Мой любимый враг Торн Салли

Я уклончиво пожимаю плечами и, виляя бедрами, поднимаюсь по лестнице к ожидающим развязки Хелен и Толстому Коротышке Дику.

– Похоже, получилась отличная командная работа, – говорит Хелен.

Мы издаем слабое «у-р-ра-а!», подбадривая друг друга. Я приподнимаю край футболки. Синяки побагровели. От запаха кофе меня начинает подташнивать. Я подхожу к краю балкона. Джошуа слишком долго заправлял этим маленьким шоу. Надо спасать ситуацию.

– Могу я пригласить наших четырех судей подняться и обсудить примеры командной работы и проявлений отваги, которые они отметили?

Судьи высказывают свои соображения, я пытаюсь собрать их мнения воедино. Очевидно, Сьюзи устроила суматоху, позволив своему товарищу по команде поскользнуться и добыть флаг.

– Я за это получила четыре пули! – кричит Сьюзи, потирая бедро и морщась.

– Но ты получила их ради команды, – говорит мистер Бексли, выводя себя из ступора, который, как я начинаю подозревать, вызван прописанными ему таблетками. – Хорошая работа, юная леди.

– А что касается храбрости, – говорит Мэрион, и у меня появляется тяжесть в животе, – Малышка Люси совершила нечто выдающееся.

Поднимается шум радостных возгласов, я машу рукой, чтобы утихомирились. Если еще кто-нибудь назовет меня маленькой, крошкой, смешной малышкой, я испробую на нем какой-нибудь прием карате.

– Она приняла на себя не меньше десяти выстрелов, защищая коллегу от человека, который немного перешел границы. Он останется неназванным. – Мэрион в упор смотрит на Роба, тот опускает голову, как виноватая псина.

Другие люди хмуро смотрят на него.

– Она встала впереди своего коллеги с раскинутыми в стороны руками и готова была защищать его до самой смерти! – Мэрион изображает мои действия: руки прямые, как у пугала, тело вздрагивает от выстрелов. Она хорошая актриса.

– И к своему удивлению, я заметила, что защищала Люси не кого-нибудь, а Джошуа Темплмана!

Раздается дружный смех. Люди весело переглядываются, две девицы из отдела кадров даже толкают друг дружку локтями.

– Но… но потом! Он развернул ее вокруг себя, чтобы защитить, и получил выстрел в спину! Защитить ее! Это было действительно нечто.

Забавный факт: в обеденный перерыв Мэрион читает на кухне любовные романы. Я ловлю взгляд Джошуа, он грубо вытирает лоб рукой.

– Похоже, пейнтбол сегодня свел нас всех вместе, – с трудом выговариваю я, и все аплодируют.

Если бы это была сцена из телесериала, то мы только что подошли к точке, за которой следует моральный вывод: перестаньте ненавидеть друг друга. Хелен довольна, губы ее изогнуты в понимающей улыбке.

Оплачиваемый отгул отдан Сьюзи, и она с глубоким поклоном получает свой шуточный наградной сертификат. Дебора сделала несколько удачных снимков этого момента. Я прошу ее прислать их мне по электронной почте, чтобы подготовить информационное письмо для сотрудников.

Хелен хватает меня за локоть:

– Не забудь, в понедельник меня не будет. Я медитирую под деревом.

Все направляются к автобусу, и мне очень радостно видеть, что теперь довольно трудно определить, кто из нас гаминовец, а кто бексливец. У всех вид пассажиров, вместе переживших крушение поезда; грязная одежда и вспотевшие, красные лбы. У большинства женщин под глазами темные круги от размазавшейся туши, как у панд. Несмотря на физический дискомфорт, возникло некое новое ощущение товарищества.

Хелен и мистер Бексли укатывают, рванув с места, как психованные гонщики. Нескольких человек забирают супруги, поднимается кутерьма – машины выворачивают со стоянки и разъезжаются, пыль стоит столбом. Мы подходим к автобусу. Женщина-водитель откладывает газету и открывает дверь.

– Пожалуйста, подождите несколько минут, – говорю я ей и трусцой бегу назад – в штаб. Заскакиваю в туалет, и меня сильно рвет. Не успеваю я увериться, что больше позывов к рвоте не будет, потому что меня вывернуло до полного опорожнения внутренностей, раздается резкий стук в дверь. Есть только один человек, который мог бы стучать с таким нетерпением и вкладывать в свой стук столько раздражения.

– Уходи, – говорю я ему.

– Это Джошуа.

– Я знаю. – Меня снова тошнит.

– Ты больна. Я предупреждал тебя. – Он легонько крутит дверную ручку.

– Я сама доберусь домой. Уходи.

Наступает тишина, и я делаю вывод, что он ушел к автобусу. Меня снова прополаскивает. Мою руки, прислонившись к раковине, водяные брызги пропитывают джинсы. Элвис влажно прилипает ко мне.

– Я больна, – говорю я своему отражению в зеркале.

У меня озноб, глаза блестят. Я сизо-серо-белая. Дверь с треском открывается, я пронзительно вскрикиваю от страха.

– Плохо дело. – Брови Джошуа сходятся к переносице. – Ты неважно выглядишь.

Я едва могу сфокусировать взгляд. Пол ходит под ногами.

– Я не вынесу. Эта поездка на автобусе. Я не могу.

– Я позвоню Хелен. Пусть возвращается, она еще не могла далеко уехать.

– Нет-нет! Со мной все будет в порядке. Она едет в оздоровительный центр. Я могу сама о себе позаботиться.

Джошуа прислоняется к дверному косяку, на лбу у него собираются морщины.

Я привожу себя в чувство, набирая горсть холодной воды и выливая ее сзади себе на шею. Волосы выбились из узла и липнут к коже. Я споласкиваю рот.

– Ну вот, я в порядке.

По пути назад Джошуа защипывает двумя пальцами острый кончик моего локтя, как пакет мусора. Чувствую жадные взгляды, наблюдающие за нами сквозь тонированные стекла автобуса. Вспоминаю двух девушек, которые пихали одна другую локтями, и стряхиваю с себя руку Джошуа.

– Я могу оставить тебя здесь, а потом вернуться и забрать, но на это уйдет по крайней мере час.

– Ты? Вернешься и заберешь меня? Да я проведу здесь всю ночь.

– Эй, не говори так больше, ладно? – Он раздражен.

– Ага-ага. Отдел кадров. – Пошатываясь, я залезаю в автобус.

– О боже! – громко восклицает Мэрион. – Люси, ты выглядишь ужасно.

– Люси! – окликает меня Дэнни с задних рядов автобуса. – Я занял тебе место.

Он где-то так далеко, будто я смотрю на него в перевернутую обратным концом подзорную трубу. Если я сяду там, то заблюю всех, это точно. «Прости», – говорю я Дэнни одними губами, сажусь на переднее сиденье и закрываю глаза.

Джошуа прижимает тыльную сторону ладони к моему влажному лбу, и я шиплю:

– У тебя рука холодная.

– Нет, это ты вся горишь. Нужно вызвать врача.

– Сегодня пятница, уже вечер. Какие шансы, что это случится? Мне нужно лечь в постель.

Поездка до дому проходит скверно. Я поймана в ловушку бесконечного, ничем не примечательного временного интервала. Я жук в банке, которую трясет ребенок. Автобус качается, в нем жарко, душно, я ощущаю каждый толчок и поворот. Фокусируюсь на дыхании и на ощущении руки Джошуа, которая прижата к моей. На одном особенно резком вираже он подставляет плечо и поддерживает меня в вертикальном положении.

– Зачем? – бессмысленно спрашиваю я и чувствую, как он пожимает плечами.

Мы выгружаемся перед зданием «Б и Г». Несколько женщин собираются вокруг меня, я пытаюсь понять, что они говорят. Джошуа держит меня за ворот влажной футболки и говорит им, что все в порядке.

Происходят оживленные дебаты с Дэнни, который все время спрашивает меня: «Ты уверена?»

– Конечно она уверена, твою мать! – громыхает Джошуа.

Потом мы остаемся одни.

– Ты поедешь на машине?

– Джерри нужны еще одни выходные. Механику. Я поеду на автобусе.

Джошуа двигает меня вперед – тяжело дышащую, потную марионетку. Вкус на языке кислотный. Джошуа убирает руку с моей шеи и цепляется пальцем за шлевку сзади на моих джинсах, другой придерживает меня за локоть. Чувствую, как костяшка его пальца давит на точку над ложбинкой между ягодиц и громко хохочу.

Ступени на подземной автостоянке крутые, и я останавливаюсь, но Джошуа толкает меня вперед, руки его напрягаются. Он чиркает пластиковым ключом по пропускному устройству, мы входим внутрь, и он аккуратно подводит меня к своей черной машине. Чувствую запах выхлопных газов и бензина. Чувствую все запахи. Сухо блюю за колонной. Джошуа озабоченно кладет руку между моими лопатками. Несколько раз поглаживает круговыми движениями. Меня сотрясает новый приступ рвоты.

Джошуа усаживает меня на пассажирское сиденье. Забрасывает на заднее сумку, о которой я и думать забыла. Заводит машину. Я мельком вижу свое отражение в боковом зеркале: голова свернута набок, на скулах – темные тени, тушь размазалась.

– Ну что? Тебя стошнит в машине, Печенька? – В его голосе не слышно ни нетерпения, ни раздражения. Он открывает окно с моей стороны на несколько дюймов.

– Нет. Может быть. Ну, вероятно.

– Используй вот это, если понадобится, – говорит он мне, подавая использованный стакан от кофе навынос. Включает задний ход. – Говори, куда ехать.

– Катись в ад! – Я снова начинаю смеяться.

– Так вот, значит, откуда ты явилась.

– …ткнись. Давай налево.

Я, как навигатор, провожу машину к дому, где живу. Глаза держу полуприкрытыми, считаю вдохи и выдохи, и меня не рвет. Это достижение.

– Здесь. Перед домом будет в самый раз.

Джошуа качает головой, и я, не в силах сопротивляться, показываю ему свое пустующее парковочное место. Ему приходится помочь мне вылезти из машины, и я повисаю на нем. Моя щека мигом ложится на что-то вроде его груди. Рука обнимает нечто вроде его талии.

Он нажимает кнопку, и вот мы уже стоим напротив друг друга в кабине лифта. Игра в гляделки перекрывается жарким, потливым воспоминанием о том последнем разе, когда мы делали это вместе.

– В тот день у тебя глаза были как у серийного убийцы. – Должно быть, вместе со рвотой я изрыгнула из себя словесный фильтр.

– У тебя тоже.

– Мне нравится твоя футболка. Очень. Она на тебе отлично смотрится.

Джошуа озадаченно оглядывает себя:

– В ней нет ничего особенного. Мне… мне твоя тоже нравится. Она такая большая, как платье.

Двери лифта открываются. Я вываливаюсь наружу. К несчастью, Джошуа меня не оставляет.

– Здесь. – Я прислоняюсь к двери своей квартиры.

Джошуа находит ключи в моей сумке и отпирает дверь.

Никогда не видела человека, которому больше хотелось бы получить приглашение войти. Он просовывает голову в дверной проем. Руки цепляются за косяк, будто он вот-вот ввалится внутрь.

– Это не то, чего я ожидал. Не так уж… цветасто.

– Спасибо тебе. Всего хорошего. – Я проталкиваюсь на кухню и хватаю стакан. Потом пью прямо из-под крана.

– Думаю, мы могли бы найти клинику, которая работает в вечернее время, – произносит у меня за спиной Джошуа и забирает стакан, прежде чем я успеваю его уронить.

Он придвигает к стенке тостер и, чтобы заполнить неловкую паузу, складывает кухонное полотенце. Потом скребет ногтем приставшую к столешнице крошку. О боже, он из тех мужчин, которые любят чистоту! Ему хочется засучить рукава и начать мыть и чистить.

– Тут такой бардак, да? – Я указываю на чашку с отпечатком помады на краю.

Он смотрит на нее с вожделением, и мы одновременно пытаемся разойтись в тесном пространстве.

– Позволь мне отвезти тебя к врачу.

– Мне нужно прилечь. И все.

– Может, позвонить кому-нибудь?

– Мне никто не нужен, – гордо заявляю я и протягиваю руку за ключами.

Джошуа держит их вне пределов досягаемости. Мне никто не нужен. Я позабочусь о себе сама. Справлюсь. Я одна в этом мире.

– Одна во всем мире? Как драматично! Схожу в аптеку и посмотрю, что я могу сделать для тебя.

– Конечно-конечно. Приятных выходных.

Когда дверь за ним прикрывается, я заново утверждаюсь в мысли, что моя квартира похожа на зону стихийного бедствия, загромождена вещами и, да, довольно бесцветна. Отец называет мою берлогу «иглу». У меня не хватило времени, чтобы придать ей отпечаток моей личности. Я была слишком занята. Застекленный шкаф со смурфами занимает бльшую часть стены в гостиной, но без подсветки он тонет в темноте. Слава богу, Джошуа ушел!

Кровать моя выглядит так, будто я видела тревожный сексуальный сон, что верно. Простыни сбиты и смяты, а та сторона, где должен спать мужчина, завалена книгами. Из ящиков, как салат из бургера, торчат лямки нижнего белья и краешек трусов со смурфами. Беру с прикроватной тумбочки копию страницы из ежедневника Джошуа и прячу ее.

Принимаю душ: он восхитителен, мучителен, бесконечен. Делаю воду прохладной и ледяной. Потом включаю горячую и разогреваю себя изнутри. Ловлю ртом струйки. Выдавливаю себе на макушку горку шампуня и даю воде смыть его. Свидетельство того, что я, вероятно, близка к смерти, – отсутствие желания воспользоваться кондиционером для волос.

Голова идет кругом и полнится нелепыми образами. Я прислоняюсь к кафельной стенке и вспоминаю, каково это было – опираться спиной на дерево, когда Джошуа Темплман прикрывал меня своим телом.

Наедине с собой я могу воображать что хочу, и мысли мои вовсе не прогрессивные, созвучные двадцать первому веку.

Это развратные, брутальные мысли пещерной женщины. В моих мечтаниях Джошуа наэлектризован животным инстинктом защищать меня, его большие руки с крепкими мышцами обхватили мое тело. Он принимает на себя все удары, и это его привилегия. Он напичкан по самое некуда природным супернаркотиком тестостероном.

Я завернулась в Джошуа и защищена от всех напастей, которые может послать мне мир. Всему болезненному или жестокому придется сперва пробиться сквозь него, прежде чем оно доберется до меня. И этого никогда не случится.

– Жива?

Я вскрикиваю, когда понимаю, что резонирующий голос звучит не в моем воображении, и вжимаюсь в кафель.

– Не входи! – Дверь я закрыла. Спасибо вам, ангелы-хранители. Скрещиваю руки поверх частей тела, которые просвечивают на флюорографии.

– Конечно я не войду, – рычит Джошуа.

– Я совершенно голая. Синяки… – Я акварель Моне, фиолетовые кувшинки плавают на зеленой воде. Он ничего не отвечает. – Ты иди. В гостиную.

Вытирание причиняет боль. Приоткрываю дверь ванной и слышу тишину. Семеню в спальню и нахожу белье – отвратительный бежевый лифчик, шорты и старый верх от пижамы с миленьким динозавром на нем, глаза его сонно полуприкрыты, а под ним написано: «Соннозавр».

Голая, одеваюсь, меня отделяет от Джошуа стена. Я люблю тебя, стена. Хорошая стена. Бросаюсь на постель, так что матрас жалобно взвизгивает, и больше ничего не слышу.

Просыпаюсь, как на вулкане.

– Нет! Нет!

– Я не отравлю тебя. Хватит кривиться. – Рука Джошуа поддерживает меня за шею, а другая вкладывает мне в рот две пилюли. Я делаю глоток воды, после чего Джошуа меня отпускает.

– Мама всегда давала мне лимонад. И сидела со мной. Когда я просыпалась, она всегда была рядом. А твоя? – Я говорю, как пятилетняя девочка.

– Мои родители были слишком заняты, работали сменами, следили за другими больными, так что на меня у них времени не оставалось.

– Врачи.

– Да, я был не в счет. – Резкость тона выдает, что это болезненная тема.

Чувствую его руку у себя на лбу, пальцы легкие и напряженные.

– Давай измерим температуру.

– Я чувствую себя так глупо. – Голос у меня искажен из-за термометра во рту.

Наверное, Джошуа купил его, потому что у меня градусника нет. Я переживаю момент, которому судьбой назначено стать самым неприятным воспоминанием в моей жизни.

– Ты никогда не позволишь мне забыть об этом. – Вот что я пытаюсь сказать. Благодаря термометру получается какая-то невнятица, будто у меня контузия.

– Конечно позволю. Не сжуй термометр, – тихо отвечает он, вынимая градусник у меня изо рта. – Нельзя допускать, чтобы температура поднялась выше ста четырех.

В приглушенном вечернем свете глаза Джошуа стали темно-синими. Он смотрит на меня внимательно, почти как врач, а потом нежно проодит по моему лбу, уже не проверяя температуру, а просто так. Немного поправляет мою подушку. Глаза у него совсем не такие, какие я привыкла видеть.

– Ладно. Останься на минутку. Но если хочешь, можешь уходить.

– Люси, я останусь.

Когда я наконец засыпаю, то снится мне Джошуа, сидящий на краю моей постели и наблюдающий за тем, как я сплю.

Глава 10

Меня рвет. Джошуа Темплман держит у меня перед лицом большой контейнер фирмы «Тапервер» – в нем я обычно ношу торты на работу. Чувствую слабый, въевшийся в пластик сладковатый запах сахарной помадки и яиц. Новый приступ рвоты. Запястье Джошуа поддерживает мою полуживую голову, волосы он собрал в кулак.

– Это так отвратительно, – говорю я между позывами. – Я так… я так…

– Ш-ш-ш, – отвечает Джошуа, и я засыпаю, вздрагивая и хватая ртом воздух, а он протирает мне лицо чем-то холодным и влажным.

Когда я вновь просыпаюсь и сажусь прямо, на часах 1:08. Я испуганно вздрагиваю, замечая, что кровать рядом со мной прогнулась под какой-то тяжестью.

– Это я, – произносит Джошуа.

Он сидит близко к изголовью кровати, вложив большой палец в каталог со смурфами. Обуви на ногах нет, ступни в носках небрежно скрещены. Другие книги аккуратной стопкой переложены на комод.

– Мне так холодно, – стуча зубами, говорю я, кладу руку на голову – волосы все еще не высохли после душа.

– У тебя температура поднимается, – качает головой Джошуа.

– Нет, мне холодно, – возражаю я.

Пошатываясь, я иду в ванную, оставляя дверь открытой. Писаю, смываю воду и тут только понимаю: леди так себя не ведут. Ну что же. Теперь он видел и слышал практически все. Что еще мне осталось? Разве что инсценировать собственную смерть и начать новую жизнь.

Пальцем втираю на язык немного зубной пасты. Икаю. И еще раз.

Слышу, как разворачивается хлопковая ткань, щелкает резинка, скрипит матрас, в щель двери вижу, что это Джошуа стелет на кровать свежее белье. Я взмокшая, отвратительная развалина, но все равно с интересом глазею на его согнутую фигуру со спины.

– Как дела? – Он смотрит на меня из-под руки и надевает простыню на резинке на последний угол матраса. Моему матрасу повезло – получил сеанс мануальной терапии.

– О, просто здорово. А у тебя? – Я падаю на постель и закутываюсь в одеяло.

Матрас рядом со мной тяжело прогибается, и на лоб мне ложится рука Джошуа.

– Ах, как приятно.

Рука у него такой температуры, которой мне нужно стремиться достичь. Цель наших стремлений – не нарушать правила «зуб за зуб», поэтому я поднимаю руки и кладу их ему на лоб.

– Ладно. – Он веселится.

Я трогаю лицо своего коллеги Джошуа. Это сон. Я проснусь с ним, сидя в автобусе, и он будет усмехаться, глядя на нитки слюней у меня на подбородке. Но минута проходит за минутой, а этого не случается.

Я веду руки вниз, по наждачке на его щеках, вспоминая, как он держал в ладонях мое лицо в лифте. Никто никогда так не держал меня. Открываю глаза, и, могу поклясться, он дрожит. Трогаю его пульс. Он трогает мой.

Теперь мои руки у Джошуа на горле, и я вспоминаю, как однажды ужасно хотелось придушить его. Раздвигаю пальцы на его шее, просто чтобы проверить размер, он прищуривает один глаз и говорит:

– Давай. Сделай это.

Его шея слишком толстая для моих маленьких рук. Чувствую, как внутри его, во всем теле нарастает напряжение. В горле возникает какой-то звук.

Ему больно. Может, я душу его. Горло его краснеет. Когда он пронзает меня взглядом, я понимаю, сейчас что-то будет. Но вот это происходит, и я оказываюсь неготовой.

Мир взрывается от его смеха.

Это тот же человек, на которого я смотрю каждый день на работе, но только он зажегся. Он будто подключен к сети и наэлектризован. От него исходят веселье и свет, и его цвета начинают переливаться, как витражное стекло. Коричневый, золотистый, голубой, белый. Это преступление, что я до сих пор ни разу не видела этих складок от улыбки на его щеках. Губы Джошуа слегка изогнуты, видны ровные зубы, а каждый из уголков рта взят, как в скобки, маленькой ямочкой.

Смешки вырываются из него хрипловатыми, сдавленными порывами, как будто он не может удержать их внутри, и это так же очаровывает меня, как вкус его губ или запах кожи. Его восхитительный смех – это то, что мне сейчас нужно.

Если бы я раньше замечала, как он красив, мимоходом или в моменты раздражения, то никогда не узнала бы, чем все обернется. Когда Джош улыбается, он ослепителен. Сердце мое стучит, и я спешно сохраняю в памяти этот сумеречный момент. Другого такого у меня не было, хотя сейчас я и в горячке.

Если бы только я могла продлить этот миг! Но я уже чувствую грусть, которая опустошит меня, когда он закончится. Мне хочется сказать: «Не уходи». Пальцы мои, наверное, сжимаются, потому что Джош хохочет так, что матрас под нами начинает ходить ходуном. Бриллиантовая влажная искра света в уголке его глаза – для меня пуля в сердце. Этот прекрасный, невероятный момент я буду прокручивать в памяти даже в сто лет.

– Ну давай убей меня, Печенька, – выдыхает он, вытирая глаза рукой. – Тебе ведь хочется этого.

– Ужасно! – У меня тоже сдавливает горло, и я едва способна повторить то, что он однажды сказал мне: – Так хочется. Ты даже не представляешь.

Пижама взмокла от пота. Я чувствую это сразу после резкого пробуждения. В моей спальне находится третий человек. Раньше я никогда не видела его. Поднимаю визг, как раненая обезьянка.

– Успокойся, – говорит мне в ухо Джош.

Я забираюсь к нему на колени, прижимаюсь щекой к его ключице и втягиваю в себя кедровый аромат с такой силой, что, наверное, могу вместе с ним вобрать в себя дух Джоша. Меня хотят отправить в отделение неотложной помощи, забрать из моего надежного убежища – собственной постели и этих рук.

– Не позволяй им, Джош! Мне уже лучше!

– Я врач, Люси. Когда вы заболели и каковы симптомы? – Мужчина надевает перчатки.

– Она с самого утра не была здорова. Румянец, рассеянность, и ей становилось хуже в течение дня. С обеда было видно испарину. И она ничего не ела. В пять вечера началась рвота.

– А потом? – Доктор продолжает перебирать вещи в своем чемоданчике, выкладывая их на край моей кровати, и я смотрю на это с подозрением.

– К восьми начался бред. Пыталась задушить меня голыми руками в половине второго. Температура поднялась почти до ста четырех, а сейчас у нее сто пять и шесть.

Я зажмуриваю глаза. Незнакомые прорезиненные руки ощупывают гланды. Джош утешительно поглаживает мне руку. Теперь я сижу между его бедрами, ощущая за лопатками массивное тело. Мое личное человеческое кресло. Врач нажимает пальцами на мой живот, я тихо вскрикиваю. Верх пижамы задран на несколько дюймов вверх.

– Что с ней случилось?

При виде синяков они оба сочувственно вздыхают.

– У нас на работе был пейнтбольный день. Но даже у меня спина не такая страшная, как это. – Пальцы Джоша гладят мою кожу, и я усиленно обливаюсь потом. – Бедная Печенька, – говорит он мне в ухо. Это не сарказм.

– Вы ели в каком-нибудь ресторане?

Копаюсь в мозгах.

– Обедала в тайском, где дают еду навынос. Но не сегодня. Может быть, вчера.

Когда врач хмурится, его лицо начинает казаться мне таким знакомым.

– Пищевое отравление – это вполне возможно.

– Но может быть и вирус, – возражает Джош. – Времени прошло многовато.

– Если ты так хорошо ставишь диагнозы, зачем было звать меня?

Они начинают пререкаться по поводу симптомов моей болезни. Мне они напоминают двух парней, говорящих о спорте, а вирусы, которые в последнее время отмечены в городе, – это команды. Я слежу за ними из-под полуприкрытых век. Никогда не встречалась с врачами, которые приходят на дом, особенно в два тридцать девять ночи. Ему за тридцать, высокий, темноволосый, с голубыми глазами. Он явно надел пиджак поверх пижамы.

– Вы красивый, – говорю я доктору.

Потеря способности фильтровать мысли и слова может стать вторичным диагнозом.

– Вау, она, вероятно, действительно бредит, – едко замечает Джош и кладет руки мне на плечи, сжимая пальцами ключицы. От этого я замираю.

– Забавно, обычно красавчиком называли его, – с кривой усмешкой говорит доктор, роясь в чемоданчике, который стоит в ногах кровати. – О, не беспокойся, Джош.

– Вы его БРАТ, – произношу я с детским изумлением, когда заржавевшие шестеренки в моем мозгу снова приходят в движение. – Я думала, он неудачный эксперимент.

Мужчины переглядываются, и брат Джоша смеется:

– А она милая.

– Она… – Я чувствую, Джош качает головой. Он придвигает меня немного ближе к своей груди, и мой лихорадочный мозг интерпретирует это как то, что мой спаситель льнет ко мне.

– Я жалкая. Это он мне постоянно говорит. Как вас зовут?

– Я Патрик.

– Патрик Темплман. Ну и дела! Значит, вы тот самый доктор Темплман.

Я сижу между колен Джоша. Моя голова упирается в его шею, может быть увлажняя ее моим потом. Пытаюсь отстраниться, но меня держат крепко.

– Я действительно доктор Темплман. Один из них, во всяком случае. – Веселость сходит с его лица, он откашливается и начинает отворачиваться.

Я хватаю его за рукав, пытаясь разглядеть, много ли в его лице черт Джоша. Он послушно останавливается, но бросает быстрый взгляд на Джоша, который сидит у меня за спиной, окаменевший, как кирпичная стена.

– Сожалею. Но да, Джош симпатичнее.

Повисает пауза, а потом оба брата разражаются хохотом. Патрик ничуть не обижен, руки Джоша расслабляются.

– Можете рассказать мне о нем какие-нибудь постыдные вещи?

– Когда вы почувствуете себя лучше, обязательно. Давай ей пить, Джош. Она маленькая, и легко может наступить обезвоживание.

– Я знаю. – Вместе они ласково заставляют меня выпить какое-то кислое лекарство, потом укладывают в постель и оба выходят из комнаты, но голоса их до меня долетают.

– Ты справился бы сам, – говорит Патрик, шумно роясь в чемоданчике с инструментами. – Ты все сделал правильно.

Джош шумно вздыхает. Я уверена, он только что сложил на груди руки.

– Не принимай защитную стойку. Теперь следующий тяжелый вопрос. Ты собираешься отвечать на мое приглашение? Когда-нибудь?

Страницы: «« « 345678910 » ... »»