому песку, и уселись рядышком лицом к морю, соприкасаясь плечами.
— Наверное, именно поэтому я и не спешил обращаться за запретительным ордером, — снова заговорил Патрик. — Потому что в глубине души понимал, что плохо с ней поступил, хотя и не признавался в этом даже самому себе. Несколько раз я садился в машину и ехал к полицейскому участку, а потом думал: «О черт, ведь эта женщина учила моего ребенка пользоваться туалетом! Она отказалась от карьеры, чтобы заботиться о нем. Я в долгу перед ней». А потом думал: «Ну, со временем она и сама это прекратит». Мне следовало отнестись к ней куда как более серьезно. Следовало что-то предпринять сразу после Нузы, я ведь уже знал, что это и тебя коснется. И когда представляю, что могло случиться прошлой ночью — с тобой, с Джеком или с малышом… — Патрик содрогнулся.
— Вряд ли что-то изменилось бы, — сказала Элен. — Даже если бы ты уже обратился в полицию.
Патрик пожал плечами:
— Ну, как бы то ни было, довольно о Саскии. — Он поднял голову и посмотрел на звездное небо. — Пожалуйста, боже, хватит с нас Саскии!
— Да, — согласилась Элен, думая о смертельно бледном лице Саскии и гадая, что она может делать вот в этот самый момент, есть ли у нее друзья или родные, которые навестят ее в госпитале, и что происходит в ее странном, запутавшемся разуме.
Патрик тяжело вздохнул:
— В общем, я для того предложил прогуляться, чтобы мы могли поговорить о прошлой ночи и… о том, что я сказал. Насчет Колин.
Его тон совершенно изменился. Патрик говорил напряженно и как бы официально, словно участвовал в судебном разбирательстве.
— Хорошо. — Внутри у Элен все сжалось, и она поняла, что на самом деле не хочет, чтобы Патрик говорил обо всем этом: слова могли только запутать все еще сильнее и основательно ухудшить положение.
Как странно. Элен всегда думала, что слова и есть ответ на все вопросы; в конце концов, она и лечила людей только словами, и ничем больше. «Постоянно держите линию связи открытой!» — твердила она тем клиентам, которые испытывали трудности в общении. А вот теперь и вообразить не могла ничего хуже разговора.
Наверное, это примерно то же самое, что оказаться на месте мужчины, у которого сердце каждый раз замирает, когда жена ему говорит: «Мы должны все обсудить». Он тут же думает: «Да заткнись ты, женщина!» А она между тем открывает ему душу во всем ее обнаженном великолепии, хотя мужчине как раз хочется прикрыть ее поплотнее.
— Дело в том… — начал Патрик.
— Там что, твоя мать? — удивленно воскликнула Элен.
Она только что заметила фигуру Морин. Та шла по песку с такой осторожностью, как будто опасалась наступить на мину.
— Элен, тебе звонят! — Ее голос, на удивление отчетливый, пронесся над пляжем. — Она говорит это очень важно!
Глава 25
Дружба — это единственное лекарство от ненависти, единственная гарантия мира и покоя.
Цитата из буддистского текста, висящая на доске рядом с расписанием приемов Элен
В конце концов Тэмми ушла вместе с Лансом и Кейт. Она напросилась с ними в кино. Уже ясно было, что эта троица подружится. Я и забыла, что Тэмми обладает совершенно детской способностью мгновенно обзаводиться друзьями. Она ведь и со мной то же самое проделала много лет назад.
Зашла медсестра, чтобы проверить, как я себя чувствую, именно в тот момент, когда мои гости поднимались со стульев. Когда она открыла дверь, компания хохотала над какой-то шуткой Кейт, а сестра извинилась и сказала:
— Я зайду попозже, когда ваши друзья уйдут.
Она ведь думала, что я нормальный человек с нормальными друзьями, которые любят меня, которые мгновенно бросились в больницу, как только узнали, что со мной случилось несчастье. Откуда ей было знать, что с Лансом мы просто работаем вместе, но никогда не встречались вне работы. Если честно, я бы и не заметила его, доведись мне встретиться с ним где-нибудь. А уж его жена была для меня и вовсе абсолютно посторонним человеком. И то, что они явились меня навестить, было по-настоящему странно. А с Тэмми я вообще не поддерживала отношений целых три года. И ни один из этих троих не знал, как я на самом деле переломала себе кости.
А самым странным казалось то, что Ланс, Кейт и Тэмми, похоже, были полны решимости продолжать все это. Они уже договорились навестить меня снова. Помощь мне в течение шести недель вынужденного пребывания в постели уже стала для них неким общим проектом. Я гадала, не участвуют ли они в каком-нибудь движении самосовершенствования, каких масса в Интернете. Ну, например, учились заниматься филантропией?
Ланс собирался принести мне портативный DVD-плеер, чтобы я могла наконец-то посмотреть «Предупреждение».
— Уж теперь-то у тебя нет повода для отговорок, — сказал он с мягким поддразниванием в тоне, и у меня возникла мысль, что, возможно, как ни странно, я ему действительно нравлюсь.
А Кейт решила, что будет учить меня вязать, раз уж мне все равно нечем заняться. Эта идея возникла, потому что Тэмми сказала, что я должна использовать время вынужденного безделья, чтобы освоить что-нибудь такое, чего мне всегда хотелось, но на что никогда не хватало времени. Ну, вроде изучения испанского языка или чего-то в этом роде. А я ляпнула, что мне всегда хотелось научиться вязать, что отчасти было правдой, поскольку я всегда выдавала это за свое желание, хотя на самом деле не имела ни малейшего намерения браться за вязание.
Но как только я произнесла, что хочу научиться вязать, глаза Кейт вспыхнули тем же самым фанатическим огнем, каким горели глаза Ланса, когда он говорил о «Предупреждении», и теперь она была уже полна рвения и готовилась давать мне уроки вязания.
И все каким-то образом трансформировалось в решение Тэмми пожить в моем таунхаусе, пока я лежу в госпитале. Раз уж Тэмми возвращалась в Сидней, ей бы пришлось временно пожить у сестры, а та просто доводила ее до сумасшествия. Потому и предложение остановиться пока у меня выглядело совершенно естественным и очевидным. Подруга намеревалась забрать мою одежду и завтра привезти другую, чтобы мне было что надеть после операции на лодыжке.
Я пыталась угадать, что она подумает о моем доме. Никаких книг или картин, никаких фотографий на холодильнике. Если бы я знала, что она приедет, то постаралась бы создать некую видимость, а так… Наверняка на кухонном столе до сих пор стоит початая бутылка вина и лежат таблетки болеутоляющего. А кроме этого, она ничего не увидит, все горизонтальные поверхности пусты и чрезвычайно, пугающе чисты. Холодильник и кладовка набиты исключительно необходимыми продуктами: молоко, хлеб, масло. Никаких печений или пирожных, вообще никаких излишеств.
Тэмми наверняка поймет, как я изменилась, обратит на это внимание. Когда я жила с Патриком, она частенько забегала ко мне и поддразнивала из-за моей домовитости: в вазах обязательно стояли свежие цветы, в жестяной банке всегда лежали испеченные мной бисквиты. А теперь мой дом выглядит так, словно принадлежит какому-нибудь одержимому порядком холостяку или серийному убийце.
После ужина — на листке, лежавшем на подносе, сообщалось, что это «легкая» еда, но это был мой самый плотный ужин за много месяцев; вечером я обычно съедала только чашку кукурузных хлопьев — я откинулась на подушку и стала вслушиваться в звуки жизни госпиталя: в коридоре звучали быстрые шаги, позвякивали мензурки с лекарствами на тележках медсестер, отдаленные голоса то становились громче, то затихали.
Большинство людей почувствовали бы себя одинокими, внезапно очутившись в больничной палате, но только не я. Шум в коридоре казался мне странно успокоительным. Это место подходило мне идеально. Тихий приют для больных, грустных, надломленных людей вроде меня.
Боль накатила снова, и я, как хорошо тренированная крыса, автоматически нажала кнопку, чтобы получить еще одну порцию морфина.
И как обычно, принялась гадать, чем могут заниматься в этот момент Патрик, Элен и Джек, и сильно ли болит рука у Джека, и заявил ли Патрик на меня в полицию. Но от морфина я стала ленивой. И мысли расплывались. На самом деле мне совсем не хотелось оказаться там, наблюдать за ними.
А потом мысли и вовсе перенеслись от Патрика к Кейт, Лансу и Тэмми. Мне стало слегка любопытно, понравился ли им фильм, пошли ли они потом в тот корейский ресторан, о котором говорили, и я представила, как Ланс и Тэмми изображают из себя балтиморских торговцев наркотиками, а Кейт, глядя на них, делает большие глаза.
Мне кажется, я и в самом деле рассмеялась вслух перед тем, как заснуть.
* * *
— Я не расслышала ее имя, извини, — сказала Морин, протягивая Элен телефонную трубку. — Прости, что прервала вашу прогулку, но она, похоже, чуть ли не плачет.
— Конечно-конечно… — Элен нервно схватила трубку. И что теперь произойдет? Она поспешно откашлялась. — Алло?
В трубке зазвучал слегка гнусавый женский голос:
— Элен, послушайте, мне ужасно неловко беспокоить вас в такое позднее время, но я только что узнала и должна была сразу позвонить, чтобы рассказать вам и извиниться за свое безобразное поведение вчера. Это было совершенно непростительно.
Голос был безусловно знаком Элен, но она никак не могла определить его владелицу. Женщина явно была сильно простужена. А Элен совсем недавно разговаривала с кем-то, страдающим насморком. Но кто это?
— Простите, я не уверена…
— Элен, я беременна!
— Луиза!..
Элен вспомнила взбешенное бледное лицо Луизы в тот момент, когда та требовала обратно свои деньги.
Ну конечно, она беременна. У нее был тот же самый рассеянный взгляд, какой Элен заметила у себя в зеркале ванной комнаты. И только потому, что Луиза бесилась из-за того, что она не беременеет, Элен этого не заметила.
— Врач пыталась дозвониться до меня. Мы предполагали начать следующий этап и прибегнуть к искусственному зачатию, но она позвонила и сказала: «Тебе незачем начинать эту процедуру», а я спросила: «В чем дело?», а она в ответ: «Проблема в твоей беременности». Настоящая беременность, естественная! После стольких лет! И все это благодаря тебе! Это ты добилась того, что я забеременела!
— Ну, я думаю, твой муж тоже принял в этом какое-то участие.
— Поверить не могу, что потребовала вернуть деньги! Я в ужасе от собственного поведения! Я просто свихнулась от зависти и не знаю… Нет, я просто свихнулась! — Луиза слегка понизила голос. — И еще, в «Дейли ньюс» готовят статью о тебе.
— Да, — сказала Элен. — Я знаю.
— Понимаешь… Мне очень жаль, но я ведь наткнулась на Яна Романа, когда уходила от тебя, и, наверное, он меня немного напугал, или я излишне благоговею перед знаменитостями. Нет, на самом деле я просто ищу оправданий тому, как себя вела. Он рассказал обо мне какой-то журналистке, а та взяла у меня интервью, и теперь я в ужасе от того, что ей наговорила. Я уже оставила ей штук тридцать сообщений с требованием исключить мои слова из статьи. Но если уже слишком поздно и эта статья все равно появится, ты должна подать на меня в суд. Я серьезно. И потребовать с меня каждый пенни, который я получила. Нельзя сказать, что это большая сумма, но ты должна предъявить мне иск. Я это заслужила. — Луиза немного помолчала, а когда заговорила снова, ее голос зазвучал приглушенно, потому что она обращалась к кому-то еще. — Но это правда! Я это заслужила!
Похоже было на то, что муж Луизы совсем не был так уж уверен в необходимости судебного преследования.
— Думаю, я сумею задержать выход этой статьи на несколько дней, — сказала Элен.
— Слава богу! Ну, когда эта журналистка мне перезвонит, я уж ей все выложу! Я собираюсь ей рассказать, что ты на самом деле творишь чудеса!
— Пожалуйста, не надо ей такого говорить. Я не шучу.
— Ладно, я просто расскажу ей всю правду. Потому что этот ребенок — чудо! Ох, прости, Элен, мне надо бежать, мои родители только что приехали, но я тебе благодарна, так благодарна! Еще раз приношу глубочайшие, глубочайшие извинения. — И тут же восторженно закричала: — Папа, мне нельзя пить шампанское!
До Элен донесся мужской голос:
— Тебе нельзя, а вот дедушке можно!
— Поздравляю, — сказала она. — Поздравляю всех вас.
Но Луиза уже отключилась.
Элен выдохнула. Вдохнула. Ей чуть ли не плакать захотелось при мысли о новоявленном дедушке, примчавшемся к Луизе с бутылкой шампанского. О боже, но ведь беременности Луизы всего несколько дней. И если она так благодарит Элен за событие, не станет ли она точно так же винить ее, если что-то пойдет не так? И тем не менее профессиональная репутация Элен, похоже, на некоторое время в безопасности.
Элен вернулась в столовую. Патрик стоял возле матери, слегка наклонившись, и наблюдал за ходом «Монополии», а его отец переставлял по доске фишку, печально покачивая головой.
— Плати! Плати! — кричал Джек. — Утраивай ренту!
— Думаю, ты его обанкротишь, милый, — с надеждой произнесла Морин.
— Все в порядке? — Патрик посмотрел на Элен.
— Все прекрасно. Я тебе позже расскажу.
— Отдавай наличные! — Джек протянул к деду ладонь.
— Поздно уже, надо бы заканчивать игру, — вставил Патрик.
— Но ты сказал, что мне завтра не нужно идти в школу! — запротестовал Джек.
— Да, но я имел в виду, что ты нуждаешься в отдыхе.
— Я же весь день спал!
Он выглядел абсолютно здоровым, глаза у него были ясными и чистыми.
— Да у него энергии на всех хватит, — сказала Морин. — А вот вы оба вроде очень устали. Почему бы ему не остаться с нами?
— Ну, не знаю, — возразил Патрик. — После вчерашней ночи я бы предпочел…
— Мы на завтрак отведем его в «Макдоналдс» для дополнительного лечения, — небрежно бросила Морин, сосредоточившись на костях, которые трясла в пригоршне.
— Да! — заорал Джек. — Котлета в булке!
— Мама… — начал было Патрик, но Элен видела, что у него уже просто нет сил для спора.
Ее собственная мать наверняка бы восстала против такого запретного блюда и победила бы в сражении бабушек.
Часом позже Элен и Патрик отправились на покой, но вместо того, чтобы спать, они жевали зефир, доставая его из огромного пакета, и играли на приставке Джека в «Хроники лезвия дракона». С того времени как Элен обзавелась приемным сыном, она очень много узнала о войнах ниндзя.
— Ты уже неплохо справляешься, — сообщил Патрик, в пятый раз победив Элен. — Для хиппи — любительницы чечевицы.
— Странно, однако это буквально затягивает, — ответила Элен. — И кстати, чечевица совсем не мое любимое бобовое.
— Бо… что?
— Ты лучше заткнись и лопай свой зефир.
Несколько секунд они молча жевали.
Наконец Патрик негромко откашлялся и осторожно сказал:
— Ладно… Но мы ведь так и не закончили главную тему нашего разговора.
— Да забудь ты об этом, — предложила Элен. — Честно. Давай лучше в другую игру поиграем.
Она взяла пульт. Но Патрик забрал его у нее из рук и снова положил на кофейный столик.
— Я впервые сказал нечто в этом роде под гипнозом? — спросил он, не глядя на Элен.
— Да.
— Ты ведь как-то говорила мне, что гипнотерапия может происходить только по согласованию… по согласию, — продолжил Патрик, — что ни один гипнотизер не может заставить тебя сказать или сделать то, чего ты на самом деле не хочешь, а я уж точно не желал говорить тебе такие слова.
«Может быть, это твое подсознание захотело все мне рассказать», — подумала Элен.
— Ну, тут могла возникнуть некоторая неточность, потому что я ведь не просто твой терапевт, я твой партнер, — сказала Элен профессиональным голосом. — А я обычно не ложусь в постель со своими клиентами! — Она ужасно фальшиво рассмеялась, но Патрик даже не улыбнулся. — Ты, возможно, наполовину спал, а наполовину пребывал в трансе. Ну, как бы то ни было, это на самом деле не имеет значения…
— Не имеет значения? Еще как имеет! — воскликнул Патрик. — Каково было тебе такое услышать! А главное, ты получила совершенно превратное представление о моих чувствах. А ты еще и увиливаешь от обсуждения.
— Да все в порядке… — пробормотала Элен.
Если бы она не скомпрометировала так основательно свою профессиональную честность, такой разговор никогда бы не возник.
— Ты когда-нибудь сомневалась в наших отношениях? Когда-нибудь сравнивала меня с твоими прежними мужчинами? У тебя возникали такие мысли, о которых ты не захотела бы мне рассказать?
— Не знаю. Возможно.
Элен поежилась. В течение всего этого времени у нее возникало огромное множество мыслей и чувств, о которых она уж никак не захотела бы рассказывать Патрику.
— А как насчет того дня, когда мы ездили в гости к родителям Колин и я вел себя как последний ублюдок? Ты думала тогда: ох, черт, да что я вообще здесь делаю?
— Если честно, не помню.
Элен отлично помнила, как всю обратную дорогу прокручивала в голове те выходные в горах, которые она провела с Джоном.
— Разумеется, у тебя были моменты сомнений! Тебе наверняка хотелось меня удавить, когда я поставил в прихожей все те коробки, но суть-то в том, что ты не высказываешь вслух все те мысли, что у тебя возникают!
— Да, — согласилась Элен. Патрик смотрел ей прямо в глаза. Она отвела взгляд. — То есть я хочу сказать — нет.
Ее охватило отчаяние. Весь день она ждала, что Патрик откажется от тех своих слов, что он как-то все объяснит. Да, она бы все равно ему не поверила, но была полностью готова к самообману.
А теперь ей приходилось лишь усмехаться и терпеть это: ее муж всегда будет, глядя на нее, сожалеть, что она не Колин.
— Я понимаю, — храбро произнесла Элен.
— Неправда, — возразил Патрик.
— Ой, да ладно.
— Ты думаешь, что любовь — это только черное и белое. Все женщины так думают. И все они ошибаются. Женщины на самом деле очень умны, кроме того, в чем они по-настоящему глупы.
Элен хлопнула его по руке, и довольно сильно.
— Хорошо. Послушай, я же не утверждаю, что это абсолютная истина.
Патрик прикусил щеку изнутри, и на его лице было написано такое разочарование, что оно казалось сродни глубокому страданию.
— Все в порядке. — Элен потерла руку Патрика в том месте, где ударила ее. — Я действительно понимаю.
— Я что, очень много говорил о Колин в последнее время? — внезапно спросил Патрик. Элен пожала плечами и улыбнулась. — Прости… — Он взял руку Элен. — Она не выходила из моих мыслей с того момента, как мы с тобой обручились и ты рассказала мне о ребенке. Это потому, что я почувствовал себя очень счастливым. Даже притом, что Саския продолжала болтаться поблизости. Я не был таким счастливым с тех пор, как Колин вынашивала Джека. И именно это заставило меня думать о ней, припоминать разные мелочи. — Он погладил большим пальцем ладонь Элен, немного помолчал, а потом продолжил: — Колин мне говорила, что я снова полюблю и у меня будут другие дети. А я отвечал, что такого не случится и я больше никогда не буду счастлив. Но я счастлив. Иногда даже думаю, что сейчас все лучше, чем было с Колин. Все более глубоко, по-взрослому. А потом я благодарю Бога и Интернет за то, что встретил тебя! А после ощущаю вину перед Колин, ведь похоже, я благодарю ее за то, что она умерла.
— Это не так…
Элен не знала в точности, то ли она действительно верит Патрику, то ли он просто старается изо всех сил, чтобы она почувствовала себя лучше.
— Не знаю, поверишь ли ты мне, но это правда. У тебя никогда не возникало таких мыслей, которые полностью противоречат друг другу? Разве такое невозможно: сегодня чувствовать одно, а завтра — нечто совсем противоположное?
— Пожалуй. Ну да, возможно.
Элен очень не нравилась ее роль в настоящий момент. Это было даже слегка унизительно. Ведь это она должна была задавать Патрику разные умные вопросы, чтобы мягко подвести его к менее эмоциональному и совершенно новому взгляду на вещи.
— А самое глупое здесь то, что, когда у меня возникают такие мысли, мне кажется, будто я должен компенсировать что-то Колин, как-то загладить свою вину, вспоминая все то хорошее, что у нас было. Точно епитимью на себя накладываю. И чем лучше мне с тобой, тем больше я думаю о ней. Есть ли в этом какой-нибудь смысл? Не знаю. Может, это просто результат католического воспитания.
— Нет, в этом есть смысл.
— Как бы то ни было, я вовсе не провожу все дни, сравнивая тебя и Колин, словно ты участвуешь в какой-то непрерывной игре в войну ниндзя. Если честно, по большей части мысли у меня весьма незатейливые: ну… э-э… насчет того, вкусна ли была баранина или как мне обыграть Джека и выйти на четвертый уровень в «Расхитителях гробниц». Вот такие вещи.
Элен взяла сразу два шарика зефира и сжала их в единый ком.
А Патрик продолжал:
— Когда Колин умерла, все вокруг начали говорить о ней, как о настоящей святой. Люди делали унылые лица, словно наш брак был просто идеальным и мы вообще никогда не ссорились. Я был намного моложе и купился на все это. Так что думаю, именно поэтому я сказал то, что сказал прошлой ночью. Конечно, я не любил ни одну женщину так, как любил Колин. Ведь тогда мне было восемнадцать и я впервые влюбился. И это невозможно повторить. Но это не значит, что я не люблю тебя. И абсолютно то же самое можно сказать в другом порядке: я никогда не любил Колин так, как люблю тебя.
Элен внезапно, неожиданно для самой себя, зевнула, и Патрик рассмеялся:
— Интересно, а мне тоже разрешается зевать, если ты заговоришь о своих чувствах? Главное тут в том, что я люблю тебя всем сердцем. Не наполовину, не как замену, не как нечто второстепенное. Я люблю именно тебя. И все, что я могу сделать, так это доказывать тебе это всю оставшуюся жизнь. Готова ты это принять, моя безумная гипнотизерша?
Патрик обхватил ладонью затылок Элен и поцеловал ее, поцеловал крепко, словно они прощались где-нибудь на вокзале и он отправлялся на войну.
Чувство глубочайшего покоя прокатилось по всему телу Элен. И дело тут даже не в том, что Патрик говорил, а в двух морщинках, которые от полной сосредоточенности возникли между его бровями и держались все то время, пока он объяснялся. Видимо, для него действительно было очень, очень важно, чтобы Элен его поняла.
А может быть, дело в том, что ей хотелось спать, а Луиза была беременна, а статья в газете не выйдет прямо завтра.
— Думаю, я поняла, — сказала она, когда получила возможность вздохнуть.
— Слава богу, потому что я никогда в жизни так много не говорил о чувствах, как в последние два часа. — Патрик протянул Элен шарик зефира. — Вот. Последний. Это и есть любовь. А теперь пойдем-ка спать.
Глава 26
Энрике Пеньялоса, бывший мэр Боготы, столицы Колумбии, был уверен, что мы должны возводить Города Радости. Его целью было создание новых городских пространств ради достижения одного-единственного: счастья. А мы, как разработчики городских проектов, можем запланировать счастье? Учитываем ли мы счастье в своих планах?
Цитата из одного доклада на семинаре, который посетила Саския Браун незадолго до смерти ее матери. «Планировать счастье», — записала она в своем блокноте
Был теплый субботний день две недели спустя после несчастного случая, или события, называйте как хотите. Меня уже перевели в новую палату, с выходом во внутренний двор, и время от времени мое кресло выкатывали наружу, чтобы я могла подышать свежим воздухом. Я чувствовала запах жасмина и приближение лета.
Операция на лодыжке прошла хорошо, если верить докторам, и тазовая кость срасталась, как они и ожидали. У меня больше не было под рукой красной кнопки для получения морфина. Только скромные дозы самого обычного болеутоляющего в маленьких пластиковых стаканчиках.
Жена Ланса, Кейт, сидела на стуле для посетителей рядом со мной. Мы обе вязали. Кейт уже дважды приходила, чтобы давать мне уроки, и наотрез отказалась взять деньги за новые спицы, которые она купила специально для меня, или за шерстяную пряжу. Моим первым изделием станет алая шапочка с большим помпоном на макушке. Я вязала ее для себя. Поначалу мне пришло в голову связать что-нибудь для Джека или для матери Патрика, Морин, потому что однажды она связала для меня берет. Я подумала, что таким образом как бы попрошу прощения. Или попрощаюсь. Это был бы вполне милый жест. Но как только я начинала думать об этом, в голове возникал образ огромной дубовой двери, как в каком-нибудь средневековом замке. И эта дверь захлопывалась прямо перед моим носом.
Кейт заявила, что у меня природный дар к вязанию. Я совершенно не понимала, почему она так добра ко мне. Жена Ланса совсем не походила на какую-нибудь благодетельницу, как называла моя мать иных леди из нашей церкви, тех, что постоянно носили на лице святую улыбку, вечно возили куда-то кастрюльки с запеканками и сумки с ношеной одеждой. Они настолько были заняты благотворительностью, что никак не могли откликнуться на мамино приглашение зайти на чашку чая. Я всегда считала, что именно эти дамы виновны в моем безбожии.
Мне нравилась Кейт. Она была немножечко странной, чуть-чуть. Не эксцентричной, просто слегка неупорядоченной. Всегда отвечала или после долгой паузы, или слишком быстро и постоянно что-нибудь роняла. Кейт была благодушной и дружелюбной, при этом совсем не похвалялась своими умениями и знаниями. Мне почему-то было очень спокойно и приятно рядом с ней.
Она рассказала мне, что после того, как мы познакомились на рождественской вечеринке в прошлом году, она постоянно просила Ланса как-нибудь пригласить меня на ужин в ресторан, но Ланс уж слишком застенчив. Они с Лансом из Брисбена, и в Сиднее живут только второй год.
— Мы стараемся найти новых друзей, — сказала Кейт. — Ну и ты же понимаешь, теперь, когда ты прикована к постели, тебе от меня не сбежать. Я тебя преследую!
Я рассмеялась ее словам. Слишком громко рассмеялась.
Кейт слегка откашлялась, и мы замолчали. Я прислушивалась к мягкому постукиванию наших спиц и приглушенному шуму госпиталя, который стал уже постоянным фоном моей жизни.
— Кстати, о новых друзьях. Мы с Тэмми ходили в выходные на занятия йогой. Я заехала за ней к тебе домой.
— Знаю, — кивнула я. — Она мне рассказала.
Тэмми приходила часто, приносила книги и фильмы, всякие вкусные вещи и сплетничала о наших прежних друзьях, в круг которых вернулась. Мне нравилось ее общество, но я всегда ощущала себя уставшей, когда она уходила. Визиты Кейт были почему-то более успокоительными. Может, из-за вязания.
— Тебе не кажется это странным? — спросила Кейт. — Ну, то, что я была в твоем доме в твое отсутствие?
Это и вправду было немножко странным, но мне было наплевать.
— Да нет же.
— Я беспокоилась, как бы тебе не показалось, что я вроде как похищаю твою подругу, — продолжила Кейт в своем обычном, почти детском стиле.
Я поняла вдруг, что она кажется странноватой из-за своей честности. Она, похоже, совершенно не старалась как-то следить за своими словами. И тем самым немного напомнила мне гипнотизершу.
— Мы с Тэмми несколько лет не виделись, — сказала я. — Но она из тех, с кем легко сойтись.
Кейт улыбнулась:
— Когда ты снова встанешь на ноги, мы можем втроем ходить на йогу. Мы с Тэмми потом выпили кофе в том кафе, где делают самые лучшие пирожные с шоколадной корочкой, какие я только пробовала в жизни! Я чуть не расплакалась от того, насколько они хороши!
Я ничего не ответила. Просто не хотела представлять свою жизнь после выхода из госпиталя.
— Вы, должно быть, считаете дни, — заметила одна из медсестер, и я согласилась, что да, считаю, но при этом считала их совсем не в том смысле, который она подразумевала.
Мысль о возвращении домой, к реальной жизни, приводила меня в самый настоящий ужас.
— После занятий йогой вам бы следовало выпить травяной чай, — предположила я наконец.
— Знаю. Наверное, мы сразу разрушили кофеином весь энергетический поток, — согласилась Кейт.
Читать бесплатно другие книги:
