Крымская война. Соратники Батыршин Борис

Глава восьмая

I

ПСКР «Адамант».

17 октября 1854 г.

Андрей Митин

– Классику надо читать, Игореша, – наставительно произнес Андрей. – «В августе 44-го» Богомолова. Там как раз про такой порошочек есть. А то, понимаешь, разбаловались: баллончики, электрошокеры нано, мать их, технологии… Основы забываете!

– Не трави душу! – скривился Белых. – И ведь знал я! Сам применял как-то, в учебном выходе, от собак дорожку следов присыпал. Нашли в лесу охотничью заимку, а там пакетик красного молотого перца и пачка «Беломора». Все закаменевшее, наверное, лет пятнадцать пролежало. Ну, мне это добро не курить… Перетер табак из папирос в пыль, смешал с этой дрянью и воспользовался. Все, как учили!

– Плохо, выходит, учили! Не оправдали, товарищ капитан-лейтенант, доверия, оказанного партией…

– Хорош его троллить, Дрон! – не выдержал Велесов, разглядевший веселую хитринку в глазах друга. – Ну, не сообразил, бывает. А тебе, каплей, урок: предки не дураки и не лохи. «Кайенскую смесь» лондонские гопники еще в конце восемнадцатого века применяли.

Велесов постучал пузатым портсигаром по столу, нащупал выступ на торце, нажал. Мелодично звякнула пружина. Белых успел только открыть рот, чтобы крикнуть: «Не надо!», но крышка откинулась и… Велесов вдохнул, сморщился, борясь с неодолимым позывом, и, не сдержавшись, чихнул. Из портсигара взметнулось облако красноватой пыли. Друзья, не сговариваясь, кинулись прочь из каюты, сбивая стулья, налетая на стены и друг на друга – глаза у всех троих были плотно зажмурены.

– Поняли, каково это? – с мстительным удовлетворением поинтересовался Белых, когда все трое, сияя красными физиономиями, как стоп-сигналами, устроились на ветерке, на вертолетной площадке. Адская смесь не попала в глаза, но кожа чесалась дико, слизистые носа невыносимо свербели, вынуждая то и дело разражаться оглушительными чихами. – Я полсуток на стену лез, глаза промывал – ни хрена не помогает!

– А почему вы его не повязали? – спросил Андрей. – Сразу, как только взяли?

– Что, так и вести по городу, связанным? Мы Блэксторма расспросили про Фибиха, так он, сука, даже запираться не стал: знаю, все скажу, только на словах объяснить не смогу, лучше проведу. Я и поверил – в старом городе такой лабиринт, черт ногу сломит! Веду его аккуратненько, под ручку, с другой стороны Змей – в бок наглу ствол упер, чтобы не дергался. Так до места и дошли. Осмотрелись, заныкались в переулке. Выждали момент. Вий Блэксторма держал, пока мы с мичманом на пару сработали. Делов-то на рыбью ногу… В доме, кроме Фибиха, был капрал морской пехоты, его мигом успокоили. Вернулись в переулочек. С отходом проблем не предвиделось, дворами добраться до базы – раз плюнуть, дело, считай, сделано. Тут-то я и лоханулся! Стал я Фибиха перепаковывать, чтобы своими ногами шел, отвлекся – тут этот гад-репортер пыль свою мне в рожу и кинул! Боль адская, я отшатнулся, Ваньку Калянджи с ног сбил. Он молодчина, не растерялся, Фибиха к земле придавил, за горло держит. Змей – он на стреме стоял, в конце переулка, – прибегает, ствол наготове. А все, поздно, Блэксторм, мать его, уже ноги сделал. Ну, мужики меня к берегу, где «Скиммер» заныкан. Карелу по радио скомандовали – бросай все, хватай Фро и туда же. Через два часа были уже на «Улиссе», а я до вечера волком выл, так жгло!

Велесов едва сдержал очередной чих.

– Тебя подвели стереотипы. Привык думать: ежели западный журналист – то непременно какая-нибудь трусливая либеральная сволочь, которая при малейшей опасности принимается вопить о правах человека и неприкосновенности прессы. А здешние репортеры – волчары еще те. На Западе такие после вьетнамской войны, считай, перевелись. Этот Блэксторм, зуб даю, начинал криминальным хроникером и, как полагается джентльмену, ходит с кастетом в кармане. Такому палец в рот не клади, оттяпает по плечо.

– Где сейчас Фибих, на «Улиссе»? – спросил Андрей.

– На «Алмазе». На крейсере карцер имеется, все честь по чести – запоры, окошко зарешеченное. У двери матрос с револьвером, хрен он оттуда куда денется!

– А дальше что? Так и будут держать в карцере?

– Не знаю, – пожал плечами Белых. – Фибих – их кадр, пусть сами и решают, как у них там принято. По мне, так и возиться незачем. Пулю в затылок, колосник горелый и ржавый к ногам, и все дела. Нет человека – нет проблемы.

– Злой ты, Игореша, негуманный, – укорил спецназовца Велесов. – А ты его спросил, как он дошел до жизни такой? Может, он не предатель вовсе, а страдалец за общечеловеческие ценности? Может, он собирался европейскую цивилизацию спасать от расейского крепостнического варварства?

– А пошел он со своими ценностями! – взвился Белых и оглушительно чихнул. Велесов с Андреем рассмеялись. – Тебе… (апчхи!) легко рассуждать, а вот… (апчхи!) схлопотал бы в рожу этой дряни – не так бы… (апчхи!) запел!

– Я стараниями Фибиха схлопотал пулю в плечо, – ответил Велесов. – Так что имею право на некоторую иронию. А ты терпи, в следующий раз будешь внимательнее… Рэмбо!

II

Пароходофрегат «Владимир».

17 октября 1854 г.

Велесов С. Б., попаданец

Серебристая раскладушка ноутбука смотрелась в кают-компании более чем странно. Ладно бы вокруг была попсовая позолота и завитушки в стиле какого-то там Людовика – на яхтах миллионеров сочетание хай-тека и псевдоампира в порядке вещей. Но интерьеры «Владимира» отличались строгостью, даже аскетичностью: темные дубовые стенные панели, начищенная до солнечного блеска бронза иллюминаторов, простая мебель, кипенно-белые накрахмаленные скатерти. Напротив орехового буфета, в котором поблескивает столовое серебро (на каждом предмете гравировка «Владимиръ»), красуется на высокой подставке модель судовой паровой машины – подарок завода братьев Ренни. Над ней, на переборке, – бронзовая табличка судостроительной верфи: «T. J. Ditchburn & C. J. Mare» в Блекволле, Англия. Рядом большой штурвал с выгравированными по латунному ободу турецкими буквами – трофей, взятый с «Перваз-Бахри», память о победе в первом в истории бое паровых кораблей.

Взоры собравшихся в кают-компании были обращены к большому экрану, висящему над маленьким кабинетным роялем. На экране раскинулась панорама варненской гавани, забитой десятками судов. Громады линкоров, узкие, вытянутые тела гончих морей, фрегатов, пароходные трубы, сплошной частокол мачт. Парусные суда и пароходы стояли борт к борту, от пристаней в несколько рядов. Картинка плавно поворачивалась – камера снимала с высоты в полсотни метров, двигаясь по большой дуге со стороны моря. Мелькнул силуэт старого линейного корабля без мачт – турецкий блокшив, стерегущий рейд.

– Леха, обзор сверху, – скомандовал старший лейтенант Бабенко, придерживая пальцем прутик гарнитуры. Картинка послушно ухнула вниз.

– Все-таки выторговали «Горизонт»? – тихо спросил Андрей, наклонившись к плечу Велесова. – Помню, как Фомич требовал его на сухой путь, целый скандал устроил!

– Ничего, обойдутся гидропланом. Стоит здесь появиться «эмке» – англичане сразу переполошатся. А эту стрекозу поди заметь, особенно на фоне неба!

Картинка наехала на стоящий с краю фрегат. Было хорошо видно, что люди на палубе занимаются своими делами, не обращая внимания на летучего соглядатая.

– Если можно, господа, покажите поближе во-он те… – попросил Истомин. Он прибыл на «Адаманте», сопровождавшем из Севастополя вторую флотилию минных таранов. – Нет-нет, не там, а на траверзе крепостной башни… Кажется, там «Санс-Парейль» – тот, что правее. Да, благодарю вас, так хорошо…

Стеньги линкора спущены, с перекошенных рей свисают неопрятные фестоны парусов. Кургузая труба слабо курится дымком, над палубой гигантскими двускатными палатками натянуты тенты.

– Верно, он, – согласился Бутаков. – А за ним – «Джеймс Уатт», тоже винтовой, систершип нашего знакомого, «Агамемнона». Я его видел в Вулвиче в прошлом году.

Велесов поднял руку. Истомин, который вел совещание, кивнул:

– Похоже, мы пришли вовремя, господа. «Джеймс Уатт» должен состоять в эскадре адмирала Нэйпира, действующей на Балтике, – однако вот он, здесь. Видимо, англичане сразу после бегства в Варну стали стягивать на Черное море дополнительные силы, и прежде всего новейшие паровые корабли линии. Уверен, если поискать, здесь и «Сен-Жан ДАкр» найдется, и «Дюк оф Веллингтон», его тоже забрали у Нэйпира. Так что не будем строить иллюзий: англичане не помышляют о заключении мира!

– Что ж, тем хуже для них, – усмехнулся Зарин. – Как говорили в дни моей гимназической юности: «Кто не спрятался, я не виноват». Николай Александрович, как дела с готовностью минной дивизии?

Краснопольский встал, одернул китель. Было видно, что он волнуется.

Нехорошо, подумал Сергей, старший лейтенант до сих пор не отошел после катастрофы Заветного». Хорошо, если просто нервничает, а вдруг потерял веру в себя? Краснопольскому предстоит вести в атаку «минные тараны» – дело это отчаянное, на грани самоубийства, а потому требующее железной выдержки и филигранного расчета. Стоит запаниковать, замешкаться – и все, пиши пропало…

* * *

«Минных таранов» – маленьких колесных пароходиков, оснащенных парой тротиловых шестовых мин и еще двумя пороховыми минами-крылатками, – было шестнадцать штук: десять оснастили в Николаеве и еще семь в Севастополе. И еще девять пароходов превратили в брандеры: загрузили бочонками со смолой, олифой и черным порохом, укрепили на носу зловещего вида заершенные кованые шипы. Они должны вонзаться в обшивку, не позволяя оттолкнуть охваченное огнем судно от борта.

Брандерам предстояло совершить рейс в один конец; впрочем, перспективы возвращения «минных таранов» тоже выглядели туманно. Даже если они не подорвутся на собственных минах, то неизбежно станут мишенями для сотен ружей и пушек. А ведь у этих корабликов не будет даже такой зыбкой защиты, как малые размеры и скорость.

Первую волну атаки, шесть минных катеров, поведет мичман Красницкий – юноша отказался уступать эту честь кому-нибудь еще. За ними, с интервалом в десять минут, двинется вторая волна – флотилия «минных таранов». Ее возглавит старший лейтенант Краснопольский на «Аргонавте». Те, что несут шестовые и буксируемые мины, атакуют военные корабли. Цель брандеров – грандиозное скопление транспортных судов, трюмы которых забиты грузами, предназначенными для отправки в Крым.

По поводу выбора времени для атаки было немало споров. С одной стороны, соблазнительно нанести удар под покровом ночи; с другой – неопытные команды могут и напортачить. Гавань Варны, несмотря на страшную толчею у причалов, достаточно просторна, ночью в ней легко заблудиться, перепутать цели. Чего уж проще – принять в темноте высокобортного «купца» за трехдечный линкор! А потому решено, что атака начнется около семи вечера, когда только начинает темнеть. Зато отходить уцелевшие катера, «минные тараны» и шлюпки с брандеров будут в темноте, и это даст им лишний шанс уцелеть.

«Алмаз» и пароходофрегаты дождутся, когда остатки минной дивизии покинут бухту, и тогда… Зря, что ли, их готовили к ночному бою? На этот раз незачем экономить снаряды: все равно скоро домой, так почему бы не устроить на прощание хороший фейерверк?

III

Гидроплан М-5, бортовой номер 14.

17 октября 1854 г.

Патрик ОЛири

Пространство между палатками кишело синими мундирами. Людская масса медленно перемещалась по территории лагеря, оставляя за собой шлейф из распластанных на земле тел, подобно тому, как ползущий по листу слизень оставляет след из своих выделений. С высоты Патрик хорошо видел, что в общей массе выделяются турки в ярко-красных фесках. Они пытались пробиться через массы французов штыками, но синий водоворот поглощал их, затягивал и полз дальше.

Аппарат лег на крыло. Мичман Энгельмейер что-то неслышно покричал; тарахтение «Гнома» заглушало и его слова, и ружейную трескотню внизу. Мальчик взглянул туда, куда указывал палец мичмана, и увидал узкий прямоугольник, составленный из красных фигурок в высоких черных головных уборах. Он сразу узнал медвежьи шапки хайлендерских гвардейцев: никакой суеты, держат равнение, не то что толпа лягушатников! Стоят недвижно, загородив дорогу вооруженной толпе, но стоит только отдать команду – разом придут в движение.

Словно в ответ на его мысли, строй горцев ощетинился блестящими иголками штыков. Секунда, другая, и красные мундиры заволокло дымом. Синие отхлынули, устилая землю телами, накатились. Снова залп, снова французы откатываются, новые синие кляксы на бурой земле.

Мичман Энгельмейер сделал разворот, направил аппарат вдоль шеренги. Навстречу кое-где взлетали дымки выстрелов. Сто метров, восемьдесят, шестьдесят… Патрик привычно перегнулся через борт и уставился на набегающий красно-медвежий строй. Пальцы сжимают веревочную петлю, присоединенную к задвижке ящика с флешеттами. Стоит ее дернуть, и…

Рядовой Хиггинс, не раз бравший премии на полковых состязаниях по стрельбе, был прекрасным охотником на бекасов и отлично умел брать упреждение, выцеливая стремительных птах. Не промахнулся он и на этот раз. Пуля Минье, выпущенная из винтовки «Энфилд» калибра .577, попавшая точно в диафрагму, отшвырнула юного ирландца на спинку сиденья. Но шнура он не выпустил. Дно ящика откинулось, и библейские «стрелы с небес» осыпали батальон хайлендерской гвардии – последнюю ставку лорда Раглана в отчаянной попытке усмирить мятежных союзников.

Хиггинс пережил юного ирландца меньше чем на минуту. Кованая стрелка насквозь пробила ему плечо и продолжила полет, завершившийся в кишках соседа Хиггинса – весельчака Аласдейра Фаркухара из Глен-Мор. Но смерть лучшему стрелку Первой дивизии принесла не она, а французский штык, пригвоздивший его к земле. Последним из хайлендерских гвардейцев умер капитан Даунси, отличившийся шесть лет назад при подавлении восстания «молодых ирландцев» у деревеньки Балленгари. Так что душа Патрика ОЛири могла быть спокойна: парнишка, как мог, отплатил сассанахам и за «Картофельный голод», и за многовековое угнетение своего народа. А если кому-то это покажется слишком незначительным – пусть сделает больше…

IV

Из дневника Велесова С. Б.

«17 октября. Закончилось совещание на «Владимире». На море штиль; корабли стоят на зеркальной поверхности воды, на зюйд-весте, за горизонтом – варненская гавань, набитая английскими судами. Молодцы-загребные налегают на вальки в такт счету шлюпочного старшины: «Два-а-а – раз! Два-а-а – раз! Два-а-а – раз!», весла синхронно опускаются в воду, выгибаются дугой, рассыпают веера алмазных брызг (упаси бог, не на пассажиров!), и снова: «Два-а-а – раз!»

И сто, и двести лет пройдет, корабли будут ходить по морям сначала на угле, потом на мазуте, на атомной энергии, да хоть на сигма-деритринитации, а шлюпочная практика как была, так и останется стержнем морского дела. Так было в эпоху трирем, так будет во времена авианосных ударных групп.

До «Алмаза» оставалось не более полутора кабельтовых, когда я вспомнил: а ведь сегодня один из памятных дней Севастопольской обороны! 17 октября (5-го по новому стилю), примерно в полдень на Малаховом кургане во время первой бомбардировки города погиб вице-адмирал Корнилов. И вот, на календаре та же дата, а Корнилов жив-здоров (во всяком случае, был жив-здоров два часа назад, во время очередного сеанса связи), сидит на люнете возле Евпатории и с интересом наблюдает за разгорающимся во вражьем стане мятежом.

Этим открытием я поделился с алмазовцами, чем вызвал изрядное оживление. Всем ясно, что ход войны изменился необратимо, а вот что будет дальше – это, как говорится, вопрос на миллион. Известие о близком возвращении в XXI век вызвало брожение умов. Не помогли даже туманные обещания Груздева изыскать способ отправить наших друзей в 1916 год – многие заявили о намерении остаться здесь. Среди «невозвращенцев» почти вся команда «Заветного» во главе со старшим лейтенантом Краснопольским. А виноват в этом ваш покорный слуга: кто, спрашивается, тянул меня за язык, когда я, еще до прибытия в Севастополь, поведал «попутчикам», что там скоро начнется? Помню, Зарина как громом поразил мой рассказ о том, что выпало на долю «Алмаза» в 18-м. Власть Украинской народной рады, восстание Румчерода, одесская эпопея, когда крейсер стал плавучим застенком – на нем обосновался Морской военный трибунал. Задержанных офицеров тогда бросали в судовые топки, раздевали на палубе и замораживали насмерть, обливая водой на морозе… и это черноморских боевых офицеров, таких же, как он, Зарин, как фон Эссен, как душка-прапорщик Лобанов-Ростовский!

А дальше – захваченный немцами Севастополь, эвакуация Крыма, позор Бизерты… Остается только удивляться, что в «невозвращенцы» не подались все алазовские офицеры до единого.

Хотя… наука, как известно, умеет много гитик[21]. Вместо них в 1916-м оказалась наша экспедиция, два корабля, набитых ультрасовременным оружием, морпехами, бронетехникой. Передовой ударный отряд Проекта «Крым 18–54», угодивший не туда. Так что это надо еще посмотреть, как там дело обернется…

За время пребывания в Каче я привык к долгим вечерним беседам с Эссеном. Мы говорили обо всем подряд – о перспективах цивилизации и о науке, в которой мы оба не разбираемся совершено, о том, как отразятся наши эскапады на той хрупкой субстанции, которую принято называть «тканью истории». Потом стало не до бесед – я отлеживался с ранением, Эссен дни и ночи проводил в мастерских, ставя на крыло измученные чрезмерной нагрузкой аппараты. Но, похоже, и он не прочь отвлечься и, как встарь, порассуждать о судьбах мира:

– Крымская война – возможно, последний шанс выбить у англосаксов почву из-под ног, прервать их мировое доминирование. И возглавить этот процесс должна Россия.

– Что-то, батенька вас заносит Не фантазируете?

– При всем уважении, Реймонд Федорович, у вас просто нет нашего опыта. Вы, слава богу, еще не способны представить себе мир, где остался один идеал – потребление, где от человека требуется забыть обо всем, кроме гамбургеров, айфонов и очередного ремейка «Людей-Х». А с другой стороны, вам не понять, что такое жить в обществе, проникнутом уверенностью, что человечество вот-вот шагнет и в космос, и в глубины океана, и даже в бессмертие. Такое развитие бесконечно и не может быть прервано ничем…

– И вы хотите сказать, что мы можем выбирать один из этих двух путей? И все теперь зависит от России?

– А больше не от кого, батенька. Больше не от кого. Ну, разве что немцы могут помочь… Так что, воля ваша, а мы воюем именно за это…

Хорошо бы, да некогда. Завтра – самый главный день, он все и решит: либо мы и наши нечаянные попутчики на тропках Времени отправимся по домам с чувством выполненного долга, либо придется сбегать украдкой, не прощаясь. Оставлять за спиной несбывшиеся надежды людей, которые имели неосторожность поверить в нас. А мы – имели неосторожность поверить, что можем наконец что-то изменить.

«…а может, и не стоит никуда уходить? Ведь не простишь потом себе, будешь подушку грызть по ночам, сопьешься, спятишь от черной, беспросветной тоски…»

Впрочем, к чему этот пессимизм? Операция «Болгарский закат» отлично спланирована: всяк солдат знает свой маневр, всяк сверчок – свой шесток, кони пьяны, а хлопцы, как водится, запряжены. Не представляю, что должно случиться, чтобы завтра мы потерпели неудачу, но… стучим по дереву. По полированному планширю гички, взятой полтора месяца назад с захваченного британского фрегата. Удачное начало, и финал, надеюсь, будет не хуже. А пока…

Скрипят весла в уключинах. Крошечная радуга вспыхивает в веере брызг.

«Два-а-а – раз! Два-а-а – раз! Два-а-а – раз!»

V

Крейсер II ранга «Алмаз».

17 октября 1854 г.

Реймонд фон Эссен

Адмиральский салон «Алмаза», построенного как яхта наместника Дальнего Востока Алексеева, резко контрастировал с аскетичной обстановкой кают-компании «Владимира». Во время несчастливого похода Второй тихоокеанской эскадры отделка несколько потускнела, но позже, когда «Алмаз» сопровождал императорские яхты, ее подновили. В Мировую войну крейсер вступил, имея самый роскошный на Черноморском флоте салон.

Эссен посмотрел на соседа. Велесов сидел неестественно прямо, не касаясь спинки стула. Будто аршин проглотил… Лицо его ничего не выражало, и лишь во взгляде, обращенном на подсудимого, нет-нет да и проскальзывало раздражение. В руках «потомок» держал блокнот.

Перед тем как спуститься в салон, Эссен передал Сергею просьбу командира крейсера. Офицерский суд рассматривал дело о предательстве судового лекаря, коллежского советника Фибиха Семена Яковлевича, Велесов приглашен на заседание как лично пострадавший от действий изменника, но капитан первого ранга Зарин выражает надежду, что уважаемый Сергей Борисович ограничится наблюдением. Позорный поступок Фибиха должен остаться их сугубо внутренним делом.

Сергей, разумеется согласился. Условились: если по ходу процесса возникнут вопросы, он напишет записку, а лейтенант решит, озвучивать ее или нет.

* * *

Эссену приходилось присутствовать на офицерских судах чести. И каждый раз его угнетало чувство неловкости за обе стороны – и за обвиняемого, и за судей. Право, лучше уж дуэль, благо с 1894 года была она вменена офицерам в обязанность, а офицер, отказавшийся от дуэли, должен в двухнедельный срок подать прошение об отставке.

Здесь, в 1854 году, дуэли запрещены. Император Николай I недаром сказал: «Я ненавижу дуэль. Это – варварство. На мой взгляд, в ней нет ничего рыцарского. Герцог Веллингтон уничтожил ее в английской армии и хорошо сделал». Это, впрочем, не останавливает дуэлянтов; в конце концов, Лермонтова застрелили всего 13 лет назад…

Но в данном случае никакой дуэли не будет. Во-первых, Фибих, хоть и офицер, но инородец, дуэлировать не в традициях черты оседлости. Во-вторых, речь не идет о частном конфликте. Да, предательство врача офицеры восприняли как личное оскорбление, но ведь дела такого рода не решаются поединком. Формально это вообще не дело офицерского сообщества, но у кают-компании свои традиции. Здесь не любят выносить сор из избы, и подсудимый, конечно, знает, какой выход устроит собравшихся.

* * *

– Протестую! – Резкий фальцет медика сорвался в неприличный визг. – Я никого не предавал и не нарушал присяги! Никто из нас не присягал Николаю Палкину, и вообще наша Россия не воюет с Англией и Францией!

Зарин скривился, будто от некоего отвратительного запаха. Впрочем, это не так уж и далеко от истины. Но какой же негодяй этот Фибих!

– Господин секретарь, попрошу вас… – капитан первого ранга, председательствовавший на офицерском суде, обратился к Корниловичу. Мичман встал, открыл бювар, перебрал листки.

– С момента начала нашего… как бы это сказать?

– Приключения, – подсказал лейтенант.

– С начала нашего приключения погибли: зауряд-прапорщик Бушмарин, мичман Цивинский, штабс-капитан Скирмунт… тут список из семи фамилий. Зачитывать все?

– Не надо, господин секретарь, – ответил Марченко. Он выполнял обязанности товарища председателя суда. – Мы и так прекрасно всех помним. Добавлю к этому печальному списку нашего волонтера, Патрика ОЛири. Сегодня утром он погиб при налете на плацдарм, только что сообщили по рации.

– Ах, какая беда! – всплеснул руками Зарин. – Жаль мальчишку, жаль… земля ему пухом…

После известия о гибели юного ирландца многие офицеры стали смотреть на Фибиха откровенно враждебно. Что ж, сам виноват, подумал Эссен. Патрик успел стать всеобщим любимцем, и тому, кто помогал его убийцам, не стоит рассчитывать на сочувствие.

– Так вот, Фибих, – продолжил командир «Алмаза», – восемь наших боевых товарищей погибли, выполняя несуществующую, с вашей точки зрения, присягу. Что, кстати, более чем спорно: вы присягали не только нынешнему монарху, но и царствующей династии, престол-отечеству, России, наконец!

Фибих хотел было возразить, но, встретившись взглядом с каперангом, как-то сразу осунулся, сник и промолчал.

– Но не будем заниматься крючкотворством, – продолжал Зарин. – Тем более что мы не в коллегии присяжных поверенных, а в кают-компании. Не кажется ли вам, Фибих, что своим омерзительным поступком вы предали прежде всего их, погибших?

– Это не юридическая, а нравственная категория! – взвизгнул доктор. – Ни в одном уложении о преступлениях вы не найдете…

– Зато найдем статью о шпионаже. Вы ведь прихватили с собой секретное имущество – гидроплан и пулемет системы «Льюис». Что вы на это скажете?

– Скажу, что эти так называемые секреты не являются собственностью Российской Империи! – заявил Фибих. Он немного отошел и приободрился. – Вы все не хуже меня знаете, что наши мужичи сами могут только лапти плести и водку хлестать. Аэропланный мотор «Гном» – французской конструкции, «Льюис» изготовлен в Великобритании. Даже «браунинг», который у меня отняли, – вернее сказать, украли, поскольку я приобрел его на свои средства! – и тот бельгийский! Мой долг, как честного человека, – восстановить справедливость и не позволить отнять у цивилизованных европейских стран изобретения, принадлежащие им по праву!

Собрание загудело. Врач явно перегнул палку.

– «Цивилизованные», «справедливость», «по праву»… – скривился Марченко. – Лучше уж помолчите, Семен Яковлевич, не позорьтесь. О справедливости он заботился… А младшего по званию исподтишка ножом пырять – это по справедливости? Моторист Рубахин вас за своего считал, верил, а вы…

Фибих попытался возразить, но сумел издать лишь невнятный звук – то ли хрип, то ли писк.

– Единственное, что мы можем вам предложить, – это револьвер с одним патроном. Рекомендую с водичкой, чтобы уж наверняка. И не трусьте! Вы хоть и доктор, а моряк, стыдно!

Эссена передернуло. Он знал про этот способ самоубийства, когда-то его переняли у офицеров-южан времен Гражданской войны в САСШ. Налитая поверх патрона вода при выстреле разносит голову в клочья, как перезрелую тыкву. Надо только заранее взвести курок, чтобы барабан надвинулся на ствол и вода не вылилась раньше времени.

Велесов что-то пометил в блокноте. Эссен пригляделся: на листке было написано: «Моонзунд». С тремя восклицательными знаками, два раза подчеркнуто.

Ничего не понимаю, тоскливо подумал Эссен. Какая связь между экзотическим способом самоубийства и далеким балтийским архипелагом?

До Фибиха наконец дошло, что ему предлагают. Глаза бывшего киевского эскулапа побелели от ужаса.

– Я не… я не хочу! Не буду… вы не смеете меня принуждать!

Кто бы сомневался… Вон как руки трясутся, от уголка рта тянется клейкая ниточка слюны. И этот тип еще смел называться авиатором! Хотелось встать, зайти в туалет, отвернуть до упора кран и долго оттирать руки. Дегтярным мылом. А лучше – карболкой; кажется, ее применяют для того, чтобы выводить всякую заразу?

– Что ж, это ваш выбор, – пожал плечами Зарин. – Но обязан предупредить, Фибих: в этом случае вас будут судить военным судом.

– Хотел бы я посмотреть на этот суд! Что вы скажете прокурору – что я предал Николая Палкина во время Крымской войны?

– Если вы не заметили, эта война как раз идет, – усмехнулся Марченко. – Сейчас, в этот самый момент.

– Да, но судить-то меня будут не здесь! И не морочьте мне голову, я знаю, что «потомки» нашли способ отправить всех нас в будущее. Причем в свое, не в наше! Там меня вообще никто не имеет права судить, они там у себя уже сто лет, как покончили с царской тиранией!

В кают-компании стало шумно. Офицеры переговаривались, раздавались возмущенные реплики, кто-то встал и порывался заговорить.

– К порядку, господа! – Зарин постучал ложечкой по серебряному подстаканнику. – Мы с вами не в Государственной Думе, ведите себя пристойно!

Эссен покосился на Велесова. Тот по-прежнему сидел неподвижно, лишь улыбался уголком рта. Кажется, слова Фибиха его позабавили.

– Вы меня не поняли, голубчик, – преувеличенно ласково сказал Марченко. – Преступление совершено здесь, а значит, и судить вас будут тоже здесь. Военно-уголовный устав в редакции 1838 года подразумевает за измену заключение в крепости или смертную казнь.

– Вы… я… вы не имеете права! – взвизгнул Семен Яковлевич. Он затравленно озирался, перебегая глазами с лица на лицо. Ни одного сочувствующего взгляда – презрение, отвращение, гнев, стыд…

– …это… это произвол! Я буду…

– …жаловаться? – перебил беспощадный Марченко. – Что ж, Фибих, это ваше право. Пишите на высочайшее имя, мы отошлем. Только не забудьте указать адресата: «Николай Палкин». Так вы, кажется, изволили выразиться?

Глава девятая

I

Бухта Варны.

18 октября 1854 г.

Капитан-лейтенант Белых

«Мы опять перестраховались», – подумал Белых. Конечно, лучше переоценить противника, чем недооценить, но чтобы до такой степени? Если верить Рафаэлю Сабатини и автору «Хорнблауэра», в багаже здешних моряков достаточно опыта: внезапные нападения на приморские крепости, захваты кораблей в гаванях, словом, не одна сотня лет тайных операций, которым позавидует любой спецназ. Не может быть, чтобы все это было выдумками романистов! Или дело в том, что в Старом Свете привыкли воевать по правилам, точнее – по иным правилам, а корсары, флибустьеры, берберские пираты и прочие рыцари внезапных рейдов и лихих ночных атак остались на других морях?

Атаку на английские корабли, стоящие в гавани Варны, предполагалось начать с диверсии, на грани авантюры. «Одесса», замаскированная под британский пароход «Спитфайр», входит на рейд, имея на буксире турецкий барк. Благо оба корабля знакомы тем, кто несет охранную службу.

Несчастный парусник за эти несколько дней приобрел поистине жалкий вид. Грот-мачты нет, рангоут в беспорядке, русленя выворочены, в фальшборте зияют проломы. Барк с его опасным грузом (почти десять тонн пороха и сто пятьдесят килограммов тротила) следовало поставить как можно ближе к военным кораблям. После чего «Одесса» рубит буксир и оттягивается вглубь бухты. Команда барка на глазах у всех спускает шлюпку и гребет к пароходу. Наглость – как известно, второе счастье: если кто-то и заподозрит неладное, проверить эти подозрения он уже не успеет. Да и с чего, спрашивается, паниковать? Варна – глубокий тыл, ее гавань надежно охраняется со стороны моря.

Брандвахтенную службу несет вооруженный пароход – встречает и осматривает подходящие суда, при необходимости подавая сигнал выстрелом из пушки. И если покалеченный барк и псевдо-«Спитфайр» еще могут обмануть бдительность англичан, то уж минные катера они точно не пропустят, обязательно поднимут тревогу. О брандвахте следовало побеспокоиться команде Белых.

* * *

Сторожевое судно – маленький колесный «Баньши», вооруженный двумя шестифунтовыми пушчонками, взяли с налета. Англичане сами подставились – вместо того чтобы выслать шлюпку с досмотровой партией, они беспечно подошли к борту «Одессы», обменялись несколькими фразами с Чарчером (возле инженера-механика стоял Лютйоганн, упирая в бок англичанину ствол «люгера»), а дальше…

Никакого «дальше» у британских моряков не было. Sorry, джентльмены, но вот именно сегодня нет никакого настроения брать пленных. Ничего личного, просто так сложилось – счет времени идет на секунды, и к тому же нельзя допустить ни малейшего шума.

На штурм пароходика группа Белых шла в полном составе. Десять стволов с глушителями мгновенно очистили палубу; в люки полетели гранаты со слезоточивым газом, и это оказалось самым серьезным просчетом атакующих. Нет, англичане, как и ожидалось, полезли наверх люков, и все до одного легли, но вот потом начались неприятности.

По плану, заранее подготовленные кочегары и машинисты должны были занять место англичан, после чего захваченный «Баньши» возглавит ползущую в гавань процессию – «Одессу» с барком на буксире и прячущийся за их бортами выводок минных катеров. Как же – возглавит! Прошло не менее четверти часа, пока удалось хоть немного проветрить низы, но и тогда добровольцы смогли спуститься в кочегарку, только замотав лица мокрыми тряпками, и надрывно кашляли, швыряя уголь в отверстые пасти топок.

«Одесса» миновала блокшив и уже волокла обреченный барк по направлению к стоящим в глубине гавани фрегатам, а «Баньши» только подходил к старому турецкому двухдечному кораблю, стоящему на приколе у входа в гавань. Белых ежесекундно ждал окрика, выстрела, но пока все было тихо. Высоченный, заваленный внутрь борт вырастал над головами; капитан-лейтенант отметил, что люки пушечных портов закрыты и лишь из верхнего ряда кое-где высовываются стволы. Видимо, вместе с мачтами превращенный в блокшив линкор лишился большей части артиллерии.

Наконец на палубе зашевелились. Над планширем показалась голова в турецкой феске, раздался окрик.

– Сизын адам! – отозвался Тюрморезов, немного знавший по-турецки.

Это означало «свой человек» – обычный для турок отзыв. Но то ли подъесаул напутал со словами, то ли на этот случай имелся другой пароль, а только часовой насторожился.

– Ким дыр о? – встревоженно крикнул он, сдергивая с плеча ружье.

Тут и языка знать не надо, подумал Белых, наводя на феску красную точку коллиматора. «Кто идет?» – а что еще может спросить часовой?

– Я панаджи деиль![22] – попытался исправить положение Ванька Калянджи, но кожух колеса «Баньши» уже ткнулся в борт.

– А пошел ты… – злобно буркнул капитан-лейтенант, нажал на спуск и заорал во весь голос: «Пошли!»

Бдительный турок повалился на палубу с продырявленной башкой, а в планширь уже впились кошки-тройчатки. Команда блокшива спала прямо на палубе, но до пушек не добежал ни один. Карел и Абрек с марсов расстреливали из винтовок с глушителями вскакивающих турок, а молчаливые тени одна за другой перемахивали через фальшборт и разбегались по палубе – бебуты и бесшумки собирали кровавую дань. За ними вслед лезли два с половиной десятка «охотников» с «Алмаза» и «Адаманта», вызвавшихся в абордажную партию.

И тут грохнуло. В глубине гавани вырос дымно-огненный столб, высветив в вечернем сумраке густой лес мачт на рейде. В ответ окрысились огнем карабины и «калаши» абордажников – больше не имело смысла сохранять тишину. Белых видел, как под аккомпанемент пальбы мимо блокшива, разворачиваясь в дугу, прошли минные катера первой атакующей волны. С левого фланга, по-комариному звеня подвесниками, неслись поперек бухты две надувные моторки, и за каждой вырастал плотный белесый хвост дымовой завесы.

Со стороны моря прилетел звук далекого пушечного выстрела, потом еще один и еще. Над головой завыли снаряды – подошедший «Алмаз» начал пристрелку, отвлекая внимание англичан от катеров мичмана Красницкого.

Ожила рация:

– Снарк, я Вомбат, все чисто, нашли.

Это старший лейтенант Маликов. Его четверка работала на корме, имея задачей захватить и заминировать крюйт-камеру.

– Змей, это Снарк, как у тебя?

– Чисто, Снарк. Бармалеи заныкались под палубу, мы им подарочков накидали, чтоб не скучали.

– Хорошо, Змей, Вий, прикрывайте отход!

И во весь голос:

– Все назад, на пароход! Сейчас эта халабуда рванет, шевелись, кому жить охота!

Казачки и матросы весело, с веселыми матерками посыпались назад, на палубу «Баньши». Последними с обреченной посудины спрыгнули четверо спецназовцев. Маликов-Вомбат – огромный, под два метра ростом, глаза белые, бешеные, – подошел к командиру, протянул коробочку дистанционного взрывателя.

Захлопали по воде колеса, между бортами возникла и стала расти полоса мутно-пенной воды. Белых поглядел вверх – по вантам ловко карабкались трое адамантовцев; за спиной у одного болтался на брезентовом ремне ПКМ с пристегнутой патронной коробкой. Что ж, мы продолжаем КВН, усмехнулся капитан-лейтенант и надавил кнопку, посылая сигнал радиозапалу.

II

Бухта Варны.

18 октября 1854 г.

Старший лейтенант Краснопольский

Краснопольский сам готовил торпеду к выстрелу. Руки выполняли нужные действия, не обращаясь к памяти за указаниями: так, углубление пять футов… клапан затопления… патрон, приводящий в действие подогреватель… верхняя горловина открыта, пальцем провести по указателям – все в порядке. Теперь зарядное отделение, а от него обратно, к хвосту стальной рыбины. Предохранительная чека ударника и хвостовые стопора сняты, готово!

Сейчас торпеда лежит в рубчатой трубе, установленной на месте бушприта «Аргонавта». Трехсоттонная железная шхуна Отдельного кавказского корпуса была единственным русским винтовым военным кораблем на Черном море. Скромная скорость в восемь узлов, пара малых карронад – вполне достаточно для лидера флотилии «минных таранов». Краснопольский поначалу хотел возглавить атаку на шестидесятитонном железном пароходике «Ростов», но так и не решился доверить драгоценную торпеду чужим рукам. Две другие «Заветный» расстрелял… не то чтобы совсем впустую, скорее, цели не стоили таких затрат. Сначала по ошибке торпедировали парусный «Трафальгар», потом – колесный фрегат «Везувий». С этим медлить было нельзя: английские ядра уже падали вокруг приводнившегося с заглохшим мотором аппарата Марченко и Лобанова-Ростовского, и пришлось тратить на колесное корыто предпоследнюю самодвижущуюся мину.

А последняя – вот она, в аппарате импровизированного миноносца. Между прочим, первого в российском, да и в любом флоте этого мира! И ничего, что свои торпеды здесь пока не производят, – если бог даст выйти живым из этой атаки, он, старший лейтенант Краснопольский, постарается исправить это упущение.

* * *

Вторая волна – миноносец, шестнадцать «минных таранов», и девять брандеров, – достигла гавани, когда впереди уже вовсю кипел бой. Катера Красницкого добрались до английских кораблей, и в унисон взрывам шестовых мин лопались шрапнели – «Алмаз» обстреливал гавань на предельной дистанции беглым огнем. Тяжелые корабельные орудия пока молчали, англичане отвечали ружейной трескотней да редкими «бабахами» карронад. Впрочем, много ли надо крошечному катерку?

Миновав редеющую полосу дымовой завесы, «Аргонавт» оказался прямо напротив желанной цели – винтового линкора «Джеймс Уатт», одного из трех кораблей этого типа, имевшихся у англичан. Пять кабельтовых, тут и слепой не промахнется! Там не менее Краснопольский выждал еще секунд пятнадцать и только потом скомандовал: «Пли!» Пороховой заряд вытолкнул смертоносную сигару из трубы аппарата, и она пошла к цели, оставляя за собой дорожку из пузырьков пара и воздуха.

Парогазовая торпеда образца 1912 года (на флоте ее называли 45–12, по калибру в сантиметрах и году принятия на вооружение) могла доставить семипудовый груз взрывчатки на дистанцию в шестнадцать кабельтовых. Сейчас дистанция была вчетверо меньше, и самодвижущаяся мина никак не могла пройти мимо широченного борта линейного корабля. Она и не прошла: заряд тротила, способный проламывать броневые пояса дредноутов, в щепки разнес деревянный подводный борт, обшитый для защиты от обрастания медными листами. «Джеймс Уатт» повалился на бок, ночь огласилась воплями, люди горохом посыпались с борта в воду.

Краснопольский скомандовал: «Право на борт!», проводил взглядом гибнущий линкор и распорядился выдвигать шесты с минами. По сравнению с торпедой это, конечно, хлопушки, но в гавани Варны еще полно целей. Хватит на всех и еще останется.

III

Бухта Варны.

18 октября 1854 г.

Мичман Красницкий

– Атакуем с налету! – С правого борта в воду плюхнулась мина-крылатка и катер № 1 дал полный ход. Это была вторая их атака. Первая увенчалась полным успехом: жертва (английский винтовой фрегат) уже легла на борт и теперь погружалась во взбаламученные воды бухты. На это потрачены обе шестовые мины, хотя хватило бы и одной – Федя запоздало сообразил, что погорячился. Двойной взрыв отбросил суденышко, как удар хвоста Моби Дика отбрасывает китобойный вельбот. Все, кто был в катере, повалились с ног, нос захлестнул водяной вал, но дело было сделано. Дали задний ход, мичман, оглохший от взрывов, затряс за плечо рулевого, указывая ему на стоящий у самого входа в бухту большой колесный пароход. В темноте было видно, что из обеих его труб густо валит дым, подсвеченный снопами оранжевых искр, – на судне разводили пары.

– Правь на того! – крикнул Красницкий. – На отходе ударим, пока не опомнились и не снялись с мест!

Катера конструкции генерала Тизенгаузена, кроме шестовых мин, несли по одной крылатке. После утопления фрегата на катере № 1 осталось только это оружие, и мичман намеревался использовать его с наибольшей пользой.

С парохода пока не стреляли, но на палубе уже замелькали фонари, забегали люди. «Непременно надо его подорвать, – решил Федя, – катера будут выходить из атаки по дуге, как раз мимо пушек этого англичанина. Если их не заткнуть – картечью всех перебьет…»

Катер набирал ход. Из высокой трубы сыпало искрами, одна из них попала на лацкан сюртука и, тонко зашипев, погасла – сукно было насквозь пропитано водой. Высокая корма с изогнутой тускло-золоченой надписью «Retribution» надвигалась, оттуда навстречу катеру захлопали выстрелы. Пули с хрустом пробивали деревянные борта, глухо ударяли в мешки с песком, которыми был обложен паровой котел. Рулевой, взмахнув руками, повалился за борт, катер покатился влево, и Федя еле успел перехватить рукоятки штурвала.

– Смотри за буксиром! – заорал он. – Не утопи мину! Не дай бог, не получится атака!..

– Не волнуйтесь, вашбродь, – отозвался Семикозов, боцман с фрегата «Коварна», один из тех, кто вызвались охотниками на минные катера, – небось не оплошаю, в Николаеве вы нас известно чему учили без устали…

Катер № 1 огибал корму по широкой дуге. Мина удачно зашла под корму, осталось протащить ее подальше, под днище. Еще немного… Сверху бухнула карронада, и Федя инстинктивно вжал голову в плечи – над головой провизжала картечь. Но катер уже вошел в мертвую зону, и теперь стрелкам на палубе приходилось перегибаться через планширь, чтобы достать юркого врага.

Колеса парохода провернулись, подняв вал пены, и форштевень катера врезался в нее, как в снежный сугроб, Федя инстинктивно переложил руль, уходя от столкновения, а пароход уже полз вперед. «Сейчас наведут карронаду, – обмирая, подумал Федя. Второй раз так не повезет…»

Катер рыскнул и замер. Под кормой вырос бурун, натянувшийся буксирный трос дрожал струной, не пуская вперед. Катер потащило к английскому кораблю, расцвеченному в ночи вспышками ружейных и пушечных выстрелов. Федя, обмирая от недоброго предчувствия, кинулся к рубильнику, замыкающему цепь минного запала. Ничего. Он рвал на себя деревянную ручку – еще, еще, еще! Впустую.

– А что ж это такое! – плачущим голосом выкрикнул Федя. – Семикозов, что с крылаткой?

Трос лопнул, и мокрый конец хлестнул по людям, по борту. Катер прянул вперед, зарылся носом в воду.

– Она, вашбродь, в колесе евонном запуталась, – ответил Семикозов. – Конец и оборвался! Пропало дело, уходить надоть, а то постреляют, аки селезней!

Подтверждая слова боцмана, ухнула карронада, ее поддержали ружья. Проворачивая колеса, пароход удалялся прочь. Но это ненадолго – сейчас развернется и ударит форштевнем, подомнет, утопит…

По глазам ударил ослепительный мертвенно-белый свет, и Федя повалился на дно катера, на решетчатые пайолы, засыпанные угольной крошкой. Семикозов орал, размахивая руками, а Федя, обмерев от неожиданности, смотрел, как прожекторный луч уперся в борт парохода, пошарил туда-сюда и вдруг погас. Секунда, две, три, и вдруг все звуки утонули в чудовищном вибрирующем вое. Над головой, прямо к борту англичанина, подобно лучу марсианского треножника, о которых Федя читал еще гимназистом, протянулся светящийся шнур. Эффект был ужасен: куски дерева, слепящие высверки рикошетов полетели выше мачт, высокая труба разлетелась лохмотьями, кожух колеса смяло, будто японского бумажного журавлика в кулаке. Шестиствольная пушка «потомков», понял Федя. Да, это вам не револьверный «Гочкис», какие ему случалось видеть во время учебы в Морском корпусе. Те надо было приводить в действие, вращая массивную рукоятку, скорострельностью они намного уступали обычному «Максиму». Здесь же…

Над нещадно избиваемым пароходом взметнулся султан пара, подсвеченный изнутри оранжевыми сполохами, – взорвался паровой котел. Прожектор обежал бухту и замер, лег на воду огромным световым тоннелем.

Семикозов потряс мичмана за плечо:

– Тонем, вашбродь! Дно, аки решето, из ружей издырявили, храпоидолы!

Мичман с трудом оторвал взгляд от страшного зрелища расправы с пароходом и посмотрел под ноги. Вода уже заливала пайолы, тонкие струйки сочились из дырок в бортах. Катер медленно оседал на корму.

– Надеть спасательные пояса! Семикозов, правь к прожекторному лучу, это «Адамант» сигналит тем, кто возвращается. Будем держаться в полосе света – заметят, подберут!

Шальная пуля, прилетевшая со стороны близкого берега, стукнула Федю в бедро. Юноша покачнулся; Семикозов подхватил его, не дал свалиться за борт, а из темноты приближались шлепки колесных плиц – к погибающему катеру подходил пароход. Федя, кривясь от боли, потащил из кобуры «наган», присмотрелся, и лицо его озарила улыбка. На полубаке размахивала непривычной формы карабином затянутая в черное фигура. Из-за спины у него высовывались головы в мохнатых казачьих папахах и матросских бескозырках.

«Свои, слава Николе-угоднику. Еще поживем…»

IV

Пароходофрегат «Владимир».

18 октября 1854 г.

Андрей Митин