Последняя любовь гипнотизера Мориарти Лиана
Я просмотрела конверты: все это были счета… потом какая-то реклама… снова счета.
— Вы с ним как-то столкнулись, когда ты куда-то уходила, — пояснила Тэмми. — Ему кажется, он тебя уже видел прежде, на пляже в Авалоне, с доской для серфинга. Такое может быть?
Я взяла конверт, адрес на котором был написан аккуратным почерком, показавшимся мне смутно знакомым. В правом нижнем углу конверта прощупывалось маленькая выпуклость.
— Я несколько раз пыталась научиться кататься на доске, — кивнула я, вертя в руках конверт и вспоминая волосатого парня на пляже и то, как его тень упала на меня тем утром, когда я лежала на песке в красном платье… после того, как заехала в дом родителей Патрика, а там оказалась Элен.
Потом припомнила мужчину в бейсболке, который шел по дорожке к дверям соседей, когда я отправлялась на выдуманный юбилей несуществующей подруги.
Он посмотрел на меня так, словно знал меня!
Я соединила вместе два эти воспоминания и обнаружила, что это вполне мог быть один и тот же человек. Это породило во мне странное чувство, как будто мне необходимо было вернуться назад и исследовать всю мою жизнь в поисках всего того, что я упустила.
— Но у него же есть подруга, — сказала я, припоминая, как он обнимал какую-то женщину, а я тогда почувствовала себя совершенно потерянной.
— Он как раз расстался с какой-то девушкой. И снова на рынке свободных мужчин. Так что тебе следует поспешить, пока его не прихватил кто-нибудь другой.
— А чем он зарабатывает на жизнь? — спросила Кейт. — Или это несущественный вопрос? И чего он хочет, на что надеется?
— О, это сюрприз! — театральным тоном произнесла Тэмми. — Он… плотник!
— Да не может быть! — Кейт уронила вязание.
— Именно так!
— Ох, не терзай мое сердце!
Я смеялась, глядя на них. А ведь я и забыла о таком смехе. Это было глупое, девчоночье неудержимое хихиканье. Я-то думала, что слишком стара для такого хихиканья, но на самом деле мы никогда его не перерастаем.
И уж мне-то следовало это знать. Когда маме было за семьдесят, она обычно раз в месяц встречалась за обедом со своими старыми подругами по теннисному клубу. Я как-то приехала к ней, когда была ее очередь принимать гостей у себя. Отлично помню, как вошла в дом — и услышала отчаянный хохот, доносившийся из гостиной. Дамы смеялись, как какие-нибудь подростки.
Я даже забыла, что самым интересным в свиданиях были не сами свидания, а разговоры о них; главным было обсуждение с подругами нового кандидата в возлюбленные.
— А можно мне прийти на эту вечеринку? — спросила Кейт. — Чтобы увидеть этого плотника?
— Конечно! — воскликнула Тэмми. — Вот интересно, сможем мы придумать какую-нибудь причину, чтобы ему пришлось прямо на вечеринке сделать нечто такое… плотницкое?
— Ну, например, сломаем книжную полку?
— В идеале, конечно, это должно быть нечто такое… Ну, чтобы Саския показалась ужасно беспомощной и ранимой.
— А это не чересчур? — спросила я.
Кейт щелкнула пальцами:
— Пандус! Для ее инвалидного кресла!
— По словам врачей, к тому времени, когда меня выпишут, я уже встану на ноги!
Мне действительно говорили, что на следующей недели я должна буду попытаться ходить с костылями.
— Ох! — разочарованно воскликнула Кейт. — А ты уверена?
О конверте, надписанном знакомым почерком, я совершенно забыла и вспомнила о нем только позже, вечером, когда мои посетительницы ушли. Я посмотрела на конверт с обратной стороны и увидела имя отправителя: Миссис Морин Скотт.
Мать Патрика.
Ну конечно. Она была похожа на мою собственную мать. Любила посылать открытки. Когда мы с Патриком были вместе, Морин присылала нам бесчисленные открытки, по самым незначительным поводам.
Милые Патрик, Саския и Джек! Спасибо вам за чудесный субботний вечер. Нам очень понравился мясной салат Саскии. Он был невероятно вкусным.
Но почему она пишет мне сейчас? Чтобы сказать: кончено — значит кончено? Ты сломала руку моему внуку, злобная дрянь?
Я вскрыла конверт. Бледно-фиолетовый листок почтовой бумаги с веточками лаванды по краям выглядел очень знакомым. Похоже, Морин использует одну и ту же пачку почтовой бумаги уже много лет.
Дорогая Саския!
Джек захотел послать тебе открытку с пожеланием выздоровления (он сам ее купил, на собственные деньги), и я обещала, что найду твой адрес и отправлю ее тебе. Патрик не знает, что Джек тебе написал, так что я была бы весьма благодарна (учитывая нынешние обстоятельства), если бы ты не стала отвечать письменно. Мне стоило сказать об этом раньше, Саския, — ты была прекрасной матерью Джеку, и мне, как его бабушке, следовало приложить больше усилий к тому, чтобы ты оставалась доступной для него. Мне очень жаль. Я всегда буду об этом сожалеть. Джек стал таким чудесным парнишкой. И это твоя заслуга.
Надеюсь и молюсь, чтобы ты сумела найти возможность двигаться дальше, вперед, и стать счастливой. Я знаю, именно этого пожелала бы тебе твоя родная мать.
С любовью,
Морин.
На открытке, присланной Джеком, был изображен жираф, сидящий на кровати с термометром во рту. Джек написал на обороте:
Милая Саския!
Поправляйся скорее. Я в порядке. Гипс снимут на следующей неделе.
Папа не разрешает мне навестить тебя. Мне очень жаль.
Я тебя люблю.
P. S. Я помню, как мы строили города. Они были обалденными.
P. P. S. Это другой счастливый мраморный шарик для тебя, вместо того, который я потерял.
На дне конверта и в самом деле лежал шарик. Я поднесла его к лампе и всмотрелась в затейливые пятна цвета, и перед моими глазами все расплылось.
Я плакала очень долго. Это не были рвущие тело и душу рыдания, а всего лишь тихие слезы очищения, похожие на долгий легкий дождичек воскресным днем.
Когда слезы наконец иссякли, я высморкалась, выключила свет и заснула так глубоко, как, наверное, не спала уже много лет. Мне даже ничего не снилось. Думаю, именно так спят в своих норах и берлогах дикие звери, впадая в зимнюю спячку.
А пробуждение было подобно выходу из глубокой темной пещеры на свежий весенний воздух.
Я потерла глаза тыльной стороной ладони и вдохнула запахи жареного бекона и кофе. Салли, восхитительно неловкая санитарка, которая чаще других привозила мне завтрак, стояла возле моей кровати. Она брякнула поднос на мой столик с обычным грохотом и уставилась на меня, вскинув брови:
— Хорошо спали?
— Лучше не бывает! — ответила я.
Глава 27
Пока вы не увидите своего ребенка, вы и не представляете, каким всеохватывающим может быть чувство любви и как сильны могут быть тревоги за малыша, желание, чтобы он жил и был здоров.
«Любовь к малышу. Австралийское наставление по уходу за новорожденными» Робина Баркера
— Да, это мой нос, и да, он ужасно смешной! А теперь что?
Малышка отпустила нос Элен и прижала ладонь к ее рту.
Элен сделала вид, что хочет съесть ладошку:
— Ммм…
Малышка широко улыбнулась. Потом повернула голову, снова нашарила ротиком сосок груди Элен и принялась сосать с жадной сосредоточенностью, подняв в воздух один пальчик, как будто говоря: «Погоди немножко! Я сейчас!»
Элен на мгновение прикрыла глаза, чувствуя щекочущее тепло тысяч крохотных магнитов, изливающихся вместе с молоком. Шесть месяцев назад она и не подозревала о подобных ощущениях. Теперь же это было знакомо, как чихание.
Вот только это каждый раз оставалось восхитительным.
Те несколько минут, пока Грейси насыщалась, ее маленькая ручка делала круговые движения, как будто малышка дирижировала какой-то симфонией. Она даже слегка откидывала назад головку, а ее веки трепетали, словно музыка проникала ей в самую душу.
— А где моя маленькая девочка?
При звуке отцовского голоса малышка так быстро повернула голову в его сторону, что упустила сосок, и несколько капель молока пролились.
— Привет, моя маленькая Грейси, привет, привет! — Патрик присел на корточки рядом с сидевшей в кресле Элен.
Малышка гукала, булькала и извивалась. Патрик протянул к ней руки и посмотрел на Элен, спрашивая разрешения.
— Все в порядке. Она только что наелась до отвала.
Патрик взял девочку на руки и прижался лицом к ее шейке:
— Ага-ага, чую запах крошки, вкусненькой, вкусненькой крошки!
Элен застегнула бюстгальтер и пуговицы блузки, глядя на Патрика.
— Боже мой, никогда не видела такого одурманенного папаши! — сказала Анна накануне вечером, после того как понаблюдала за тем, как Патрик играет с Грейси.
Она произнесла это слегка неодобрительно, даже раздраженно. Элен пыталась понять, то ли так выразилось сожаление о том, что у Элен не было такого же одурманенного папаши, то ли зависть, потому что сама-то Анна растила свою дочь одна. Или же Анна нашла нечто немужское и неподобающее в поведении Патрика.
— Извини. — Патрик встал, держа малышку, и поцеловал Элен в макушку. — И тебе тоже привет.
— Ох, да ладно, не обращай на меня внимания, — пожала плечами Элен.
Ей все это совершенно не казалось немужским. Она просто насмотреться не могла на то, как Патрик общается с дочерью. С самого первого момента, когда Элен после родов пришла в себя и увидела, как тот прижимает младенца к груди, расстегнув рубашку — медсестры сказали ему, что необходимо поддерживать с Грейси контакт «кожа к коже», пока Элен не очнулась, и потому Патрик мгновенно распахнул рубашку и прижал девочку к себе, как сонную коалу, — ее охватила такая мощная волна чувств, как никогда. Это было нечто похожее на жажду, вожделение, хотя и было чем-то другим.
Это нечто такое же новое, как кормление грудью, совершенно, совершенно новое. Элен гадала, не в биологии ли дело: может, это было удовлетворение при виде того, что твой сексуальный партнер крепко связан с твоим отпрыском. Так что ты сразу понимаешь: он, скорее всего, будет постоянно держаться рядом и добывать львов и тигров для тебя. А может быть, дело в том, что Элен отождествляла себя с Грейси, а Патрик удовлетворял ее подавленную потребность в отцовской любви?
В любом случае Элен была благодарна за эти ощущения. Теперь все прошлые тревоги закончились, и вся суета по поводу того, остались ли у Патрика какие-то чувства к Колин, выглядела ужасно глупой. Элен нежно и снисходительно оглядывалась на себя саму, на то, какой она была всего лишь год назад: вот уж бессмысленная драма! В мире более чем достаточно любви для всех.
Любви было достаточно даже для того, чтобы спокойно отнестись к звонку Харриет в прошлый понедельник. Та сообщила, что молодая жена Джона ожидает близнецов.
Ну, почти достаточно любви. По крайней мере, Элен с ее помощью весело представила, как плохо будет Джон справляться с недостатком сна. Он всегда так любил поспать! Элен понадеялась, что его близнецы окажутся здоровенькими и энергичными, в особенности в три часа ночи.
После звонка Харриет Элен вдруг сообразила, что теперь очень редко думает о прежних возлюбленных. Своим появлением на свет Грейси совершенно вышибла их всех из головы. Прежде немалая часть ее радости от отношений с Патриком заключалась в том, что Элен постоянно сравнивала его со своими прежними партнерами, и, конечно же, в его пользу. Похоже, новые отношения Элен начала в плотном контексте прошлых связей. Да, именно так, мы — победители! Вы только посмотрите на наш потрясающий секс! Вы только посмотрите, как мы счастливы!
Вот только никто за этим не наблюдал — больше не наблюдал, — и никого это не интересовало.
Но теперь любовь к Патрику стала для Элен просто фактом, важной частью ее собственной жизни, как будто так было всегда.
Иной раз Элен гадала, не может ли быть такого, что все дело в кормлении грудью, благодаря которому высвобождались гормоны любви — окситоцины, — повышающие уровень доверия и сопереживания и понижающие уровень страха.
Ох, да какая разница! Элен намеревалась кормить Грейси грудью до тех пор, пока та сама пожелает. «Пообещай мне, что не станешь одной из тех сумасшедших мамочек-хиппи, что кормят детей грудью до тех пор, пока те не пойдут в школу!» — сказала ей Анна. «А что тут плохого?» — с невинным видом поинтересовалась Элен.
Грейси Лили Скотт, названная в честь ее прапрабабушек по материнской линии, родилась в Валентинов день, с помощью запланированного заранее кесарева сечения. Естественные роды даже не обсуждались из-за низколежащей плаценты. Какое-то время Элен казалось, что это равносильно концу света. Она ведь всегда воображала, что будет рожать сама, причем без обезболивающих, просто используя свое искусство самовнушения, которому она так успешно обучала многих будущих мамочек. Ей никогда и в голову не приходило, что ей даже не позволят испытать труд естественных родов.
— Да, я понимаю, ты можешь быть огорчена, — сказала ей тогда Джулия. Она недавно съехалась со Стинки и просто светилась от счастья, которое еще усиливалось от той новости, что новенькая жена ее бывшего мужа сбежала от него к другому мужчине: это была весьма удовлетворительная месть! — Но это потому, что кесарево сечение не совпадает с твоей, так сказать, торговой маркой. Тебе бы рожать дома, под звуки мантр, и чтобы вокруг горели свечи и дымились благовония!
— Ну, не совсем так, — фыркнула Элен, хотя Джулия была абсолютно права.
— Я всегда знала, что ты слишком шикарна для того, чтобы тужиться, — заявила Маделайн, хотя потом призналась, что просто завидовала, ведь ее собственные роды, когда ей пришлось мучиться шестнадцать часов, чтобы выпустить на свет Гарри, не относились к числу ее самых радостных воспоминаний.
Маделайн также недавно призналась, что никогда не обращалась к Элен как гипнотерапевту потому, что полагала, будто Элен не считает ее достаточно духовной или глубокой личностью, способной все понять. Она просто ошеломила Элен этим признанием.
— Мучительные роды не сделают тебя настоящей матерью, милая, — сказала мать Патрика.
— Другое дело, если бы ты жила лет сто назад, когда тебе просто пришлось бы несколько дней страдать, пытаясь родить, пока ты совершенно естественным образом не изошла бы кровью! — добавила Анна.
Конечно, в итоге все это не имело никакого значения. Элен использовала самогипноз, чтобы поддерживать в норме свое кровяное давление во время операции, и все прошло как нельзя лучше.
— Ваша жена — самая спокойная, самая безмятежная из всех пациенток, какие только у меня были, — сказала Патрику анестезиолог.
— Вам бы ее увидеть, когда она играет в войну ниндзя! — ответил Патрик.
Элен продолжала пребывать в своей маленькой зоне покоя, пока акушерка не подала ей ребенка. В этот момент Элен судорожно вздохнула, как будто только что вынырнула из глубокого бассейна, и теперь лишь одно имело значение. Она даже не могла объяснить окружающим, что с ней все в абсолютном порядке, просто… ох, боже мой… понимаете, это же настоящий живой ребенок! Судя по всему, пока ее рассудок читал книги и учился ухаживать за младенцем, подсознание подозревало, что Элен вполне может родить какую-нибудь рыбу, а то и плюшевого медвежонка или вообще неизвестно что, но только не человечка.
— И чем мы займемся, пока наша мамочка будет всех гипнотизировать? — заговорил Патрик, уже обращаясь к Грейси. — Может быть, тебе хочется прогуляться по берегу со мной и с твоим старшим братом? Или просто полежать и поболтать немножко?
Грейси разразилась длинной речью на своем птичьем языке, а ее большие глаза сосредоточились на Патрике. Она унаследовала фиолетовый цвет глаз от Анны. Элен ужасно гордилась этим и намеренно одевала дочурку в такие цвета, которые подчеркнули бы необычность ее глаз, сделали их еще более выразительными. И буквально не бывало такого случая, чтобы она вышла с Грейси на люди и кто-нибудь не остановился бы рядом и не выразил бы восхищения по поводу глаз малышки, хотя Элен каждый раз делала вид, будто удивлена и польщена тем, что кто-то наконец их заметил.
— Это у нее от бабушки, — скромно поясняла она.
— Отлично. — Патрик уважительно кивал, слушая бормотание Грейси. — Ну да. Конечно. Понял. Значит, ты не уверена. А ты не передумаешь? Ну, это потому, что ты ведь женщина все-таки.
— Эй! — окликнула его Элен.
— Ну, на самом деле это может быть потому, что ты похожа на мать и склонна постоянно все уж слишком анализировать. Ты, конечно, думаешь, что бы это могло означать, с чего вдруг папочке хочется потащить меня на пляж? Возможно, подсознательно он пытается сказать что-то другое? Или он подавляет свои истинные желания?
— Я тебя даже слушать не хочу. — Элен встала и потянулась всем телом.
В последнее время Элен не каждый день работала с клиентами. Ее мать и крестные забирали к себе Грейси по средам. Они наряжали ее как принцессу и тащили в какой-нибудь ресторан, где пичкали крошечными кусочками копченого лосося и шоколадной стружкой и бог знает чем еще. Мать Патрика присматривала за Джеком и малышкой днем по четвергам, когда мальчик возвращался из школы. Морин обязательно подолгу купала Грейси в теплой ванночке, кормила тыквенным пюре и никогда не отправляла домой без розового банта, завязанного на пушистых, дивно пахнувших волосиках. Джек не проявлял особого интереса к Грейси, пока та была совсем крохой, но теперь она уже начинала узнавать его и как-то отвечать ему, и мальчик решил, что его жизненная задача — заставлять сестренку смеяться, изображая довольно странную игру в прятки.
Патрик «дежурил» по субботам, и в этот день у Элен бывал самый длинный прием — она встречалась с четырьмя клиентами.
Сейчас желающие попасть к ней записывались уже за три месяца заранее, но пока Элен не хотела уделять работе слишком много времени. Появление ребенка было сродни началу некой новой, очень напряженной работы, началу страстной любви и переезду в неведомую страну с другим языком и культурой — и все это одновременно. Малышка заполняла все мысли Элен, и ее сердце, и ее чувства. Элен хотелось вдыхать дочку, даже съесть ее.
Однако любовь, которую Элен испытывала к Грейси, похоже, постоянно колебалась на острие ножа, качаясь от радости к ужасу.
— У младенцев, вообще-то, огромный запас жизненных сил, — не раз повторяла мать Патрика, когда Элен высказывала свои опасения по какому-нибудь поводу, а Элен сразу хотелось сказать: «Ты что, шутишь? Да младенец может просто умереть во сне!»
Как-то раз, когда Анна заглянула одна, без крестных, Элен вышла из детской, проверив, как там Грейси, и сказала:
— Я так люблю ее, что это просто…
— Мучительно, — закончила ее мать. — Знаю. И лучше не станет. Тебе придется просто научиться жить с этим.
Элен посмотрела матери в глаза, теперь напоминавшие ей глаза ее собственной дочери. Она всегда знала: Анна частенько смотрела на нее едва ли не яростно просто потому, что пыталась скрыть, как сильно она любит дочь, словно любовь была какой-то слабостью или болезнью. И Элен всегда считала это одной из самых замечательных слабостей матери. Если бы она могла стать похожей на меня! Открыться любви!
Но теперь Элен впервые осознала, что ее мать не так уж и сопротивлялась любви. Она поняла, что можно любить настолько, что это будет причинять боль: самую настоящую боль где-то в глубине груди.
К счастью, в те моменты, когда любовь Элен угрожала стать чем-то и вовсе неземным и необыкновенным, банальности материнства тут же возвращали ее обратно на землю. Вы не можете уноситься куда-то вдаль, предаваясь сентиментальным мыслям, если нужно менять грязные подгузники или пытаться выяснить, почему дитя больше не желает брать в рот авокадо и творог, и непрерывно гадаете: то ли она устала, то ли голодна, то ли зубки начинают резаться. И что бы могли означать эти однообразные звуки, которые она издает, — «ух, ух, ух…», — и как бы уговорить ее замолчать?
— Пожалуй, я пойду с ней и с Джеком на берег, — решил наконец Патрик. — Надо хоть ненадолго оторвать его от компьютера.
— Хорошо. Шапочка Грейси на комоде, — откликнулась Элен. — А защитный крем…
— Мы сами со всем справимся, — сказал Патрик.
— Ну и ладно. Только там немножко ветрено, так что…
— Элен, отнесись к папочке с уважением!
— Хорошо. Только… ладно, хорошо.
— О-ох, ее это просто убивает! — сообщил Патрик малышке. — Ей же хочется сказать еще кучу всего! Так много всяких инструкций!
Элен сделала большие глаза:
— Пойду-ка я переоденусь для работы. — Она была в джинсах и легкой рубашке, испачканной детским питанием. — А вы там отдохните как следует.
Патрик взял ручку Грейси и помахал ею:
— Пока, мамуля!
Элен еще немного постояла, глядя на две пары глаз, уставившихся на нее.
— У нее глаза той же формы, что у тебя, — сказала она Патрику. — Цвет мамин, а форма твоя.
— А ты еще посмотри на наши одинаковые лысины!
Патрик взял Грейси под мышку и наклонил голову, демонстрируя свою макушку.
Элен рассмеялась и вышла из комнаты, но, дойдя до середины коридора, бросилась обратно и, сунув голову в приоткрытую дверь, стремительно произнесла:
— Если-хочешь-надеть-на-нее-синий-кардиган-так-он-в-сумке-в-прихожей-это-все-что-я-хотела-сказать!
Двадцать минут спустя она уже переоделась и стояла у окна в своем кабинете, придерживая рукой занавеску, которую повесил Патрик. Она видела, как тот идет по берегу, держа на руках малышку. Под мышкой у него был зажат зонт, на плече — пляжная сумка. Джек шагал перед ними задом наперед, похоже стараясь рассмешить Грейси. Элен прищурилась… Ну да, Патрик надел на девочку именно синий кардиган.
Элен наблюдала за тем, как они остановились неподалеку от воды. Патрик передал малышку Джеку, а сам опустился на корточки и начал копать ямку для зонтика. Он всегда настолько тщательно устанавливал пляжный зонт, что тот, пожалуй, выдержал бы даже циклон.
— Поспеши, — сказала Элен окну. — Она прямо на солнцепеке.
Патрик перестал копать и посмотрел на дом, словно услышал ее. Он вскинул руки над головой, как будто махал Элен с вершины какой-нибудь горы. Элен рассмеялась и помахала в ответ, хотя в этом не было ровно никакого смысла.
Казалось, в Патрике изменилось все, включая жесты и осанку: его движения стали более широкими, свободными, уверенными. Прошло уже около года с тех пор, как они так или иначе пересекались с Саскией, и с каждым месяцем Патрик менялся все сильнее; он становился все спокойнее, счастливее, в нем все больше проявлялась доверчивость, он реже раздражался и злился. Занимаясь домашними делами, распевал деревенские австралийские песенки — с американским акцентом, — песенки о неверных подругах и каменных сердцах. Элен как будто и не знала прежде настоящего Патрика, словно некогда влюбилась в какого-то больного человека, а теперь он стал здоровым. И это ощущалось как неожиданный подарок, как некий дар свободы.
Но все это также вызывало у Элен запоздалый гнев на Саскию, а заодно и на себя, потому что она не поняла вовремя, как сильно влияло на Патрика непрерывное преследование и как оно могло бы влиять и теперь.
Однажды, когда Грейси было всего несколько недель от роду, Элен с Патриком смотрели документальный фильм о какой-то женщине, много лет подряд преследовавшей своего бывшего мужа.
— Вот и я себя так чувствовал, — в какой-то момент сказал Патрик.
Элен была буквально потрясена. Ей и в голову не приходило, каково все это для него.
Она пришла в ужас из-за самой себя. Элен ведь даже не подумала о том, что Патрик, глядя на экран телевизора, может вспоминать собственный опыт, преследование со стороны Саскии. Ну да, все симпатии Элен были полностью на стороне женщины из фильма. Как все это было ужасно для бедняжки! И невозможно хоть как-то оправдать поведение ее бывшего мужа. Элен и размышлять не желала о том, какие на то были причины. Он был просто откровенно плохим человеком: злодей, которого следовало наказать по всей строгости закона. И Элен, сидевшую на диване со спящей Грейси на коленях, потрясло то, что она никогда не проявляла к Патрику сочувствия или внимания, которые готова была проявить к совершенно незнакомой женщине. Ее собственная слепота и предубежденность были просто ошеломляющими.
— Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через такое.
— Да ладно, этой женщине куда хуже, — пожал плечами Патрик.
Но все-таки, когда они ехали в машине, Патрик невольно поглядывал в зеркало заднего вида гораздо чаще, чем другие водители. А когда они с Элен входили в ресторан, его взгляд обегал все помещение, словно в прошлой жизни Патрик был каким-нибудь шпионом. Только теперь он уже не хмурился, как раньше, и у него не было прежнего усталого, агрессивного взгляда. И бессонница у него прошла, и энергии заметно прибавилось. Он выглядел моложе.
— Я как будто выздоравливаю после какой-то очень тяжелой болезни. И каждый раз, когда проверяю свой телефон или электронную почту и не вижу там имени Саскии, словно приз получаю.
Элен с Патриком до сих пор не поженились, но уже начали рассеянно и не спеша поговаривать об этом, придумывать, какой день выбрать. Патрику все еще хотелось обвенчаться где-нибудь за границей. По мнению Элен, это означало, что он еще не до конца излечился… и по-прежнему подозревал в глубине души, что Саския может явиться на их свадьбу.
Элен хотелось бы знать, уехала ли Саския из Сиднея. И гадала, страдает ли та по-прежнему от боли в ноге и встретила ли она наконец какого-нибудь мужчину. Да, это ей действительно хотелось бы знать, но она была слишком суеверна для того, чтобы хоть в «Гугле» поискать страшное имя, а вдруг Саския снова материализуется в их жизни.
Элен наблюдала за тем, как Патрик установил наконец зонт и забрал малышку у Джека. И подбросил ее высоко в воздух. Элен знала, что Грейси при этом обязательно будет громко хихикать. Смеялась Грейси сочно и очаровательно, это были самые вкусные звуки, какие только Элен слышала в своей жизни.
Джек помчался по песку вдоль воды и сделал стойку на руках, поболтав в воздухе длинными стройными ногами.
— Осторожнее, — пробормотала Элен в стекло.
Этим утром за завтраком Джек рассказывал Элен о предстоящем семейном атлетическом празднике.
— Я всем сказал, что ты всех мам победишь в беге! — заявил Джек. — Потому что ты их всех загипнотизируешь! Пух-пух-пух! И они все свалятся на землю!
Элен пробрало восторженной дрожью от того, как Джек совершенно легко, бессознательно поставил ее в ряд с остальными мамами. И тут же она мысленно попросила прощения у Колин.
Она задумалась о том, каково бы это было, если бы она узнала, что должна умереть и кому-то другому придется растить Грейси. До того как у Элен появился ребенок, она, как и многие, испытывала некое меланхолическое удовольствие, воображая собственные похороны. Но теперь мысль о том, что кому-то другому придется принимать решения о жизни Грейси, была просто невыносимой.
Мне очень жаль, что все так сложилось, Колин, но я обещаю, что буду стараться изо всех сил. И я люблю Джека. Я действительно его люблю.
Но все же она любила его не до боли, не так, как любила Грейси.
Но ведь любовь имеет множество разных форм. Элен думала и о тех новых отношениях, которые постепенно выстраивались между ней и ее отцом, о растущей привязанности и уважении. Ведь тот простой факт, что у Дэвида были не такие отношения с Элен, как с его сыновьями, не представлял собой ничего особенного.
Конечно, Джек еще ребенок, и он, возможно, подсознательно ощущает, что Элен любит его не так остро и мучительно, как Грейси, и это вполне могло бы как-то отразиться на его психике. Пожалуй, стоит потратить несколько вечеров на размышления о том, превращается ли она в злую мачеху или нет.
Элен вздохнула. Если бы только она и вправду могла выиграть в забеге мам! К несчастью, бегунья она была никакая. И Элен всерьез подумала о том, не сказаться ли ей больной…
Теперь Джек носился кругами возле зонта, наверняка вздымая песок, который попадал в глаза Патрику и малышке… Хм… Ну, не похоже, чтобы они уж очень от этого страдали.
Звякнул дверной звонок.
Нужно принять нового клиента. Тот нашел ее через Интернет. По телефону голос мужчины звучал отрывисто и неуверенно. И в нем слышалось отчаяние. Он сказал, что ему нужна помощь в том, чтобы бросить курить, но Элен заподозрила, что настоящая проблема крылась в чем-то другом. И понимала, что она — последняя надежда этого человека.
Элен бросила еще один взгляд на свою семью и отвернулась от окна, чтобы спуститься вниз и выяснить, может ли она помочь.
Глава 28
Не затруднит ли вас сказать моей дочери, как сильно я ее люблю?
Последние слова матери Саскии, которые она прошептала сиделке, что наклонилась к ее кровати, пытаясь распутать трубку капельницы. «Простите?» — раздраженно бросила та… но было уже слишком поздно.
Я не стала делать всего того, что советовала мне гипнотизерша, но все же записалась к психиатру на прием раз в неделю в течение года.
У меня просто не оставалось выбора.
После того как я вышла из госпиталя в прошлом году, в начале лета, мне пришлось ехать в город на судебное заседание, и я надела самый респектабельный костюм. И пока я ждала, когда назовут мое имя, думала о том, как впервые встретила Патрика в Нузе. Я тогда сидела в зале на симпозиуме «Дизайн экологических домов», а Патрик опоздал и искал свободное место. Я видела, как его взгляд обшаривает зал, и подумала: «Сядь рядом со мной!» — и тут он поймал мой взгляд и улыбнулся.
Это было началом и концом одновременно.
Судебное заседание вскоре открылось — и удивительно быстро закрылось. Я не стала оспаривать запретительный ордер и сразу признала свою вину, когда речь зашла о проникновении в чужой дом. Мне дали год условно и обязали посещать психиатра.
Психиатр не слишком много говорила, она чаще давала мне возможность снова и снова выговориться, но когда все-таки открывала рот, мне казалось, что я бабочка, которую пришпилили булавкой к листу бумаги. Поначалу все разговоры касались только Патрика.
— Как вы думаете, что чувствовал Патрик, когда вы непрерывно ему звонили?
— Как вы думаете, что происходило в уме Патрика, когда вы вдруг появились в тот день?
— Как вы думаете, Патрик испугался той ночью?
Ирония заключалась в том, что в последние три года я только тем и занималась, что думала о Патрике, но оказалось, что на самом деле я совсем о нем не думала.
— Я никогда не делала ничего дурного, — отвечала я. — Это же не насилие.
— Насилие — это не только физические действия, — говорила психиатр. — Вы изматывали его.
— Я его любила! Я просто хотела его вернуть.
— Саския, подумайте об этом еще разок.
Она не давала мне ничего упустить. Как будто заставляла стоять перед зеркалом, а я то и дело пыталась отвернуться и посмотреть на что-нибудь другое. При этом психиатр каждый раз хватала меня за плечи и снова поворачивала лицом к зеркалу. А когда я закрывала глаза ладонями, она мягко отводила руки и прижимала их к моим бокам.
И наконец я сдалась, просто стояла спокойно и смотрела.
Зрелище оказалось не слишком приятным.
Сухим медицинским голосом врач перечисляла возможные последствия моего поведения, то, что я могла вызвать в Патрике: тревожность, депрессию, посттравматический стресс.
— Но я действительно не думала… — начала было я и тут же умолкла.
— Все подробно задокументировано, — сказала психиатр.
— Да уж, не сомневаюсь, — пробормотала я.
— И вы это знали, — продолжила она. — Думаю, вы даже в глубине души прекрасно понимали, что именно вы с ним делаете.
— Могу послать ему открытку с извинениями, — наконец сказала я глупейшим голосом.
Шутка была настолько дурацкой, что врач даже не потрудилась на нее отреагировать. Она лишь посмотрела на меня, снова втыкая булавку прямо в сердце, так что я затрепетала, съежилась — и наконец затихла.
Это же просто шутка насчет открытки. Вернувшись домой из госпиталя, я ни разу не попыталась снова увидеть Патрика или как-то с ним связаться. Перестала ходить на футбольные матчи Джека. Мне этого даже и не хотелось. На самом деле не хотелось. Как будто некая еда, которую я когда-то в особенности любила, вдруг вызвала у меня тяжелое отравление. Так что, хотя я и помнила, как это вкусно, и даже машинально протягивала к ней руку, но тут же вспоминала, насколько мне было плохо из-за нее, и желание гасло под напором отвращения.
Мы много говорили о горе: о моих страданиях после смерти матери, о Патрике и Джеке, о детях, которых мне не суждено иметь. Говорили о том, как я использовала свое горе в качестве оружия против Патрика, как обращала свои боль и ярость вовне, выплескивая их, словно держала в руках огнемет и в отчаянии направляла его на Патрика, в яростных и абсолютно бессмысленных попытках не обжечься самой.
Я истратила множество бумажных носовых платков этой докторши.
Мы говорили о том, что решение Патрика расстаться со мной ко мне самой не имело никакого отношения; все дело было в нем самом и в его тоске по Колин.
— Если бы на той конференции с ним познакомилась Элен, он, скорее всего, и с ней расстался бы точно таким же образом, — сказала психиатр.
— Нет, они действительно пара, — возразила я. — Между ними настоящая любовь.
— Это всего лишь вопрос времени.
Мы говорили также о дружбе и о том, как я позволила себе отдалиться ото всех, прекратить общение. Мы говорили еще и об увлечениях, о разных занятиях, кроме преследования бывшего возлюбленного. Мы говорили о том, как наладить будущие отношения и справляться с возможными расставаниями.
Наконец я перестала то и дело хватать бумажные салфетки.
А потом однажды будто распрямилась, и мы поболтали о фильме, который я смотрела в выходные, и о новом рецепте рыбного блюда, который недавно попробовала, и о том, что нам обеим хотелось бы есть побольше рыбы, а в конце сеанса моя психиатр сказала, что ей думается, мне, пожалуй, не обязательно приходить к ней на следующей неделе. Я так и поступила. А вместо доктора пошла сделать педикюр.
Элен говорила, что мне лучше уехать из Сиднея, но я не хотела переезжать.
Я так соскучилась по своим друзьям и подругам.
Читать бесплатно другие книги:
