Крымская война. Соратники Батыршин Борис
Осколочно-фугасный снаряд, выпущенный из пушки Канэ, проломил опер-дек и наполнил пространство батарейной палубы вихрем раскаленных осколков. Большая их часть пропала зря – впились в дерево бимсов, бортов, палубного настила; другие рвали живую плоть, и лишь немногие прошили деревянные ящики, полные полотняных мешочков – пороховых картузов, заранее поданных к орудиям. Но и этого вполне хватило. Все вокруг мгновенно заволокло удушающим огненным вихрем, через пушечные порты наружу выхлестнуло пламя. Рев пламени заглушил вопли заживо сгоравших моряков, уцелевшие прыгали в море, не пытаясь бороться с пожаром. Три залпа, один за другим, превратили корпус «Санс-Парейля» от гальюнной фигуры и до самой грот-мачты в гору дров. Но линкор, как ни странно, не получил ни одной подводной пробоины и держался на воде, великанским факелом озаряя гавань. А пушки Канэ продолжали крушить несчастный корабль – Зарин буквально выполнял приказ «обеспечить гарантированное уничтожение груза». Возле бортов «Алмаза» то и дело вырастали всплески: тридцатидвухфунтовки с верхних деков «Аретьюзы» и «Сидона» пристрелялись по крейсеру, и теперь ядра нет-нет да и попадали в стальной борт. Некоторые проламывали тонкий металл и влетали внутрь, не нанося серьезных повреждений, остальные отскакивали, оставляя глубокие вмятины и выбитые на стыках листов обшивки заклепки.
– Руль право! – скомандовал Бутаков. – Перенести огонь на «Аретьюзу»! Андрей Геннадьич, дайте радио на «Морской бык», пусть займутся вторым…
«А Бутаков-то, каков красавчик! – отметил про себя Андрей, вытаскивая из кармана рацию. – И когда это успел, как освоился с новой терминологией? А ведь месяц назад не то что о радиосвязи – об электрическом фонарике понятия не имел…»
– Есть, Григорий Иваныч, «Морской бык» передает: «Выполняю».
– Отлично, господа! – Бутаков потер ладони. – Сейчас Авив Михайлович им даст прикурить…
* * *
В иное время «Владимир» не смог бы на равных драться с «Аретьюзой»; полсотни тяжелых орудий гарантировали парусному фрегату чистую победу в артиллерийской дуэли. Но сейчас прожектора слепили глаза британских канониров, «Максимы» стервенели, выкашивая расчеты, семидесятипятимиллиметровые снаряды, как бумагу, прошивали борта и рвались в тесном межпалубном пространстве. Бомбические орудия пароходофрегата успели сделать всего два залпа, и Бутаков, оценив нанесенные повреждения, скомандовал перенести огонь на линейный «Венженс», с которого до сих пор не прозвучало ни одного выстрела. За кормой гибнущей «Аретьюзы» пытался развернуться «Сидон», но это у него не очень-то получалось – сначала пушки Лендера, стреляя в упор, разворотили шканцы, а потом стальной форштевень бывшего турецкого угольщика сокрушил кожух правого колеса. Потерявший ход, лишившийся почти всех офицеров, «Сидон» выкинул белый флаг, но и это не помогло англичанам – идущая в кильватере «Морского быка» «Одесса» безжалостно хлестала беспомощный фрегат пулеметными очередями.
* * *
Эскадра Бутакова ворвалась в гавань сразу после того, как ее покинули остатки минной дивизии. Последним в открытое море убрался «Баньши», подбиравший команды брандеров, потопленных катеров и разбитых минных таранов. В бухте к тому времени творился сущий ад – то там, то здесь пылали и тонули корабли; скопище транспортов возле пирсов превратилось в один гигантский костер. Английские паровые суда, успевшие дать ход, одно за другим вытягивались к входу в бухту, попутно стреляя по всему, что двигалось на поверхности, – по большей части по своим же шлюпкам. Ни о каком упорядоченном сопротивлении речи уже не было, а потому Истомин, посоветовавшись с Бутаковым, скомандовал: «Вперед!»
Контр-адмирал держал вымпел на «Адаманте» – он по достоинству оценил возможности, предоставляемые средствами связи и наблюдения «потомков». Оттуда флотоводец видел все, что творилось в бухте, намного лучше, чем непосредственные участники событий, – «Горизонт» исправно гнал картинку в оборудованный на ПСКР центр управления боем.
* * *
«Отряд ночного боя» атаковал двумя кильватерными колоннами. Первую вел «Владимир», вторую – «Морской бык». «Алмаз» двигался на траверзе флагмана, длинные стволы его орудий с пугающей частотой выбрасывали полотнища огня. Чуть позже к канонаде присоединились скорострельные пушки «Владимира» и «Морского быка», затем загрохотала и гладкоствольная артиллерия пароходофрегатов. Прожектора нашаривали цели, ослепляя британских канониров, кое-как пытавшихся отвечать на огонь; оставшийся позади «Адамант» водил лучом по береговым батареям, готовясь, если какая-нибудь из них оживет, обработать цель из своей ужасной скорострелки. Но турецкие батареи этой ночью, похоже, держали нейтралитет. А может, просто не могли разобрать, в кого стрелять в этом хаосе.
«Алмаз» снова ударил бортовым залпом – на этот раз по неопознанному то ли турецкому, то ли египетскому двухдечному кораблю, так и не снявшемуся с бочки. После этого на крейсере переложили руль, и «Алмаз» стал описывать циркуляцию по направлению к выходу из гавани. Прожектор прочертил дугу по берегу, стенам крепости и поднялся вертикально в небо.
– Истомин передает! – крикнул Андрей, прижимая рукой наушник. – «Эскадре отходить на ост!»
– Право на борт! – тут же отреагировал Бутаков. – Сигнал по эскадре – «поворот последовательно, держать восемь узлов». И добавил, обращаясь к Андрею:
– Что ж, голубчик, Павел Степаныч получил при Альме свой Трафальгар, а мы тут, пожалуй, устроили просвещенным мореплавателям не меньше чем Чесму!
Андрей обвел взглядом затянутую сплошными пожарами бухту, кивнул и усмехнулся:
– Господин Айвазовский сейчас, кажется, на «Морском быке»? «Чесменский бой» он, кажется, написал в сорок восьмом? Вот и сюжет для нового грандиозного полотна, и в натуре, а не с чьих-то слов! «Вторая Чесма» – это звучит гордо, не так ли, Григорий Иваныч?
V
Гидроплан М-5, бортовой номер 37.
19 сентября 1854 г.
Реймонд фон Эссен
– Готово! – проорал Корнилович, запихивая за пазуху видеокамеру. – Можно возвращаться!
Мичман напросился лететь с Эссеном наблюдателем – уж очень хотелось своими глазами посмотреть с воздуха на последствия «Второй Чесмы», как с легкой руки Бутакова стали называть вчерашнюю баталию.
А посмотреть было на что. С момента, когда прозвучал завершающий выстрел вчерашней баталии, прошло более полусуток, поднявшийся с утра зюйд-ост гнал на крепость и ее окрестности сплошную черную пелену дыма. В бухте догорали корабли; то тут, то там из воды торчали мачты, некоторые суда затонули на мелководье, и над водой кое-где виднелись обугленные палубы. Огонь, охвативший транспорта, перекинулся на пирсы и пошел дальше, волнами, пожирая склады воинского имущества. Там горело и сейчас: в дыму мелькали люди с баграми, ведрами, телеги-водовозки, распоряжающиеся офицеры. Из оживленного воинского лагеря Варна превратилась в апокалиптический пейзаж, над которым победно ревело пламя.
– Сколько насчитал? – крикнул Эссен, склонившись к плечу напарника.
– Десятка два только больших! А сколько мелочи догорает – бог весть! Целых, почитай, не осталось, дали прикурить островитянам!
Лейтенант кивнул и развернул аппарат. Судя по всему, дело можно считать сделанным, повторного визита в гавань не требуется. Соблазнительно, конечно, высадить десант и уничтожить уцелевшие склады, цейхгаузы, воинские магазины… Но, увы, это утопия: сводные отряды моряков, даже вооруженных магазинными винтовками и автоматами «потомков», не смогут противостоять силам англичан. А полноценной бомбардировки с моря не получится: за прошедшие сутки «Алмаз» расстрелял три четверти осколочно-фугасных снарядов и почти все шрапнели.
Победа далась дорогой ценой. Из шести минных катеров назад вернулись три. Потеряна треть минных таранов; часть моряков сумели выгрести на шлюпках, и их подобрали вместе с командами брандеров. В минной дивизии убыль ранеными, убитыми, пропавшими без вести составила примерно четверть от первоначального состава. Не хотелось думать о судьбе тех, кто попал в плен, – разъяренные англичане и турки вряд ли вспомнят о гуманизме.
Эскадре тоже досталось. Три пексановские бомбы, одна за другой разорвавшиеся на полубаке «Алмаза», вызвали пожар. «Громоносец» лишился грот-мачты и потерял пятерых убитыми. «Морской бык», таранивший «Сидон», свернул набок форштевень, и теперь аварийные команды выбивались из сил, пытаясь заделать пробоину в левой скуле. Сгорела, столкнувшись с корветом «Уосп», героическая «Одесса». На кораблях потери составили одиннадцать убитых и двадцать два раненых, но это не шло ни в какое сравнение с потерями неприятеля.
Аппарат, стрекоча мотором, летел на зюйд на высоте примерно семисот метров. Позади расплывалась дымная клякса пожарища; впереди, на черноморской глади, выстроились ровные колонны русского крейсерского отряда.
* * *
Кран-балка подхватила «тридцать седьмую» с поверхности моря, аппарат описал дугу и повис в двух футах над настилом бакового флайдека. Распоряжающийся работами кондуктор махнул рукой, гидроплан мягко опустился на кильблоки тележки, матросы приподняли хвост, налегли на плоскости и под дружное «раз-два-взяли!» закатили аппарат в ангар.
Фон Эссен одобрительно кивнул подлетевшему с рапортом матросику и повернулся к Корниловичу.
– Так что, Жора, решил?
– Да, Реймонд Федорыч. Я с вами. Остаются Марченко, Энгельмейер, князинька… Да разве только они? Кобылин с Рубахиным всерьез собрались здесь аэроплан изобретать – тоже мне, братья Уилбур и Орвилл! А мне вот хочется хоть одним глазком посмотреть на аппараты, которые быстрее звука летают и до Луны добрались…
Эссен усмехнулся – мичман Корнилович даже в среде авиаторов слыл ярым поклонником технического прогресса.
– Так ты веришь, что они нас отошлют домой из своего двадцать первого века?
– Верю, представь себе. А еще, знаешь, во что я верю? Что они нас домой не с пустыми руками отошлют!
– Во-он ты о чем… – протянул Эссен. – Мечтаешь повоевать с германцами на аппарате «потомков»?
– А почему бы и нет? – пожал плечами мичман. – Здесь мы уже повоевали с паровыми фрегатами на гидропланах. Так почему бы не схлестнуться с «Альбатросами» и «Таубе», сидя за штурвалом чего-то совсем уж невиданного?
– Мечтатель ты, Жора, – покачал головой лейтенант. – Как бы нам против своих не пришлось сражаться. Помнишь небось, что Велесов рассказывал про Гражданскую войну? А ведь она всего через год грянет, в семнадцатом…
– Бог не выдаст, свинья не съест, Реймонд Федорыч. Надо будет – и на Гражданской повоюем. Хотя, по мне, так уж лучше с германцами или англичанами. Воля ваша, а меня что-то не тянет стрелять в русских людей…
Десятая глава
I
Пароход «Улисс».
25 октября 1854 г.
Капитан-лейтенант Белых
– Я, кирие, хочу помочь болгарам. Есть у них такие, кто готов подняться. Момент уж очень подходящий, османов крепко побили. И при Синопе побили, и в Крыму, и в Закавказье. А как поднимутся – нужно будет оружие, вот я и стану возить его на «Улиссе».
Белых кивнул. Он внимательно изучил подборку материалов, сделанных для него Велесовым. Действительно, Крымская война вполне могла подстегнуть болгар в их борьбе с Османской Империей, и лишь поражение России притушило искры народного возмущения, едва-едва тлевшие на Балканах. Но здесь – в этой реальности, как говорят Андрей и Велесов, – ситуация развивается с точностью до наоборот. Османы унижены, их лучшие войска погибли в Крыму, европейские союзники Оттоманской Порты разбиты вдребезги. Самое время хорошенько раскачать лодку турецкого владычества!
Были, правда, и некоторые сомнения:
– Я вот чего не понимаю, дядя Спиро. Этот самый Стоян – то есть прости, Цани Калянджи – он же выступал против греков-фанариотов, подбивает болгарскую церковь разругаться с константинопольским патриархом, разве нет? Вот и Петр Калянджи, Ванькин брательник, греческие книги жег, а они ведь церковные, православные! Как же ты, грек, собираешься им помогать?
– Верно говоришь, кирие, между греками и болгарами не все ладно. Но ведь в Одессе мы мирно соседствуем? На одной улице и болгары, и греки живут, в один храм ходят, в православный. Нам бы только османов сбросить, а там договоримся как-нибудь. Не басурмане же!
Капитан-лейтенант усмехнулся – так чтобы не заметил собеседник, – но смолчал. Не говорить же старику, что всего через шесть десятков лет Болгария будет воевать сначала с Грецией, а потом и с Россией? Стоп, одернул себя Белых, все время забываю: то, что случилось у нас, здесь может и не повториться. Иной итог Крымской войны неизбежно перевернет – уже перевернул! – всю европейскую политику и, уж конечно, изменит расклад сил на Балканах. Ведь русские войска в Валахии не остановятся. Может, и не придется ждать, когда Любен Каравелов, Васил Левски и Христо Ботев создадут революционную организацию и перейдут, по примеру русских народников, к террору против турецких властей? Что мешает ускорить этот процесс через того же Стояна Калянджи, не дожидаясь, когда турецкие власти переселят в Болгарию черкесских башибузуков, а те зальют эту страну православной кровью и доведут-таки народ до восстания?
– Так ты нам поможешь? – осторожно поинтересовался Капитанаки. – Тюрморез готов с нами идти, казачки его тоже. На «Улиссе» каждый рвется с османами воевать! Только твоего слова ждут…
– Давай не будем торопиться, дядя Спиро, хорошо? – ответил спецназовец. – Вот придем в Севастополь – хорошенько все обмозгуем и решим, что делать. Да ты не волнуйся, никто у тебя «Улисс» не отберет и с турками воевать не запретит, – поспешно добавил он, увидев, как насторожился старик. – Просто по уму все надо делать. В Крыму много чего изменилось: французы подняли мятеж, отреклись от своего императора и готовы принести присягу принцу Наполеону. Теперь хотят плыть в Марсель, сажать его на престол. А значит, французская эскадра вместе с русской пойдет к Проливам – чтобы турки какой пакости не подстроили. Вот ты с ними и отправляйся, там большие дела будут делаться. А в Севастополе починишься, с нужными людьми знакомство сведешь. Куда торопиться?
– То есть ты не будешь против? – уточнил грек. – А вот ежели бы ты сам… твои люди, кирие, – могучие воины, с ними мы бы османа враз одолели!
– Да и вы нам не уступите! Пусть оружие у вас и похуже, зато как сражаетесь! Я вот что тебе скажу – в этих битвах, что в Варне, что в Крыму, и без нас можно было бы победить! Что, у русского флота мин своих не было? Или брандеры делать разучились? Собраться надо было вовремя, зубы сжать и все силы отдать на разгром супостата! И думать, дядя Спиро, крепко думать, а не орать, что, мол, шапками закидаем! Да, конечно, радио, гидропланы, пулеметы – все это сильно помогло. Но главное все-таки люди, их воля и решимость умереть за свою страну! Разве не так?
– Значит, не пойдешь ты с нами… – тяжко вздохнул старик. – Иначе бы не такие слова говорил…
– Да погоди ты с выводами! – рассмеялся Белых. – Как ребенок, ей-богу! Куда ж я от вас теперь денусь…
II
Документы Проекта
«Крым 18–54».
Папка 11/19
Выдержки из расшифровки аудиозаписи совещания группы «Адамант».
От 27.10.1854.
* * *
Примечание от руки:
Кмн – капитан II ранга Кременецкий Н. И.
Вл — чл. коорд. шт. Велесов С. Б.
Бел – кап. лейт. Белых
Гр – науч. руков. темы «Пробой». Груздев П. М.
Кмн: Итак, товарищи, приближается час возвращения в XXI век. Должен отметить, что, несмотря на то что мы с вами оказались в крайне сложной ситуации, задача, поставленная руководством Проекта, выполнена. Слово для доклада по этому вопросу имеет профессор Груздев.
Гр: Спасибо, товарищ капитан первого ранга.
Кмн: Второго, профессор.
Гр: Да, разумеется, эти ваши военные порядки… Так вот, как вы все знаете, перед экспедиционной группой Проекта «Крым 18–54» была поставлена сложнейшая задача. Они должны были, оказавшись в прошлом, произвести масштабное воздействие на текущие события таким образом, чтобы вызвать существенное расхождение мировых линий настолько, что…
Кмн: Прошу прощения, профессор, не все ориентируются в вашей терминологии. Не будете ли вы любезны вкратце…
Гр: Да, конечно. Вкратце – здешняя история, до момента вмешательства, во всем конгруэнтная нашей, должна была измениться так, чтобы структура пространства времени претерпела… м-м-м… если совсем вкратце – местная история переходит на «другие рельсы». Причем изменение это должно быть настолько масштабным, чтобы оно не подверглось «затуханию» в обозримый промежуток времени. Видите ли, колле… товарищи офицеры, время – чрезвычайно упругая субстанция, оно способно поглощать и сглаживать внешние воздействия. Если вмешательство будет недостаточно радикальным, то через некоторый промежуток времени возмущения угаснут и все вернется, так сказать, на круги своя.
Кмн: Да, товарищ капитан-лейтенант, спрашивайте.
Бел: Если я правильно понял, требовалось так изменить исторические события, чтобы они ни в коем случае не вернулись к тем, что известны нам?
Гр: Вы правы, молодой человек… простите, не в курсе вашего звания?
Бел: Капитан-лейтенант Игорь Белых, товарищ профессор!
Гр: Да, товарищ Белых, вы поняли правильно. Все дело в глубине и силе воздействия. Для того чтобы их обеспечить, руководство Проекта подготовило экспедиционную группу в составе двух боевых кораблей и примерно семисот военнослужащих с соответствующим вооружением. Предполагалось, что такими силами группа легко обеспечит необходимый уровень воздействия. Но, вследствие феномена… мнэ-э-э… неясной пока природы, место этой группы заняли мы с вами. К счастью, мы оказались не одни: благодаря воздействию феномена вместе с нами в 1854 году была перемещена группа кораблей Российского императорского флота, захваченная из 1916 года. Именно благодаря им мы сумели выполнить задачу в полной мере.
Кмн: Профессор, в двух словах: а зачем вообще понадобились эти ваши расхождения мировых линий?
Гр: Простите, товарищ Кременецкий, но это совершенно секретная информация. Скажу одно: наш успех позволит российским ученым в ближайшем будущем овладеть многими тайнами пространства-времени! Вы можете гордиться, товарищи, мы с вами сделали исключительно важное дело!
Кмн: Спасибо, профессор. Итак, товарищи, вы все слышали. Добавлю, что по предложению научного руководителя темы «Пробой» профессора Груздева и члена консультационного штаба Проекта «Крым 18–54» товарища Велесова сформирована временная группа, которая временно – подчеркиваю, временно! – останется в 1854 году для проведения…
Вл: Временная группа останется временно.
(Смех в зале.)
Кмн: Вы что-то хотите добавить, товарищ член консультационного штаба?
Вл: Нет-нет, я просто задумался. Продолжайте, пожалуйста.
Кмн: Благодарю вас. Итак, группа останется для проведения…
Гр: …исследований.
Кмн: Да, разумеется исследований, связанных… простите, не напомните ли?..
Гр: Для проведения исследований динамики хронокоррекции текущей мировой линии, вызванных плановой деятельностью группы Проекта «Крым 18–54», а также для углубления хронокоррекции, если в этом возникнет необходимость.
Кмн: Да, именно это я и хотел сказать. Так вот, товарищи, некоторые из вас выразили готовность войти в эту группу. Хочу еще раз напомнить: на вас лежит огромная ответственность. Надеюсь, каждый из вас принял решение взвешенно, обдуманно и без давления со стороны руководства, что отражено в соответствующим образом составленных документах. Старшим вышеупомянутой группы назначается… вы, товарищ капитан-лейтенант.
Бел: Но, товарищ капитан второго ранга, я не компетентен в вопросах…
Кмн: В вашей компетенции военные и организационные задачи. Роль научного руководителя временной группы возлагается на товарища Велесова. Вы не против, Сергей Борисович?
Вл: А как же Фомченко?
Кмн: Генерал-лейтенант Фомченко самостоятельно поставил себе задачу в рамках… м-м-м… своей компетенции. У меня нет информации на этот счет. Но я уверен, что вы, при необходимости, окажете ему всю возможную помощь.
Вл: А он нам?
Кмн: Не сомневаюсь, что он приложит для этого все усилия.
Вл: Мне бы вашу уверенность…
Примечание от руки: слышимость плохая. Видимо, данная реплика не была предназначена всем присутствующим.
Кмн: Вы что-то сказали, товарищ научный руководитель?
Вл: Нет, это так, мысли вслух. И вот какое дело: насколько мне известно, Фоми… простите, генерал Фомченко не далее как сегодня отбыл в сопровождении князя Меньшикова в Симферополь, а дальше – в Санкт-Петербург. Не кажется ли вам странным столь поспешный отъезд, не дожидаясь ни известных вам мероприятий, ни вашего отправления?
Кмн: Видимо, у генерала Фомченко имеются на то веские основания. А сейчас, товарищи офицеры и… м-м-м… сотрудники, хочу напомнить: через два дня мы отбываем домой. Предлагаю всем, кто подал рапорты о включении во временную группу, еще раз обдумать свое решение. Совещание закончено.
(Пауза, шум сдвигаемой мебели.)
Кмн: Да, и попрошу остаться вас, товарищ капитан-лейтенант, и вас, товарищ Велесов. Нам надо закончить оформление кое-каких документов.
(Пауза, шуршание бумаги.)
Вл: А это обязательно?
Кмн: А как же? Учет, товарищ Велесов, – основа любой работы. Вам передается некоторое количество имущества, материалов и прочих…
Бел: Материальных ценностей.
Кмн: Совершенно верно, «…и прочих материальных ценностей, необходимых для проведения исследований динамики хронокоррекции…», или как там у вас это называется. И кстати – не забудьте потом представить отчет об использовании.
III
Из дневника Велесова С. Б.
«27 октября. Ну вот и расставлены все точки над «i». Я остаюсь. Не думал, что когда-нибудь примерю на себя потасканный пиджачок «невозвращенца» – а вот поди ж ты, пришлось! Совесть несколько успокаивает то, что в отличие от многих сограждан, в разные времена носивших это гордое имя, я не выбираю свободу. А также комфортную жизнь, сто двадцать сортов сыра, океан, балет и выпивку с утра, как пел Визбор. Разве что самореализацию, но ведь это совсем другое дело?
«Считай, Серега, что ты глубоко внедрен, – говорил Дрон. – Скажем, как Штирлиц. Тот, если помнишь, как ушел в начале двадцатых в эмиграцию, так до сорок седьмого и оставался». Я заметил, что Штирлицу полагался хотя бы передатчик в комплекте с радисткой Кэт, на что Дрон резонно возразил, что передатчик господин Исаев получил далеко не сразу, что до радистки Кэт, то никто не мешает подготовить ее из местных кадров. Как вон Белых. Или мальчишка-минер с «Заветного», по уши влюбившийся в медсестру из Морского госпиталя.
Кстати, этот чувствительный роман, за которым с интересом следит наш сплоченный попаданский коллектив, пошел на второй заход: Федя Красницкий снова на больничной койке, с дыркой от пули в бедре, и Даша опять обихаживает своего героя. Что ж, бог им в помощь.
Так что я остаюсь не один. Список длинный, весь его я вот так, с ходу, и не вспомню. С «Адаманта» – ваш покорный слуга, каплей Белых с тремя своими ухорезами (с именами-фамилиями боюсь напутать, помню только позывные) и, неожиданно, – Никита Бабенко и Леха, наш бессменный оператор «Горизонта». Я невольно стал свидетелем того, как они, все пятеро, объявили о своем решении командиру ПСКР.
«Хочу, товарищ капитан второго ранга, стать здешним Поповым, Зворыкиным, Эдисоном и Вестингаузом в одном лице! – заявил старлей. – Вы только представьте – здесь поле непаханое для инженера-электрика и радиотехника, все надо с нуля начинать! Где я еще такое грандиозное дело найду?»
А Леха, в ответ на недоуменный вопрос Кременецкого: «А вас я совсем не понимаю, главстаршина! Вы же и на берег даже не сходили особо, все на корабле, с аппаратурой. Вам-то что неймется?» ответил: «Да потому и неймется, товарищ кавторанг, что так толком ничего и не увидел. Я с детства обожаю фантастику, а тут – такой шанс! Глядишь, придумаю и командирскую башенку, и промежуточный патрон…»
Кременецкий при этих словах недоуменно нахмурился, а я подмигнул Лехе. Похоже, мы с ним читали одни и те же книги.
Ну и, разумеется, Фомич, то есть генерал Фомченко, Николай Антонович. Собственно, он и должен возглавлять этот список – и как старший по званию, и по праву первенства. Он раньше всех объявил о том, что намерен остаться в 1854 году. Но, в отличие от остальных, своих резонов генерал не объяснил. Мало того – он даже не счел нужным явиться на «Адамант», а объявил о своем решении письменно, в пакете, доставленном курьером.
Ох, и нахлебаемся мы лиха с Фомичом, чует мое сердце…
Среди наших «попутчиков» из 1916-го невозвращенцев куда как больше. Оно и неудивительно – многих, особенно тех, кого не ждут в 1916-м семьи, пугает перспектива оказаться в непонятном будущем. И даже не вдохновляет туманное обещание Груздева вернуть их в 1916 год. Во-первых, это еще вилами на воде писано, куда и когда он их вернет, а во-вторых, с момента их отбытия в феврале 16-го всего год остается до революционных событий, и отнюдь не все горят желанием в них участвовать. Так что Зарин, как старший по званию, официально объявил, что все, без различия чинов, вольны в своем выборе: оставаться или пытать судьбу. И добавил, что лично он, капитан первого ранга Зарин, не считает невозвращенцев отступниками, нарушившими воинскую присягу.
Этот аргумент в конечном счете оказался решающим. Так, команда миноносца «Заветный» почти вся решила продолжить службу России и династии Романовых в лице Государя Николая Павловича – после того как командир «Заветного» Краснопольский заявил, что не считает возможным бросать миноносец, пока не исчерпаны все меры к спасению корабля. Что ж, если моряки считали возможным тонуть вместе со своими гибнущими кораблями, то чем, скажите на милость, пучина времени уступает пучине моря?
Остается мичман Солодовников, бессменный командир «Морского быка». И разумеется, наш добрый друг, обер-лейтенант цур зее Ганс Лютйоганн. Как-то раз он подробно расспросил Белых о том, что ждет милый фатерлянд в грядущие сто лет. Выслушал, не поверил и явился за подтверждением и ко мне. Я показал подводнику кое-какие материалы, нашедшиеся на компе; Лютйоганн помрачнел и на целые сутки заперся в своей каюте. После чего заявил, что намерен остаться здесь и ни при каких обстоятельствах не изменит решения.
Забавно, что Белых потом уверял, что самое сильное впечатление на Лютйоганна произвели не виды снесенного огненным штормом Дрездена, ни печи Майданека, а серия фотографий с берлинского гей-парада 2015 года. И видеоролик о кельнской «ночи любви», устроенной под Новый 2016 год беженцами из Сомали и Эритреи. Что ж, отлично его понимаю – в такой Германии кайзеровскому офицеру делать категорически нечего.
Спасибо отцам-командирам, скупиться они не стали. И Зарин, и Кременецкий выгребли со своих кораблей все, без чего они могли вернуться назад. Барказы, баржи два дня подряд сновали между кораблями и берегом. Беспилотник, съемный ангар со всей начинкой, малый локатор, моторки, топливо, радиоаппаратура, запасные части, стрелковка, включая офицерские револьверы и пистолеты, резервные движки, генераторы, баллоны с кислородом и ацетиленом, инструментарий, расходники, ЗИП. Резервное оборудование, безжалостно свинченное со штатных мест, две стодвадцатимиллиметровки Канэ, снаряды, взрывчатка, акваланги, компрессоры, шлюпки, одежда, дымовые шашки и сигнальные ракеты, прожектора и фонарики, всяческая электроника, аккумуляторы, батареи, книги, справочники, оптика, все, что имеет отношение к медицине… К длинному списку добавилось имущество авиаотряда – то, что осталось в Каче, и то, что перевезено на «Херсонес», – а также «Заветный» со всем содержимым.
Ну ладно, Зарин – еще неизвестно, вернется «Алмаз» в свое время или нет. А вот как наш Кремень собрался отчитываться за утраченное имущество? А заодно о сгинувших неизвестно куда членах экспедиции, включая генерал-лейтенанта? Впрочем, это уже не мои проблемы…
«Опять ты обскакал меня, – посетовал Дрон. – Остаешься тут самым натуральным попаданцем, будешь перекраивать вволю историю, а мне домой ехать, бумажки писать…»
Не мог же я заявить ему, что, мол, не надо было жениться – тогда бы и ты остался! Андрюха – примерный семьянин, говорю без всякой иронии: сыну 4 года, и все у него, счастливчика, в этом плане впереди. Не то что у меня, убежденного холостяка и бобыля. К тому же это еще большой вопрос, кто кого в конечном счете обскачет: его наверняка ждет еще одна прогулка, на помощь основной группе Проекта «Крым 18–54», отправленной хронофизической магией лилового вихря в 1916-й. И там, надо полагать, тоже скучать не придется.
На этом мне придется закончить свой дневник – во всяком случае, первую его тетрадку. Решение принято, я остаюсь здесь, а вот мои записи, присовокупленные к отчетам и рапортам, которые еще предстоит написать моим спутникам и единовременцам, осядут, по-видимому, в архивах Проекта. Единственная вольность, которую я себе позволю, – это передам свои записи не Кременецкому и не Груздеву даже, а Дрону – Андрею Митину, моему давнему другу и единомышленнику, которого, может статься, я больше и не увижу. А может, и увижу – мир, как известно, круглый, а мировые линии имеют свойство переплетаться в самых неожиданных комбинациях. А пока этого не случилось, я позволю себе напоследок мелкое хулиганство и закончу первую тетрадь своих «хроник» фразой любимого персонажа:
«Здравствуйте и прощайте, как всегда!»[23]
IV
Крейсер II ранга «Алмаз».
28 октября 1854 г.
Попаданцы
Стылый ветер безжалостно продувал мостик. Крымская осень, несостоявшийся бархатный сезон закончился как-то вдруг. Вчера только небо приветливо голубело над мачтами русских кораблей, а теперь – свинцовая пелена облаков над древней Ахтиарской бухтой обещала дождь. Корабли мотало на якорях: в первой колонне стояли фрегаты Черноморского флота, за ними – сундуки линкоров. А на заднем плане, перед пушками Константиновской батареи, – колонна неуклюжих громадин под французскими триколорами. Головной «Вилль де Пари» стоит на траверзе флагманской «Императрицы Марии» – пушечные порты на флагмане адмирала Буа-Вильомэза закрыты, лишь малые карронады высовывают со шканцев свои кургузые рыла. А дальше, попарно – гордые победители, ощетинившиеся пушками, и угрюмые, придавленные свинцовой серостью облаков, побежденные. «Наполеон», «Монтебелло», «Шарлемань», «Помон». За ними – «Байярд», «Алжир», «Маренго» и «Фридланд», чьи борта и рангоут еще несут следы огня и отметины от русских ядер. На двух последних, на гафелях, над французскими – Андреевские флаги.
– Признаться, не ожидал, что Корнилов позволит лягушатникам поставить в свой строй и эти два, – заметил Андрей. – Формально-то это трофеи!
– Великий князь настоял, – ответил прапорщик. – Уж как уговаривал, вы бы слышали… Вице-адмирал до последнего упирался: мол, не могу без высочайшего соизволения и точка! Но Николая Николаевича поддержали Нахимов с Истоминым, втроем они его в конце концов уломали.
Лобанов-Ростовский с памятного дня Альминского сражения почти безотлучно находился при Великом князе и, как никто другой, был в курсе происходящего.
– А Меньшиков? – осведомился Андрей. – Все же главнокомандующий войсками в Крыму! Не понимаю, как он решился уехать из Севастополя накануне такого события?
– Потому и решился, что знал – Великий князь нипочем не пропустит смотра! Расчет светлейшего прост: оказаться у Государя хоть на день, да раньше и первым поведать ему о наших делах – лично, не по телеграфу. А уж там… – и прапорщик обреченно махнул рукой.
– Чем ему так не понравилась затея Великого князя? – удивился Эссен. – Кажется, чего уж лучше: подложить Наполеону Третьему эдакую свинью в виде конкурента за императорскую корону, да еще и при армии и флоте! Под ним трон и так шатается, а тут такой сюрприз!
– Меньшиков полагает, что без личного одобрения Государя о таких вещах даже думать не следует, не то что устраивать такие вот эскапады! – Лобанов-Ростовский кивнул на строй французских кораблей. – Вообще-то резон в этом есть: Император кротким нравом не отличается, выходка сынка вполне может его взбесить. Как же, не посоветовавшись, ставить царя перед фактом, да еще и в таком важнейшем политическом деле! Ведь теперь Николай I не сможет, не потеряв лица, отыграть назад: сведения о том, что принц Наполеон при поддержке России собрался отнимать у дядюшки престол, наверняка уже разлетелись по всей Европе!
– На то и расчет! – ухмыльнулся прапорщик. – Я вчера имел беседу с Николаем Николаевичем на этот счет, так он прямо так и сказал: «Мол, после этого парада рара уже не сможет пойти на попятный». Да и не любит Николай Павлович Луи-Наполеона, крепко не любит. Недаром даже в поздравительном письме по случаю коронации назвал его «bon ami» – «добрый друг», а не «cher frre» – «дорогой брат», – мол, захвативший власть в результате переворота император французов ему не ровня!
– Авантюра это, вот что, – пробурчал Эссен. – Воля ваша, а я бы все же дождался ответа из Петербурга. Впрочем, это вам здесь жить…
– Вот именно! – осклабился прапорщик. – Скажите честно, Реймонд Федорыч – неужто душа не болит, такое дело бросать? А то оставайтесь, мы с вами еще полетаем…
Эссен не стал отвечать. Все уже сказано, все решения приняты, о чем спорить? Он покосился на «потомков». Велесов с Андреем Митиным стояли рядом на мостике. «Алмаз» возглавлял колонну бутаковского отряда, вытянувшуюся под углом к линейному ордеру. Вторым стоит «Адамант», за ним «Морской бык», «Владимир», «Громоносец» и остальные варненские ветераны.
Линкоры, один за другим, окутывались облаками порохового дыма, и при каждом залпе низкие облака вздрагивали от пушечного рева. Русские корабли салютовали победно, с обеих бортов, полными залпами. Французы отвечали жиденькой пальбой с верхних деков; гирлянды флагов расцвечивания бились на ветру, матросы, высвистанные наверх по случаю адмиральского смотра, густо облепили реи. Андрей обратил внимание, что на «французах» интервалы между фигурками чуть ли не втрое больше, чем на нахимовских кораблях. Ну да, разумеется – в Севастополь корабли Буа-Вильомэза пришли на буксире за русскими парохоами, имея на борту не более четвертой части. Остальные ждут в лагере, в Евпатории, под присмотром казаков. Ружья, пушки, мортиры – все оружие и боеприпасы, за исключением офицерских сабель, помещены под охрану. Туда же помещено содержимое крюйт-камер; сейчас на французских кораблях лишь по десятку-другому холостых салютационных зарядов.
Пленные англичане и турки – те, кто уцелел после кровавой резни, – а также французы, отказавшиеся присягать принцу Наполеону, содержались в крепостных казематах. «Отказников» набралось немного: французский экспедиционный корпус почти в полном составе и большинство уцелевших моряков охотно присягнули «претенденту». Сегодня пушки салютовали и ему – принц Наполеон вместе с Великим князем и адмиралами принимал этот парад.
В акватории было не протолкнуться от кораблей, а потому первоначальную идею – обойти строй на «Алмазе» или «Адаманте» – пришлось отвергнуть. Вместо этого Корнилов распорядился привести в парадный вид «Аргонавта». Маленькая винтовая шхуна, а ныне первый русский миноносец, отличившийся в варненской эпопее, как нельзя лучше подходил для этой цели. «Потомки» установили на кораблик мощный громкоговоритель, и теперь речи высоких особ слышал весь рейд.
– …предал интересы Франции, бросил ее в горнило бессмысленной, преступной войны с Российской Империей…
Адмирал Буа-Вильомэз говорил, делая большие паузы, чтобы переводчик мог повторить его слова по-русски:
– …не все преступления узурпатора: он заключил союз с извечным врагом Франции, Великобританией! И за английское золото послал нас с вами умирать на другой конец Европы! Будто мало настрадались наши отцы и деды в снегах России, будто недостаточно прекрасной Франции кровавого урока, полученного сорок лет назад? И снова русские и французы убивают друг друга ради того, чтобы богатели торгаши, засевшие за Ла-Маншем, и их турецкие клиенты! Так не бывать же этому! Пора наконец примерно наказать предателя, навлекшего на наши народы бесчисленные беды, а заодно – дать отпор островному пауку, разжиревшему на крови и золоте, высосанном из половины мира!
Красиво излагает, собака, подумал Андрей. Голову можно дать на отсечение – недели не пройдет, как текст речи получат редакции всех сколько-нибудь влиятельных европейских газет. И хорошо, и правильно – пусть джентльмены откушают того блюда, что приготовили для других. Союз между Францией и Россией при нейтральной Австрии и приведенной к ничтожеству Турции – вот он, страшный сон королевы Виктории…
– …хочу выразить уважение нашим вчерашним противникам, доблестным русским матросам, солдатам и офицерам! В который раз они продемонстрировали, что Российская Империя и Франция – это последние оплоты рыцарства и благородства в нашем мире! Не то что трусливые и подлые «просвещенные мореплаватели», бросившие союзника при первой опасности! Франция получила горький урок – островному волку нельзя верить, сколько бы он ни рядился в овечью шкуру!
Переводчик умолк. На несколько секунд над бухтой повисла мертвая тишина, а потом небо дрогнуло от приветственных криков. Кричали матросы на реях линейных кораблей и офицеры на палубах, им вторили с берега толпы горожан. В глубине бухты, там, где стояли концевые корабли всех трех колонн, заворочался пушечный гул – и накатился ближе, ближе, по мере того как корабли один за другим окутывались облаками дыма. И, словно по их сигналу, над гаванью пронеслись в строю клина три гидроплана, выпуская одну за другой разноцветные ракеты.
– Марченко и Энгельмейер, – прокомментировал Эссен. – А ведущим – Качинский. Не удержался все-таки Викториан Романович, говорит: «Раз уж я все события пропустил, в лазарете провалялся – дайте хоть напоследок слетать, сверху поглядеть на этот Севастополь!
– А Борюсик ему и отвечает, – подхватил Лобанов-Ростовский, – «Отчего ж напоследок-то, господин лейтенант? Оставайтесь, еще и авиагруппой покомандуете! У нас как раз три аппарата, а одного пилота недостает!»
– Неужели согласился? – удивился Андрей. – Ну ладно мы с вами – с первого дня в этой каше варимся, можно сказать, прикипели. А он-то с чего?
– Скажите спасибо Сергею Борисовичу! – ухмыльнулся прапорщик. – Качинский, как узнал, что в их истории он эмигрировал в САСШ и там строил самолеты, прямо так и заявил: «Нет уж, увольте, насмотрелся я на янки – наглый народ, беспринципный, а уж лицемеры, каких поискать! Лучше я здесь стану авиаконструктором и, даст бог, помогу России стать первой авиационной державой!» Ну, я ему и говорю: «У нас уже есть кандидаты на братьев Райт, ну а вы будете… скажем, Сантос-Дюмоном». Чем плохо?
Тройка гидропланов описала еще один круг над гаванью, спустившись к самым верхушкам мачт, и Андрей подумал – должно быть, французским морякам не так уж и радостно смотреть на эти стрекозы, недавно забрасывавшие их флешеттами и «ромовыми бабами». Впрочем, галлы – народ отходчивый, вон как вопят и бросают в воздух свои смешные береты с помпонами…
Летающие лодки, закончив круг почета, набрали высоту и повернули на север.
– В Качу пошли, – сказал Эссен. – Да и нам, господа, пора за ними. При такой волне часа полтора ходу – если, конечно, ваш Кременецкий даст моторку.
– Даст, никуда не денется, – пообещал Велесов, вытаскивая рацию. – И вообще, это уже не его моторка! Я, к вашему сведению, за нее по всей форме расписался, значит, право имею!
V
База гидропланов Кача.
28 октября 1854 г.
Реймонд фон Эссен
- Вот от моря и до моря
- Нить железная скользит,
- Много славы, много горя
- Эта нить порой гласит.
- Вот с поляны ворон черный
- Прилетел и сел на ней,
- Сел и каркнул и крылами
- Замахал он веселей.
- И кричит он, и ликует,
- И кружится всё над ней:
- Уж не кровь ли ворон чует
- Севастопольских вестей?
– Тютчев, – пояснил Корнилович в ответ на удивленные взгляды сослуживцев. – Еще с гимназии помню. Представляли как-то концерт по случаю годовщины Севастопольской страды, так мне выпало стихи читать. В пятьдесят пятом, кажется, написано.
– Ну, здесь-то стихи другие будут сочинять, – ответил фон Эссен. – И все больше дифирамбы – вести-то из Севастополя приходят вполне жизнеутверждающие!
– Это верно, – вздохнул Энгельмейер. – Только им это уже не поможет…
И кивнул на деревянную пирамидку, увенчанную лаково-желтым пропеллером. На привинченной бронзовой дощечке значилось:
Россійскія авіаторы, славно павшіе за Отечество:
Заурядъ-прапорщикъ по морской части
Бушмаринъ Владиміръ, пилотъ-наблюдатель.
Погибъ 30-го дня мсяца августа 1854 года
отъ Рождества Христова.
Мичманъ Цивинскій Николай, пилотъ.
Погибъ 8-го дня мсяца сентября 1854 года
отъ Рождества Христова.
Штабсъ-капитанъ Скирмунтъ Иванъ, пилотъ-наблюдатель.
Погибъ 8-го дня мсяца сентября 1854 года
отъ Рождества Христова.
Флота волонтеръ Петр ОЛири, бомбардиръ-наблюдатель.
Погибъ 17-го дня мсяца октября 1854 года
отъ Рождества Христова.
– Петьке-то свезло, – произнес угрюмый Кобылин. – Нашего брата, морского авиатора, нечасто в земле хоронят. Одна у нас могила, общая – море…
Эссен кивнул. Под пирамидкой лежал прах только двоих из тех четырех, чьи имена значились на монументе: юного ирландца и летнаба с аппарата Корниловича, погибшего в первый день Переноса. От двух других авиаторов не осталось ровным счетом ничего – оба сгорели на шканцах британского линкора вместе со своим гидропланом. В братскую могилу положили шлем Вани Скирмунта и новенький, с золотыми мичманскими погонами, френч Коли Цивинского.
Кондуктор с «Алмаза», гравировавший по просьбе авиаторов табличку для памятника, задал Эссену вроде бы простой вопрос: какие ставить даты рождения? Немного подумав, лейтенант распорядился убрать этот пункт у всех троих. Незачем озадачивать ни в чем не повинных людей такой непонятостью, как люди, погибшие за четыре десятка лет до своего рождения. Кому надо – в курсе, а остальным знать ни к чему…
Пилоты, наблюдатели, мотористы – весь личный состав алмазовской авиагруппы собрался здесь, на верхушке крутого обрыва, откуда к воде сбегала узкая, заросшая полынью тропка. Вдалеке виднелись ангары Качинской базы; на слипах уставшими чайками пристроились гидропланы.
Эссен опустился на колено, поправил венок. Встал, вытянулся по стойке «смирно», держа фуражку на сгибе руки.
Кобылин кивнул расчету. Трое мотористов вскинули карабины, ударили в низкое небо залпом. Передернули – залп. И еще.
Дождавшись, пока развеется дым от выстрелов, Эссен надел фуражку и вскинул руку к козырьку; остальные авиаторы повторили его жест.
За спиной лейтенанта кто-то деликатно кашлянул. Эссен повернулся. В окружении чисто одетых хуторян – мужиков, баб, мальчишек – стоял сухонький сивобородый дьячок. Эссен знал его – дьячок служил в церквушке на окраине Севастополя, а в Качу пришел по приглашению лейтенанта Марченко, занимавшегося устройством похорон.
– Сродственники есть у убиенных? – поинтересовался дьячок. Голос у него был высокий, надтреснутый. – Чтобы, значит, отписать, где могилка-то? Надо же, чтоб у людей было где поплакать, помянуть прилично…
– Некому их поминать, кроме нас, батюшка, – ответил лейтенант. – Родня, ежели и есть, то уж больно далеко им сюда добираться. Нет, некому о могилке сообщать.
– Ну, ин ладно! – легко согласился дьячок. – Вы, господин офицер, будьте в надёже – мы за могилкой присмотрим. Все как надо будет!
– Присмотрим! – согласился сумрачный хуторянин. – А как война закончится – всем миром деньги соберем и часовенку здесь, на горушке, поставим. Чтобы, значить, память была. Чтоб и дети наши помнили, и внуки. Так что не сумлевайтесь, ваше высокоблагородие, по-доброму сладим!
– Позвольте, значить, осведомиться? – спросил, помявшись, дьячок. – Товарищ ваш, который тут лежит, Петром прозывается который… Фамилие у него чудное. Он што, нерусский? И веры какой будет, православной?
Эссен поднял глаза и тяжело, в упор посмотрел на дьячка. Тот смутился, закашлялся.
– Я потому спрашиваю, чтобы знать – по какому обычаю отпевать новопреставленного раба божия? Чтоб честь по чести заупокойную отслужить и кажинный год в этот день поминать? Нельзя без этого, не по-христиански…
– Православный он, – ответил за Эссена Марченко. – Поминай, отче, как православного. Раз за русскую землю голову сложил – значит, наш он, православный, и никак иначе!
– Верно! – подтвердил Эссен. – И никак иначе!
«Ну, вот и все. Теперь и здесь появилась могила русских авиаторов. И где бы мы теперь ни оказались – они навсегда останутся здесь. И неважно, что Петька-Патрик родом из далекой Ирландии, раз летал и погиб на русском аппарате, раз сражался плечом к плечу с нами против врагов России – значит, русский. И имя у него будет русское – Петька, Петр. Теперь и навсегда!»
Эпилог
Жаль, не с чем сравнить это зрелище, подумал Велесов. В прошлый раз он не успел толком разглядеть фиолетовую воронку Переноса, в памяти остались лишь мгновенно навалившаяся тьма, мертвенный холод, пахнувший со всех сторон, и… Наверное, те, кто находятся на кораблях, испытывают сейчас что-то в этом роде. Хотя, может, ощущения и не столь экстремальны – «Пробой» срабатывает штатно, так, как это запланировано Груздевым и его хитрой аппаратурой.
На этот раз Сергей наблюдал за Переносом с безопасного расстояния в семь миль. С палубы даже в бинокли можно было разглядеть лишь высовывающиеся над горизонтом мачты «Алмаза» и старого линейного корабля «Силистрия», прихваченного для уравнивания массы переноса, а потому «невозвращенцы» облепили марсы «Владимира». Пароходофрегат вышел в море проводить отправляющиеся в неведомое корабли, и теперь команда с опаской наблюдала, как низкие тучи вдалеке налились лиловым сиянием, вспухли огромной линзой, из которой вниз протянулось нечто вроде смерча. Извивающийся, пляшущий под воздействием неведомых сил «вихревой шнур» выписывал по поверхности моря замысловатые кривые и вдруг скачком вырос в диаметре, поглотив все три судна. Полыхнуло, спустя несколько секунд до «Владимира» докатился рокочущий гул.
И все. Серенькие облака разошлись, и над эпицентром «хроноклазма» (груздевская терминология!) возникла и стала стремительно шириться идеально круглая дыра, оконтуренная истаивающим фиолетовым бубликом. А в ней…
Читать бесплатно другие книги:
