Иерусалим. Биография Себаг-Монтефиоре Саймон

15. Апогей византии

312–518 гг.

Константин Великий: Христос, бог победы

В 312 году Константин вторгся в Италию и атаковал своего соперника Максенция почти у самых стен Рима. В ночь накануне сражения Константин увидел в небе сияющий крест, перекрывающий полуденное солнце, и слова «Этим победишь». Константин приказал воинам начертать на своих щитах хрисмон — монограмму Христа, скрещенные греческие буквы хи (X) и ро (Р). На следующий день в битве у Мульвийского моста Константин одержал верх над противником и стал владыкой западной части империи. Это был век знамений и видений, и Константин не сомневался, что обязан своей победой «верховному Богу» христиан.

Суровый солдат, святой провидец, кровавый властитель и мастер политического спектакля — все это Константин. Он буквально прорубил себе путь к верховной власти и, обретя ее однажды, стал мечтать об империи, объединенной общей религией, под эгидой одного императора. Этот человек был соткан из противоречий — бычья шея, орлиный нос и паранойя, которая часто находила себе выход во внезапном убийстве кого-либо из друзей или членов семьи. Константин носил волосы до плеч, одежды, украшенные драгоценными камнями, и безвкусные браслеты; он смаковал церемониальную, театральную сторону власти, вникал в споры философов и епископов, знал толк в архитектурных красотах, и ему нравилось религиозное рвение. Никто не знает, почему в тот момент он принял христианство, однако Константин, как и многие жестокие и самоуверенные мужчины, обожал свою мать Елену, а та была христианкой еще с юности. Но если личное обращение Константина было столь же драматически внезапным, как и обращение Павла на пути в Дамаск, то с политической точки зрения акт разрешения христианства был глубоко продуман и совершен в точно рассчитанный момент. Самым важным, с точки зрения императора, было то обстоятельство, что Христос обеспечил ему победу в битве, а этот язык Константин хорошо понимал: Христос-Агнец превращался, таким образом, в Бога-Победителя. Не то чтобы Константин сам был хоть чем-то похож на агнца, но вскоре было официально объявлено, что он равен апостолам. Полководец, пользующийся особым божественным благоволением, — в этом не было ничего особенно нового: римские императоры, как и греческие цари, всегда отождествляли себя со своими божественными покровителями. Отец Константина поклонялся Непобедимому Солнцу (Sol Invictus), а этот культ уже был шагом в сторону единобожия. Однако выбор Христа в качестве личного покровителя вовсе не был безальтернативным — это было исключительно личное решение Константина. В 312 году манихейство или митраизм были не менее популярными, чем христианство. Константин вполне мог с таким же успехом выбрать одну из этих религий, и тогда Европа, возможно, была бы сегодня манихейской или митраистской[90].

В 313 году Константин и Лициний, император Востока, издали в Милане эдикт, в котором провозгласили веротерпимость и даже некоторые привилегии для христиан. Но лишь в 324–м пятидесятиоднолетнему Константину удалось разгромить Лициния и объединить всю империю в своих руках. В том же году он перенес свою столицу на восток, основав Второй Рим на месте греческого городка Византия, стоявшего на Босфоре, у ворот из Европы в Азию. Вскоре город стал широко известен под именем Константинополь, а его патриарх, наряду с патриархами Александрии и Антиохии, а также епископом Римским, вошел в правящую элиту христианства. Новая вера вполне отвечала стилю царствования Константина. Со времен апостола Иакова, главы иерусалимской общины, в христианстве утвердилась иерархия, состоявшая из пресвитеров (presbyteroi, «старейшин») и занимавших более высокое положение епископов (episkopoi, «надзирающих»), возглавлявших региональные епархии. Константин полагал, что подобное иерархическое устройство вполне соответствует новым принципам, на которых он желал реорганизовать Римскую империю: один император, единая государственная власть, единая религия.

Но не успел Константин закрепить собственную руководящую роль в церковной иерархии, как обнаружил, что христианство вовсе не едино — напротив, оно весьма разобщено. Евангелия были весьма туманны в вопросе о природе Иисуса и сущности его взаимоотношений с Отцом. Был ли Иисус человеком, обретшим божественные свойства? Или Богом, воплотившемся в теле человека? Теперь, когда Церковь крепко стояла на ногах, определение сущности Христа казалось едва ли не более важным, чем сама жизнь — ведь от правильного ответа на этот вопрос зависело, сможет ли человек обрести спасение и войти в Царство Небесное.

В наш секулярный век лишь дебаты о ядерном разоружении или глобальном потеплении могут сравниться по напряженности и накалу страстей с богословской полемикой того времени. Христианство стало массовой религией в эпоху фанатической веры, и христологические споры бушевали и во дворцах, и на улицах городов империи. Популярный александрийский священник Арий, чьи проповеди, полные примеров и притч из жизни народных низов, собирали толпы верующих, доказывал, что Иисус был сотворен Богом-Отцом, а значит, не равен ему. Природа Христа скорее человеческая, нежели божественная, утверждал Арий, и это приводило в негодование тех, кто считал Христа Богочеловеком. Когда местный правитель попытался наказать Ария, поклонники проповедника устроили беспорядки в Александрии.

В 325 году Константин, раздосадованный и сбитый с толку этой концептуальной пестротой, созвал епископов на собор в Никее (ныне Изник в Турции) и предложил собственное решение: Иисус есть одновременно и человек, и Бог, единосущный Богу Отцу. Именно на Никейском соборе епископ Макарий из Элии Капитолины (когда-то этот город звался Иерусалимом) обратил внимание императора на участь своей маленькой и заброшенной епархии. Константин знал об Элии и, вероятно, побывал в ней, когда сопровождал, будучи еще восьмилетним мальчиком, императора Диоклетиана. Ныне, желая увековечить свой успех в Никее и неустанно размышляя о священных символах и догматах своей будущей всемирной империи, он решил восстановить город, создав, как записал епископ Евсевий Кесарийский, биограф императора, «новый Иерусалим, в противоположность так называемому древнему». Константин дал поручение возвести в городе храм, достойный Иерусалима, колыбели Благой Вести. Эти работы неожиданно ускорила кровавая распря, в которую вскоре погрузилась императорская семья.

Константин Великий: кровавые семейные хроники

Через некоторое время после окончательной победы Константина над соперниками его жена Фауста обвинила в домогательствах своего пасынка Криспа, старшего сына императора от предыдущего брака. Пыталась ли она сыграть на христианском морализме неофита Константина, когда возводила на Криспа навет, будто тот пытался обольстить ее или даже изнасиловать? Или это был тайный роман, в котором что-то пошло не так? В таком случае Крисп не был ни первым молодым человеком, вступившим в связь с собственной мачехой, ни последним, кто возжелает этого. А ревность императора, скорее всего, и так уже была возбуждена военными успехами старшего сына, тогда как Фауста, несомненно, готова была любыми способами удалить препятствие на пути к возвышению для ее собственных сыновей.

Как бы там ни было, Константин, оскорбленный безнравственным поведением сына, приказал казнить его. Императорские советники-христиане были потрясены, и тут в дело вмешалась самая важная женщина в жизни Константина — его мать. Она была простолюдинкой и когда-то прислуживала в трактире в маленькой деревушке в области Вифиния. Возможно, она так и не стала законной супругой императора Констанция Хлора, отца Константина. Но она одной из первых при дворе приняла христианство, а любящий сын провозгласил ее августой, и теперь она по праву выступала при дворе Константина как императрица.

Елена убедила Константина, что им ловко манипулируют. Возможно, она разгадала интригу и объяснила сыну, что вовсе не Крисп был виновен, а сама Фауста пыталась соблазнить его. Совершив уже одно непростительное убийство, Константин приказал казнить Фаусту за супружескую неверность: ее либо сварили в кипятке, либо заперли в сильно разогретой парной, где она и задохнулась. Однако Иерусалим только выиграл от этого двойного убийства: сразу после этих событий Елена, получив карт-бланш на обустройство города Христа, отправилась в Палестину. Ее славные дела стали искуплением для Константина.

Елена: первый археолог

Императрице Елене в то время было уже за семьдесят. Монеты рисуют ее красивой женщиной с резко очерченным лицом, волосами, заплетенными в косы, и с тиарой на голове. Она поспешила в Элию Капитолину «с быстротой юноши» и со столь значительными средствами, что смогла стать едва ли не самым монументальным строителем за всю историю Иерусалима. А уж ее археологическая удачливость была поистине чудесна.

Константин знал, что место распятия и погребения Иисуса скрыто под Адриановым храмом Афродиты — этой «мрачной обителью мертвых идолов, тайником сладострастного демона любви», по словам Евсевия. Император приказал епископу Макарию совершить обряд очищения, снести языческий храм, освободить доступ к святой гробнице, находящейся под ним, и построить здесь базилику, которая была бы «лучше всех других церквей ойкумены по великолепию стен, колонн и мрамора».

Елена решила во что бы то ни стало отыскать подлинную гробницу Христа. Для этого предстояло не только снести храм, но также удалить каменный фундамент и провести раскопки, чтобы точно определить местоположение святыни. В поисках, начатых императрицей, должно быть, с большим интересом и энтузиазмом приняли участие многие жители маленькой Элии. Некий еврей — вероятно, один из уцелевших иудео-христиан — представил императрице документы, с помощью которых была найдена пещера, объявленная гробницей Иисуса. Теперь Елена пыталась найти место Распятия и даже сам Крест.

Ни одному археологу никогда не суждено было повторить даже крохотную долю ее успеха. Елена нашла три деревянных креста, деревянную дощечку с надписью «Иисус Назарянин, царь Иудейский» и железные гвозди. Но на котором из трех крестов был распят Иисус? Говорят, что императрица и епископ принесли все три креста к одру некоей умирающей женщины. Первые два креста, возложенные на больную, не произвели никакого действия. «Но как скоро коснулись ее третьим, она вдруг открыла глаза и соскочила с постели здоровою». Елена отослала «часть божественного древа» Константину вместе с гвоздями, которыми император приказал украсить сбрую своего коня. С этого момента у множества верующих во всех концах христианского мира возникло страстное желание также обрести какую-нибудь сакральную реликвию, и особенно желанны были священные сувениры, происходившие непосредственно из Иерусалима.

Животворящее Древо со временем породило целый лес щепок Честного Креста, а сама фигура креста постепенно вытеснила монограмму Хи Ро (ХР) в качестве символа христианства.

Рассказ о том, как Елена нашла Крест, был, скорее всего, придуман позднее. Но императрица, безусловно, навсегда изменила облик города. Она построила на Масличной горе два храма — Елеонскую церковь[91] и церковь Вознесения. Сооружение третьей церкви, воздвигнутой Еленой уже в самом городе, — храма Гроба Господня, — продолжалось целых десять лет. Это было не одно здание, а целый комплекс из четырех частей, фасад которого был обращен на восток, в сторону улицы Кардо, главной улицы римского города (сегодня вход в храм находится на южной стороне здания). Посетитель поднимался по ступеням в открытый двор-атриум, откуда тройные врата вели в базилику «чрезвычайной красоты», разделенную колоннадами на пять нефов. За апсидой базилики располагался Священный сад — еще один двор, на этот раз внутренний и обрамленный портиками, — в юго-восточном углу которого находилась Голгофа, заключенная в круглую в плане часовню Воскресения (греч. Anastasis). В золотом куполе ротонды имелось отверстие, позволявшее солнечным лучам падать прямо на гробницу Иисуса. Отныне великолепный храм доминировал в Святом городе, совершенно затмив Храмовую гору, где Елена не только сровняла с землей все языческие святилища, но и велела устроить на их месте свалку — как символ того, что иудеи отвержены Богом[92].

Всего через несколько лет, в 333 году, один из первых христианских паломников, некий пилигрим из Бордо (имя его нам неизвестно), нашел Элию совершенно преображенной — это был оживленный христианский город-святилище. Церковь «чрезвычайной красоты» еще не была завершена, но ее стены быстро росли, а статуя Адриана все еще стояла посреди руин на Храмовой горе.

Императрица Елена посетила все места, связанные с жизнью Иисуса, проложив первый маршрут для паломников, которые понемногу начали стекаться в Иерусалим, чтобы приобщиться его особой святости. Елене было почти 80, когда она вернулась в Константинополь, где ее сын бережно сохранял части Креста. Еще одну щепку и дощечку с надписью Елена отослала в Рим, где они были положены в церкви Санта-Кроче-ин-Джерусалемме (Святого Креста Иерусалимского).

Евсевий, епископ Кесарийский, чрезвычайно ревниво отнесся к новому возвышению Иерусалима, усомнившись, что этот еврейский город, «который после беззаконного Господоубийства для наказания нечестивых его жителей подвержен [был] крайнему опустошению», способен вновь стать градом Божьим. В конце концов, христиане не обращали никакого внимания на Иерусалим в течение трех столетий. В словах Евсевия был определенный смысл: Константину предстояло преодолеть иудейское наследие — точно так же, как христианские святилища нового Иерусалима должны были затмить собой иудейские святыни.

Когда римляне поклонялись множеству своих богов, они терпимо относились к чужим божествам, коль скоро те не представляли угрозы для государства. Но монотеистическая религия требует исповедания только одной Истины и поклонения единственному Богу. Преследование евреев, презренных христоубийц, ничтожество которых было продемонстрировано торжеством христианства, становилось, таким образом, делом первостепенной важности. Император распорядился, чтобы всякий иудей, пытающийся отговорить кого-нибудь из своих собратьев от принятия христианской веры, был немедля сожжен заживо[93]. Тем не менее в Иерусалиме еще сохранялась маленькая еврейская община, у которой была синагога на горе Сион, да и на опустошенной Храмовой горе евреи тоже молились, хоть и втайне. Теперь «отвратительной иудейской толпе», как Константин называл еврейскую общину, было запрещено даже появляться в Иерусалиме; только раз в году евреям дозволялось подниматься на Храмовую гору, где пилигрим из Бордо и увидел их «стенающими и раздирающими на себе одежды» над «изрезанным трещинами камнем» — основанием Храма, которое ныне скрыто под Куполом Скалы.

Константин решил отпраздновать в Иерусалиме 13-ю годовщину своего воцарения. Но ему все еще приходилось бороться с разделением в Церкви — следствием проповедей своенравного Ария, по-прежнему доставлявшего императору немало хлопот — даже после того, как сам Арий внезапно умер при обстоятельствах, описанных его политическим противником как не слишком приличные[94]. Константин призвал епископов «очистить Церковь от богохульства» и облегчить тем самым его заботы, но ариане открыто отказывались повиноваться, что сильно омрачило первый христианский праздник в Иерусалиме, на который съехались епископы со всех концов империи. Сам император был, однако, уже слишком болен, чтобы принять участие в торжествах. В 337 году, лежа на смертном ложе, он наконец принял крещение. Империю Константин завещал трем своим сыновьям и двум племянникам[95], и единственное, в чем были согласны его наследники, так это в том, что следует продолжать строительство христианской империи и вводить все новые законы против иудеев; в 339 году один из таких законов запретил браки между иудеями и христианами, назвав их «дикостью и омерзительным позором».

Наследники Константина воевали друг с другом 20 лет, и победителем из этой гражданской войны вышел его второй сын Констанций. Разумеется, в этих распрях страдала и Палестина. Когда в 351 году в Иерусалиме случилось землетрясение, все христиане бросились в храм Гроба Господня, «охваченные благоговейным трепетом». А когда под предводительством очередного «царя-мессии» восстали евреи в Галилее, двоюродный брат императора, цезарь Констанций Галл, учинил побоище столь беспрецедентное по своей жестокости, что даже сами римляне почувствовали отвращение. Но иудеи неожиданно нашли сочувствие и поддержку там, где не ждали: очередной владыка империи решил ниспровергнуть христианство и восстановить иудейский Храм.

Юлиан Отступник: возрожденный Иерусалим

19 июля 362 года новый император Юлиан, племянник Константина Великого, двигавшийся с войском на войну с персами, остановился в Антиохии и спросил у еврейских делегатов, получивших у него аудиенцию: «Почему вы не совершаете жертвоприношений?» «Нам этого не разрешают, — отвечали послы. — Верни нас в город, восстанови нам Храм и жертвенник». «Я приложу все свое усердие, — пообещал им император, — чтобы воздвигнуть Храм великого Всевышнего Бога». Неожиданный ответ Юлиана был встречен иудеями с таким энтузиазмом, будто «дни их царства уже настали».

Юлиан прекратил гонения на иудеев, развязанные Адрианом и продолженные Константином, вновь сделал Иерусалим еврейским, вернул евреям их собственность, отменил все антиеврейские налоги, а их патриарху Гилелю даровал титул префекта претория и право собирать подати. Должно быть, иудеи стекались в Иерусалим со всех концов Римской империи и Персии, чтобы своими глазами узреть случившееся чудо. Они вернули себе Храмовую гору, вероятно, тут же сбросив с нее статуи Адриана и Антонина Пия, и возвели временную синагогу — скорее всего, где-то у тех камней, которые паломник из Бордо называл домом царя Езекии.

Юлиан был застенчив, склонен к излишнему глубокомыслию и неловок. Один предвзятый христианский автор[96] описывает его следующим образом: «Некрепкая шея, плечи дергающиеся, взор возбужденный, бегающий и безумный, кривые ноги, нос, выражающий дерзость и презрение, насмешливые черты лица, хохот неумеренный и судорожный, наклонение и откидывание назад головы без всякой причины, речь медленная, с придыханиями, вопросы беспорядочные и бессвязные, ответы ничем не лучшие, смешиваемые один с другим, нетвердые…» Но бородатый, крепкий телом император был также решительным и целеустремленным. Он упрямо восстанавливал язычество, утверждая культ Непобедимого Солнца (Sol Invictus) — древнего божественного покровителя своей династии, поощряя традиционные жертвоприношения в языческих храмах и притесняя «галилеян» (так он называл христиан), чтобы унизить их «упадочные», неримские ценности.

Юлиан никогда на рассчитывал на то, что будет править империей. Ему было всего пять лет, когда Констанций убил его отца и большинство ближайших родственников; из всей его семьи уцелели только двое — сам Юлиан и его брат Галл. В 349 году Констанций назначил Галла цезарем (младшим соправителем) — только для того, чтобы затем обезглавить, отчасти за неумелое подавление иудейского восстания. Но Констанцию все же был нужен цезарь на Западе, а никакой иной кандидатуры, кроме Юлиана, тогда изучавшего философию в Афинах, уже не оставалось. Став цезарем, Юлиан устроил себе резиденцию в Лютеции (Париж). Понятно, что он немало нервничал, когда непредсказуемый император призвал его к себе. Мечтая о восстановлении культа Зевса, он принял императорскую корону из рук своих солдат. Пока он ехал на Восток, Констанций умер, и Юлиан оказался правителем всей империи.

Идея восстановить иудейский Храм была продиктована вовсе не одной только веротерпимостью Юлиана: этот шаг демонстрировал отказ императора от признания христиан истинными наследниками народа Израиля, желание опровергнуть пророчества Даниила и Иисуса о падении Храма, а также утверждал всю серьезность его намерений разрушить дело жизни его собственного дяди. Кроме того, это должно было обеспечить Юлиану поддержку вавилонских иудеев в ходе предстоящей войны с Персией. Юлиан не видел большого противоречия между греческим язычеством и иудейским монотеизмом и считал, что греки поклонялись тому же великому Всевышнему Богу, что и евреи, но почитали его под именем Зевс. Яхве вовсе не был уникальным еврейским изобретением.

Восстановление иудейского Храма Юлиан поручил Алипию, своему наместнику в Британии. Синедрион был крайне взволнован: все происходящее казалось слишком невероятным, чтобы быть правдой. Но Юлиан, выступая в поход на персов, еще раз подтвердил данные евреям обещания в послании «К иудейской общине». В Иерусалиме «иудеи ревностно принялись за работу: собрали опытнейших строителей, заготовили материал и очистили место. Усердие было столь велико, что даже женщины носили землю передниками и для издержек на эту работу произвольно пожертвовали свои ожерелья и всякое другое женское украшение». Строительные материалы складывались в так называемых Конюшнях Соломона. Скоро строители удалили «остатки прежнего здания и расчистили фундамент»[97].

Тем временем Юлиан во главе 65-тысячного войска перешел персидскую границу. И в этот-то момент, 27 мая 363 года, в Иерусалиме произошло землетрясение, во время которого каким-то образом вспыхнули и сгорели заготовленные строительные материалы.

Христиане были воодушевлены этим «событием дивным», хотя вполне возможно, что сами способствовали «чуду» с помощью поджога. Алипий мог бы продолжать строительство, но, учитывая напряжение, царившее в Иерусалиме, решил сначала дождаться возвращения императора с войны. Юлиан тем временем уже форсировал Тигр и углубился в Персию. Впрочем, римлянам вот-вот предстояло вернуться назад: 26 июня в беспорядочной стычке под Самаррой некий арабский солдат (возможно, христианин) ранил императора копьем в бок, задев печень. Пытаясь выдернуть копье, Юлиан случайно перерезал себе жилы на руке. Христианские авторы утверждают, что Юлиан, умирая, воскликнул Vicisti, Galilaee («Ты победил, Галилеянин!»), как бы обращаясь к Христу.

Преемником Юлиана стал командующий его личной охраной по имени Иовиан. Он снова утвердил в империи христианство, отменил все указы Юлиана и вновь запретил евреям входить в Иерусалим: в империи снова должна была воцариться одна религия, одна догматическая истина. В 391–392 годах император Феодосий I провозгласил христианство государственной религией и начал всеми силами укреплять его.

Иероним и Павла: святость и секс в большом городе

В 384 году раздражительный римский ученый по имени Иероним прибыл в Иерусалим в сопровождении нескольких состоятельных дам-христианок. Набожность их граничила с одержимостью, однако их паломничество было окутано пеленой сексуального скандала.

Иллириец Иероним, которому на тот момент было под сорок, в свое время прожил несколько лет отшельником в Сирийской пустыне, где его нередко обуревало плотское вожделение, о чем он сам признавался впоследствии: «В сообществе только зверей и скорпионов, — я часто был мысленно в хороводе девиц. Бледнело лицо от поста, а мысль кипела страстными желаниями, и огонь похоти пылал в человеке, который заранее умер в своей плоти». Затем Иероним служил секретарем у Дамасия I, епископа Римского. Дамасий был достаточно самоуверен, чтобы заявить: епископы Римские продолжают с Божьего благословения апостольское служение самого апостола Петра. Это был важный шаг в процессе их превращения во всевластных, непогрешимых пап более поздних времен. По мере того как росла патрицианская поддержка Церкви, Дамасий и Иероним оказались впутаны в очень неприятные скандалы. Епископа обвинили в прелюбодеянии, и он получил прозвище «щекотальщика ушей женщин средних лет». А Иеронима подозревали в связи с богатой вдовой по имени Павла — одной из тех богатых патрицианок, которые приняли христианство. Хотя Иероним и Павла были в конечном итоге оправданы, им пришлось покинуть Рим, и они отправились в Иерусалим в сопровождении Евстохии, дочери Павлы.

Само присутствие этой девицы-подростка, казалось, распаляло Иеронима, видевшего везде плотские соблазны, и он проводил большую часть пути за написанием трактатов, предостерегающих об опасностях подобного рода. «Похоть, — писал Иероним, — щекочет чувства, и тихий огонь чувственного наслаждения изливает свой притягательный свет».

Добравшись до Иерусалима, Иероним и его набожные миллионерши увидели новый для них город, который был полон святости, но одновременно и секса, бурлил торговлей и общением. Дамы горели желанием совершить какое-нибудь богоугодное дело, и самая богатая из них, Мелания, — чей ежегодный доход составлял 120 тысяч фунтов золота, — основала собственный монастырь на Масличной горе. Но Иероним был в ужасе от сексуальных возможностей, открывавшихся в смешении такого количества странных людей всякого рода, собравшихся в этом городе, настоящем тематическом парке религиозного рвения и чувственного вожделения, «где есть и публичные женщины, и комедианты, и шуты». «Сюда стекается народ со всего света, — писал он. — И происходит такое стеснение обоих полов, что здесь принужден бываешь выносить то, чего в другом месте избегал хотя бы отчасти».

Иерониму вторит и другой автор той эпохи — обладавший зорким глазом пилигрима святитель Григорий Нисский: «Нет вида нечистоты, на который бы они не дерзали; у них и лукавство, и прелюбодеяние, и воровство, и идолослужение, и отравление, и зависть, и убийство…».

Покровительство императора, монументальное строительство и поток паломников способствовали формированию нового календаря праздников, отмечаемых в городе, кульминацией которых была Пасха, а также новой топографии Иерусалима, священные точки которой теперь были привязаны к местам Страстей Иисуса. Названия менялись[98], традиции смешивались, но, тем не менее, любое предание, связанное с Иерусалимом, считалось несомненной истиной. Еще одна древняя паломница, испанская монахиня Эгерия, побывавшая в городе в 380-х годах, описала впечатляющее собрание реликвий в храме Гроба Господня[99], включавшее к тому времени и перстень царя Соломона, и рог с елеем, которым был помазан Давид, а также терновый венец Иисуса и копье, пронзившее Его.

Драматичность зримого присутствия всех этих святынь приводила некоторых паломников в исступление совершенно особого рода: для сохранности Животворящего Креста пришлось даже выставить особую охрану, поскольку паломники, прикладываясь к дереву, норовили откусить от него хотя бы щепку. Раздражительный Иероним не мог вынести все эти театральные страсти и удалился в Вифлеем, где приступил к работе над делом своей жизни — переводом еврейской Библии на латынь. Но он часто наведывался в Иерусалим и едко, не сдерживая себя в выражениях, комментировал увиденное. «В Британии так же легко можно найти дорогу на Небеса, как в Иерусалиме», — сердито отзывался он о толпах неотесанных британских паломников. А наблюдая экспрессивные молитвы своей подруги Павлы перед Крестом в Священном саду при храме Гроба, рассказывает, что «молилась она так, как будто созерцала на нем висящего Спасителя». К камню, на котором некогда возлежало тело Христа, она прикасалась устами, «как жаждущая вожделенных вод». А ее плач и стенания звучали столь громко, что был «свидетель тому весь Иерусалим».

И все же одну драму он оценил по достоинству — ту, что разыгрывалась на Храмовой горе, по-прежнему пребывавшей в запустении, чтобы подтвердить пророчества Иисуса Христа. Каждый год девятого числа месяца ава Иероним с восторгом наблюдал, как иудеи вспоминают разрушение Храма: «Даже до сего дня этим вероломным виноградарям, после убийства слуг и, наконец, Сына Божия, запрещено вступать в Иерусалим… Посмотри в годовщину взятия и разрушения римлянами Иерусалима, как сходится этот скорбный народ… Собирается толпа несчастных, и в то время, когда горит на церкви Воскресения Христова орудие Его казни и с Елеонской горы сияет знамя креста, на развалинах Храма своего терзает грудь свою жалкое племя, — жалкое, но не вызывающее сожаления… А воин требует платы, чтобы не мешать им плакать долее». Иероним, бегло владевший еврейским языком, ненавидел евреев, растивших детей такими же «жалкими червями», какими, по его мнению, были они сами, и пришел к выводу, что это причудливое зрелище отрадно тем, что подтверждает победоносную истину Христа: «И кто же усомнился бы, видя это, в дне Великой Скорби и Страдания?»

Крайний трагизм положения, в котором теперь находились иудеи, словно удваивал их любовь к Иерусалиму. Новый обряд был ритуалом в равной степени и священным, и мучительно горьким: «Они приходят молча, и молча идут, они приходят с плачем, и идут с плачем, они приходят из тьмы ночи, и уходят во тьму». И все же надежды иудеев вновь вспыхнули — благодаря новой императрице, явившейся править Иерусалимом.

Варсума и монахи-воители

В изображениях древних историков, обычно склонных к мужскому шовинизму, императрицы, как правило, предстают либо как отвратительные, порочные блудницы, либо как безмятежные святые. Тем более необычными кажутся похвалы, которых была удостоена императрица Евдокия за свою совершенную красоту и артистичную натуру. В 438 году супруга императора Феодосия II приехала в Иерусалим и смягчила законы против иудеев. В то же самое время в город совершал свое очередное паломничество поджигатель синагог, аскет Варсума Низибийский с целой свитой вооруженных монахов.

Евдокия выступала в защиту язычников и иудеев, потому что сама некогда была язычницей. Блестящая дочь афинского софиста, изучавшая риторику и литературу, она приехала в Константинополь, чтобы найти защиту у императора после того, как родные братья оставили ее без наследства. Слабохарактерный Феодосий II полностью находился под влиянием своей набожной и некрасивой сестры Пульхерии. Она представила Евдокию брату, тот сразу без памяти влюбился в нее, и вскоре Евдокия стала супругой императора. Пульхерия определяла государственную политику, и преследования иудеев становились все более ожесточенными: евреям было запрещено служить в армии и занимать публичные должности, они стали гражданами второго сорта. В 425 году Феодосий приказал казнить Гамалиэля VI — последнего патриарха (наси) иудеев, обвинив его в том, что он построил слишком много синагог. Должность наси была упразднена навсегда. Постепенно Евдокия сосредоточивала в своих руках все больше власти, и Феодосий провозгласил ее августой, уравняв в статусе со своей сестрой. В Археологическом музее Стамбула хранится мраморная икона, инкрустированная цветными камнями, на которой черноволосая Евдокия покоряет своим тонким лицом, царственным величием и изящной изысканностью.

Иерусалимские евреи, которым приходилось терпеть все большие притеснения от Константинополя, умоляли Евдокию облегчить им вход в Святой город. Императрица позволила им открыто приходить на Храмовую гору в дни главных иудейских праздников. Это были поистине чудесные вести для евреев, которые провозгласили, что все они «поспешат в Иерусалим на празднество Пасхи, дабы установить свое царство».

Однако радость евреев отравил тот самый Варсума из Низибии — сирийский монах из новой породы воинствующих монашеских вождей. В IV веке некоторые аскеты начали выступать против мирских, суетных ценностей общества и великолепия церковных иерархов. Они основывали в пустынях монастыри, ратуя за возвращение ценностей раннего христианства. Эти отшельники-анахореты (от греч. — «удалившийся») считали, что недостаточно лишь знать, какова истинная природа Христа: необходимо вести праведный образ жизни. Жизни в миру эти облаченные в звериные шкуры аскеты предпочитали простую, уединенную и целомудренную жизнь в пустынях Египта и Сирии. Их подвиги самобичевания и демонстративное благочестие вызывали всеобщее восхищение, появлялись все новые биографии этих отшельников (первые жития святых), в их обители приходили паломники, а условия их существования были поистине удивительны. Двое святых (оба они носили имя Симеон) несколько десятков лет провели в молитвах на вершине «столпа» (колонны) высотой девять метров (эту форму аскезы называют столпничеством). Еще одного столпника по имени Даниил как-то спросили, каким образом он справляет естественные потребности: «Сухо, как овцы», — ответил тот. Иероним говорил, что таких любопытных больше занимают испражнения, нежели благочестие. Однако далеко не все эти монахи были мирного нрава. Иерусалим, окруженный монастырями и сам полный обителей, находился во власти этих фанатиков, готовых в любой момент развязать побоище на улицах.

Варсума, который, как рассказывали, был настолько свят, что никогда не ложился и даже не садился, был возмущен тем, что в Палестине до сих пор уцелели иудейские и самаритянские «идолопоклонники», и вознамерился очистить от них Палестину. Вместе со своими монахами Варсума убивал евреев и сжигал синагоги. Ради поддержания порядка император воспретил эти жестокости, но Варсума проигнорировал запрет. Его штурмовики, вооруженные мечами и дубинами, спрятанными под монашеским облачением, устроили иудеям засаду на Храмовой горе. Многих иудеев они забили насмерть камнями, сбросив тела в цистерны для воды и раскидав их по дворам. Иудеи, впрочем, оказали сопротивление: они захватили 18 нападавших и передали их византийскому наместнику, который обвинил монахов в убийствах. «Этих разбойников в рясах монахов» привели к Евдокии, императрице-паломнице. Они были признаны виновными в убийствах, но когда они указали на Варсуму, тот распустил слухи, будто евреи собирались сжечь заживо знатных христиан. Толпа встала на сторону Варсумы; особенно когда он истолковал случившееся очень кстати землетрясение как знак божественного одобрения.

Если императрица захочет казнить христиан, кричали приверженцы Варсумы, «мы сожжем императрицу и всех, кто с нею». Этой угрозой Варсума вынудил чиновников засвидетельствовать, что на телах убитых евреев нет никаких ран: все они, дескать, умерли естественной смертью. В этот момент произошло еще одно землетрясение, и людей обуял ужас. Город выходил из-под контроля. У Евдокии не было иного выбора, как только уступить. «Пять сотен отрядов» вооруженных монахов патрулировали иерусалимские улицы, и Варсума возвестил, что «Крест победил». Его слова прокатились по всему городу, «как рокот волны». Убийцы были освобождены, а последователи Варсумы помазали его дорогими благовониями.

Несмотря на все это насилие, Евдокия осыпала Иерусалим милостями. Ее заботами в городе было построено несколько новых церквей, а в Константинополь Евдокия вернулась со множеством новых реликвий. Однако Пульхерия, недовольная влиянием Евдокии на императора, затеяла заговор, чтобы устранить ее.

Евдокия: императрица иерусалимская

Феодосий подарил Евдокии редкостное яблоко небывалых размеров. Императрица передарила его своему фавориту — магистру Павлину. А тот преподнес диковину императору. Уязвленный Феодосий обрушил свой гнев и ревность на жену, та стала уверять, что никому не передавала подарок мужа, а съела яблоко сама. Император предъявил яблоко. Столь наглая лживость жены убедила Феодосия, что слова, которые нашептывала ему сестрица, были правдой: Евдокия состояла в любовной связи с Павлином.

Вся эта история, скорее всего, вымысел — яблоко символизировало жизнь и целомудрие, — но ее чрезвычайно жизненные подробности хорошо иллюстрируют цепочку случайных событий, которые могли закончиться весьма плачевно при императорском дворе, где каждый и в любую секунду мог оказаться в центре кровавой интриги.

Павлин был казнен в 440 году, а императорская чета сошлась на том, что Евдокия покинет столицу, однако с приличествующими императрице почестями. По прошествии трех лет Евдокия прибыла в Иерусалим, чтобы править Палестиной по своему праву и усмотрению.

Но и тогда Пульхерия не оставила попыток уничтожить невестку. Она поручила Сатурнину из императорской охраны казнить двух пресвитеров, последовавших за императрицей из Константинополя. Тот приказал схватить священников и умертвить прямо у Евдокии на глазах. Разгневанная, она, в свою очередь, повелела убить Сатурнина. Пронзенный мечами, тот пал рядом со своими жертвами. Только теперь Евдокия была предоставлена самой себе. Она построила в городе дворцы для себя и для иерусалимского епископа и больницу рядом с храмом Гроба Господня, просуществовавшую несколько столетий. Она возвела первые со времен Тита стены, окружив гору Сион и Город Давида; фрагменты этих стен сохранились до сих пор. По сей день отражаются в водной глади Силоамской купели и столпы ее многоярусной церкви[100].

Империю же захлестнула вновь разгоревшаяся христологическая полемика. Если Иисус и Бог Отец единосущны, как мог Христос сочетать в себе божественные и человеческие свойства? В 428 году Несторий, новый патриарх Константинопольский, заговорил о преобладании человеческого естества в двойственной природе Иисуса. Он выступил против употребления в догматических рассуждениях имени Богородица (Theotokos) применительно к Деве Марии и настаивал на именовании ее Христородицей (Chhristokos). С этим не соглашались монофизиты, считавшие, что Христос обладал только одной природой, божественной, а человеческий вид его был иллюзорен. Несториане воевали с монофизитами в императорских дворцах и переулках Иерусалима со всей горячностью христологических оппонентов. У всех, подмечал Григорий Нисский, было свое мнение на этот счет: «Все в городе наполнено такими людьми — улицы, рынки, площади, перекрестки. Это торгующие платьем, денежные менялы, продавцы съестного. Ты спросишь о волах, а он любомудрствует о Рожденном и Нерожденном. Хочешь узнать о цене хлеба, а он отвечает тебе, что Отец больше, а Сын у Него под рукой; если скажешь, что нужна баня, он решительно говорит, что Сын явлен из ничего».

Именно на этой христологической почве столкнулись вновь две императрицы после смерти Феодосия. Пульхерия, захватив власть в Константинополе, поддерживала несториан-диофизитов, тогда как Евдокия, как и большинство восточных христиан того времени, была монофизиткой. Пульхерия опрометчиво отлучила ее от церкви. Но когда Ювеналий, епископ Иерусалимский, поддержал Пульхерию, иерусалимляне-монофизиты мобилизовали все свои монашеские «ударные силы».

Изгнанный ими из города, епископ оказался в весьма затруднительном положении. Управление всей Христианской Церковью к тому времени поделили между собой четыре патриархата — три восточных (Антиохийский, Аександрийский, Константинопольский) и западный Римский. Однако Иерусалимские епископы всегда претендовали на собственное патриаршество. И вот наконец Ювеналию удалось добиться этого высшего иерархического положения — в награду за свою верность, чуть не стоившую ему жизни. А в 451 году Халкидонский собор выработал догмат о соединении двух природ в Иисусе Христе, «совершенном в Божестве, совершенном в человечестве, истинно Боге, истинно человеке». Такое решение удовлетворило и Пульхерию, и Евдокию — императрицы примирились. Этот догмат до сих пор признают приверженцы православной, католической и протестантской церквей. Но монофизитов и несториан он не устроил: занимавшие диаметрально противоположные позиции, они отвергли его и навсегда отделились от православной (византийской) Церкви[101].

В то время, когда Западная Римская империя под ударами Аттилы и германских варваров неумолимо приближалась к своему фатальному коллапсу, стареющая Евдокия сочиняла стихи на греческом и строила чуть севернее Дамасских ворот базилику Св. Стефана (не сохранившуюся до наших дней). Возле нее, рядом с реликвиями первомученика, она сама и была похоронена в 460 году в заранее подготовленной по ее распоряжению гробнице.

16. Закат византийцев: персидское вторжение

518–630 гг.

Юстиниан и императрица-гетера: византийский Иерусалим

В 518 году императором Восточной империи стал престарелый Юстин, однако реальная власть оказалась в руках его 35-летнего племянника Петра, принявшего имя Юстиниан. Старый император, безграмотный фракийский крестьянин, всецело полагался на своего разумного племянника[102]. Юстиниан пришел к власти не один: его любовница Феодора, дочь дрессировщика медведей, принадлежавшего к партии «синих» (одна из партий болельщиков на состязании колесниц), росла в окружении потных возничих, в банях сомнительной репутации и у кровавых рвов для медвежьей травли на константинопольском ипподроме. Еще подростком она участвовала в непристойных театральных зрелищах и, говорят, была настолько одарена гимнастически, что во время оргий могла одновременно ублажать трех мужчин. В своей нимфомании она не знала меры: Феодора распластывалась на сцене, а гуси клевали ячменные зерна из «чаши этого страстного цветка». Впрочем, эти пикантные подробности, без сомнения, были преувеличены придворным историком императорской четы, который в своих тайных писаниях, похоже, отводил душу после повседневного придворного раболепства. Как бы то ни было на самом деле, Юстиниан считал энергичную и полную жизни Феодору совершенно неотразимой, так что даже изменил законы, чтобы взять ее в жены. И хотя интриги Феодоры усложняли Юстиниану жизнь, именно она частенько проявляла ту самую силу воли, которой порой так недоставало императору. Когда он почти потерял власть в Константинополе во время восстания «Ника» (532 год) и готов был уже бежать из столицы, императрица заявила, что «предпочитает смерть в пурпуре жизни без пурпура», и убедила мужа остаться во дворце, а его полководцев вдохновила на подавление мятежа.

Благодаря их реалистичным мозаичным портретам в церкви Сан-Витале в Равенне мы знаем, что Юстиниан был узколицым и неказистым, Феодора же — стройная и бледнокожая, со сверкающими глазами и поджатыми губами — смотрит на нас с мозаики ледяным, убийственным взором, а ее голову и грудь украшают нити жемчугов. Эта был идеальный политический союз двух властолюбцев — пусть неравного происхождения, но в равной степени беспощадных и непримиримых в том, что касалось империи и религии.

Юстиниан, последний говоривший на латыни император Востока, был убежден, что делом его жизни является восстановление великой Римской империи и воссоединение христианского мира: незадолго до его рождения последний император Запада был свергнут с престола вождем германских варваров. По странной иронии судьбы это повысило престиж епископов Рима, которые вскоре стали величать себя папами, и усилило размежевание Востока и Запада. Юстиниан достиг удивительных успехов на поприще воссоздания мировой христианской империи — силой оружия, веры и искусства. Он отвоевал у варваров Италию, Северную Африку и Южную Испанию, хотя одновременно ему приходилось отражать постоянные вторжения персов, которые то и дело опустошали Восток. Императорская чета провозгласила свою христианскую империю «первым и величайшим благом всего человечества», безжалостно преследуя гомосексуалов, язычников, еретиков, самарян и евреев. Юстиниан лишил иудаизм статуса разрешенной религии и запретил праздновать еврейскую Пасху, если она приходилась на Страстную неделю. Император обращал синагоги в церкви, насильно крестил иудеев и даже узурпировал еврейскую историю: в 537 году, освящая новую великолепную купольную базилику Святой Софии (Премудрости Божией) в Константинополе, он якобы воскликнул: «Соломон, я превзошел тебя!» А затем отправился в Иерусалим, чтобы возвести там собственный «Храм Соломонов».

В 543 году Юстиниан и Феодора начали строительство церкви Неа (Новой), посвященной Пресвятой Богородице[103]. Это была базилика длиной почти 120 метров, высотой 56 м и со стенами пятиметровой толщины. Базилика, вход в которую был обращен прочь от Храмовой горы, должна была царить над городом и затмить славу места, где когда-то стоял Храм Соломона. Когда полководец Юстиниана Велизарий захватил столицу вандалов Карфаген, он обнаружил там семисвечник-менору, некогда вывезенный из Храма Титом. После пышного триумфа, который Велизарий справил в Константинополе, менору вместе с прочими трофеями провезли по городу, а затем отправили в Иерусалим — вероятно, для украшения Новой церкви Юстиниана.

Жизнь Святого города определяли ритуалы ортодоксального христианства[104]. Паломники входили в Иерусалим через Северные ворота, построенные Адрианом, и вступали на Кардо — главную улицу города, по обеим сторонам которой тянулись колоннады. Ширина мощеной улицы составляла примерно 12 метров — вполне достаточно для того, чтобы на ней могли разъехаться две повозки. Следуя вдоль многочисленных лавок, расположенных в колоннадах, паломник доходил до Новой церкви Юстиниана. Состоятельные горожане жили к югу и юго-западу от Храмовой горы в двухэтажных особняках с внутренними дворами. «Счастливы те, кто живет в этом доме» — такая надпись сохранилась в одном из них. Дома, церкви и даже торговые лавки были пышно украшены мозаикой; яркая мозаика, на которой изображены цапли, голуби и орлы, вероятно, была исполнена по заказу армянских царей (посвятительная надпись говорит, что работа заказана «в память и во спасение всех армян, чьи имена Ты, Господи, ведаешь»). Более загадочной кажется полухристианская — полуязыческая мозаика с плутоватым Орфеем, играющим на лире, — она была обнаружена севернее Дамасских ворот.

Богатые византийские женщины носили длинные греческие одеяния, отороченные золотой, зеленой и красной каймой, а из украшений — нити жемчуга, ожерелья и серьги. При раскопках в Иерусалиме было найдено золотое кольцо, представляющее собой миниатюрную модель храма Гроба Господня.

Город принимал тысячи паломников: важные гости останавливались у патриарха, бедные ночевали в общих палатах странноприимных приютов, построенных Юстинианом, в которых было достаточно места для ночлега трех тысяч человек одновременно. Аскеты же предпочитали пещеры или старые иудейские гробницы в окрестных горах. Богатых и знатных погребали в саркофагах, расписанных фресками и снабженных колокольчиком, чтобы покойник мог отгонять демонов. Для безымянных захоронений бедняков служили братские могилы на Поле Крови.

Искушения, против которых гневно восставал еще Иероним, были всегда доступны: на городском ипподроме проходили состязания колесниц, сопровождаемые шумными криками болельщиков из группировок «синих» и «зеленых». Одна из надписей, найденных в Иерусалиме, славила первых: «Фортуна „синих“ побеждает! Слава!» Феодора умерла вскоре после окончания строительства Новой церкви. Юстиниан к тому времени успел разменять восьмой десяток. Он умер в 565 году, после почти пятидесятилетнего правления. Он расширил пределы империи так, как это не удавалось никому из ее прежних правителей, за исключением Августа и Траяна, но уже к концу столетия стала очевидна непрочность этих завоеваний и неустойчивость непомерно растянутых границ. В 602 году трон захватил узурпатор Фока, которому удалось довольно долго удерживать власть — в том числе и благодаря тому, что он вооружил цирковую партию «синих» и успешно натравливал этих головорезов на своих политических врагов (которые, в свою очередь, опирались на «зеленых»), а также насильно крестил евреев. «Синие» и «зеленые», представлявшие собой опасную комбинацию спортивных фанатов и разнузданных политических погромщиков, вели борьбу и за Иерусалим: «Они были полны всяких злодейств, не довольствуясь только избиением и ограблением верующих, а предавались также кровопролитию и человекоубийству. Бой и истребление всегда царили среди них, и они постоянно чинили злодейства и над жителями Иерусалима». «Зеленые» в результате победили, но византийские войска отбили у них город и подавили мятеж.

Эта смута пришлась как нельзя более кстати для персидского шаха Хосрова II. Когда Хосров был еще мальчиком, ему помог вернуться на престол византийский император Маврикий; когда Маврикий был свергнут и убит Фокой, Хосров расценил это как повод для того, чтобы вторгнуться в пределы Византийской империи в надежде навсегда стереть Константинополь с лица земли. Иерусалим уже стоял на пороге хаотического периода, когда ему за четверть века довелось познать господство четырех различных религий: христианства, зороастризма, иудаизма и ислама.

Шах и царский вепрь: бешеные псы

Персы, ощетиненные копьями своей закованной в латы тяжелой конницы, завоевали римскую Месопотамию, а затем ринулись в Сирию. Евреи Антиохии, которых так долго притесняли византийцы, подняли восстание. Когда выдающийся персидский полководец, вошедший в историю под прозвищем Шахрвараз («царский вепрь»), двинулся на юг, двадцать тысяч евреев Антиохии и Тивериады присоединились к нему и приняли участие в осаде Иерусалима. Патриарх Захария пытался вступить в переговоры с персами, но цирковые болельщики, неиствовавшие на улицах города, «напав на него, точно звери… принудили его отказаться от своего намерения». Через три недели персы и евреи ворвались в город.

Иерусалим и едва ли не весь римский Восток теперь принадлежали молодому персидскому царю царей, шахиншаху Хосрову II, чья новая империя простиралась от Афганистана до Средиземноморья. Этот шах доводился внуком величайшему из сасанидских правителей, который сжег Антиохию во времена Юстиниана. Но детство, проведенное в бесконечных унижениях — мальчик был беспомощной пешкой в руках враждовавших аристократических кланов, — привело к тому, что повзрослевший Хосров превратился в страдающего манией величия параноика. Он утверждал свою власть проявлениями экстравагантной гигантомании: его стяг из тигровой шкуры был длиной 39 и шириной шесть метров. Свой царский суд Хосров вершил на огромном «Весеннем ковре» площадью в 90 м, затканном золотом и парчой и изображавшим цветущий царский сад. А в его шабестане — прохладных сводчатых покоях, где шахи содержали свой гарем, — жили три тысячи красавиц. И возможно, именно он построил грандиозный дворец в персидской столице Ктесифоне (неподалеку от современного Багдада) с самым большим в мире залом для аудиенций.

Шах, в числе многоязычных подданных которого было много иудеев и христиан, исповедовал зороастризм, однако это не помешало ему взять в жены прекрасную христианку-несторианку Ширин. Облаченный в золотые одежды и украшенные золотом латы, усыпанный драгоценностями шах восседал на своем «черном как рок» вороном скакуне по кличке Шабдиз («Полночь»).

Теперь, когда Иерусалим был взят, Государев вепрь двинулся походом на Египет. Но как только Шахрвараз оставил город, жители Иерусалима взбунтовались против персов и вернувшихся с ними иудеев. Персидский полководец быстро вернулся и в течение 20 дней осаждал город, разрушив за это время церкви на Масличной горе и в Гефсиманском саду. Затем персы и иудеи прорыли подкоп под северо-восточной стеной (всегда самым ненадежным местом обороны) и на 21-й день осады, в начале мая 614 года, начали штурм города. «Злые враги вступили в город с большой яростью, точно рассвирепевшие звери и обозлившиеся драконы, — писал очевидец падения Иерусалима, монах Антиох Стратиг. — Народ во множестве устремлялся в церкви и алтари, и там их истребляли, ибо враги входили с великим гневом, в жестокой ярости скрежетали зубами, шипели как лютые ехидны и убивали всех, кого находили. Точно бешеные псы откусывали зубами мясо у верующих и совершенно никого не щадили: ни мужчины, ни женщины, ни юноши, ни старика, ни отрока, ни ребенка, ни священника, ни монаха, ни девицы, ни вдовы».

За три дня были перебиты тысячи христиан. Патриарха и еще 37 тысяч христиан обратили в рабство и угнали в Персию. А когда уцелевшие собрались на Масличной горе, «они подняли глаза вверх и взглянули на Иерусалим и святые церкви: пламя, точно из печи, достигало облаков, и так сгорал Иерусалим. Тогда принялись рыдать и плакать все вместе громогласно», посыпая головы пеплом при виде того, как храм Гроба Господня, Новую церковь, «Мать всех церквей» на горе Сион, и армянский собор Святого Иакова безжалостно пожирают языки адского огня. Христианские реликвии — Копье, Губку и Крест — были отосланы Хосрову, а тот передал их царице Ширин. Та хранила реликвии в своей церкви в Ктесифоне.

А затем, через 600 лет после того, как Тит разрушил Храм, Государев вепрь отдал Иерусалим иудеям.

Неемия II: еврейский террор

После нескольких веков репрессий иудеи, которых возглавлял загадочный вождь по имени Неемия (Нехемия) бен Хушиэль, страстно желали отомстить христианам, которые еще несколько недель тому назад преследовали и притесняли их. Персы согнали тысячи менее ценных для себя пленников в пруд Мамилла — большой резервуар для воды к западу от города, где, согласно христианским источникам, поставили их перед таким же выбором, перед каким христиане еще недавно ставили иудеев: немедленное обращение или смерть. Некоторые монахи приняли иудаизм, другие были замучены[105]. Ликующие иудеи, вероятно, приступили к новому освящению Храмовой горы. Они могли теперь совершать жертвоприношения[106], и мессианское рвение охватило весь еврейский мир, вдохновив энтузиазм «Книги Зоровавеля»[107].

Персидский шах завоевал Египет, Сирию, Ирак и Малую Азию вплоть до Константинополя. Лишь город Тир все еще держал оборону, и персы приказали Неемии бен Хушиэлю захватить его. Однако войско Неемии потерпело поражение и бежало из-под Тира, а персы тем временем уже, конечно, поняли, что чем больше останется христиан, тем больше пользы от них будет. Через три года пост иудейского наместника был упразднен, а в 617 году Государев вепрь вновь изгнал иудеев из Иерусалима. Неемия попытался оказать сопротивление, но был разгромлен и казнен в Эммаусе (ныне Амвас) близ Иерусалима.

Персы вернули город христианам. В который раз настал черед еврейских погромов. Евреи покинули Иерусалим через Восточные ворота, как прежде христиане, и направились к Иерихону. Христиане нашли Святой город опустошенным: священник Модест, поставленный окормлять иерусалимскую паству в отсутствие патриарха, энергично принялся восстанавливать разрушенный храм Гроба Господня, но городу уже не суждено было обрести то великолепие, которым он был славен при Константине и Юстиниане.

Три раза со времен Тита евреи полуали возможность свободно молиться на руинах Храма: вероятно — при Бар-Кохбе, наверняка — при Юлиане и Хосрове. Но быть хозяевами в своем городе они не смогут еще целых 1300 лет. Персы же в самом зените своего триумфа столкнулись с молодым византийским императором, который, казалось, по праву носил имя Геракла.

Ираклий: первый крестоносец

Рослый светловолосый Ираклий выглядел так, как и подобает выглядеть спасителю империи. Сын наместника Африки, в чьих жилах текла армянская кровь, Ираклий захватил власть в 610 году, когда большая часть Византийской империи была в руках персов и казалось, что худшего положения просто быть не может. Однако стало еще хуже. Выступив против персов, Ираклий потерпел полное поражение от Шахрвараза, а тот, развивая успех, захватил Сирию и Египет, а затем осадил и сам Константинополь. Ираклий заключил унизительное перемирие, которое, однако, дало ему время для того, чтобы восстановить мощь и обдумать планы реванша.

В пасхальный понедельник 622 года флот Ираклия выступил из Константинополя, но корабли с войском отправились не через Черное море на Кавказ (как можно было ожидать), а спустились на юг вдоль Ионийского побережья Эгейского моря, обогнули Малую Азию и вошли в залив Иссос[108]. Здесь Ираклий высадился на берег и разгромил Царского вепря. Даже когда персы угрожали его столице, Ираклий стремился перенести войну на территорию противника. На следующий год он повторил обманный маневр, совершив переход через Армению и Азербайджан в сторону резиденции Хосрова в городе Ганзак. Шах дрогнул и отступил. Ираклий перезимовал в Армении и затем, в 625 году, продемонстрировал поистине геракловы чудеса военного искусства, не допустив соединения трех персидских армий и разгромив каждую из них поочередно.

В этой череде рискованных авантюр, в противостоянии глобальных амбиций двух азартных игроков шах сумел вновь переломить ход войны, прибегнув к тактике своего противника: он приказал одному из полководцев захватить Месопотамию, а Вепрю поручил наладить связи с аварами — кочевым народом, который в то время разбойничал на Балканах, — и совместно с ними взять Константинополь. Шах, именовавший себя «благороднейшим из богов, царем и владыкою всей земли», писал Ираклию: «Ты говоришь, что полагаешься на Господа. Почему же тогда Он не отобрал у меня Кесарию, Иерусалим, Александрию? И неужели не смогу я также уничтожить Константинополь? Разве я не побеждал вас, греки?» Ираклий послал одну армию воевать в Месопотамии, другую поставил оборонять столицу, а сам нанял 40 тысяч хазарских всадников — представителей тюркского кочевого народа, — чтобы сформировать третью.

Константинополь был осажден персами и аварами на обеих сторонах Босфора. Но шах ревновал к успехам Вепря, а самонадеянное высокомерие и изобретательная жестокость «царя и владыки всей земли» уже настроили против Хосрова его приближенных. Шах послал письмо адъютанту Вепря с повелением убить полководца и принять командование. Ираклий перехватил письмо. Пригласив Вепря на встречу, император показал ему письмо. Бывшие враги заключили тайный союз. Константинополь был спасен.

Царский вепрь отступил в Александрию, чтобы править оттуда Сирией, Палестиной и Египтом. А Ираклий отправил флот через Черное море на Кавказ и со своими хазарскими конниками вторгся в Персию. Искусными маневрами он переиграл противника, добился над ним преимущества, лично убил в поединках трех знатных персидских витязей, а затем разгромил главные силы персов и вплотную подошел к столице шаха. Самонадеянность Хосрова погубила его. Шах был схвачен и брошен в темницу — Дом Тьмы, — где сначала у него на глазах убили сына, а затем запытали до смерти и самого царя царей. Персы согласились вернуться к status quo ante bellum (состоянию до начала войны). Царский вепрь согласился взять в жены племянницу Ираклия и рассказал, где прячут Животворящий Крест. В результате изощренных интриг бывший полководец Хосрова в конце концов захватил персидский трон — но вскоре и сам пал жертвой покушения.

В 629 году Ираклий отправился со своей супругой (приходившейся ему также племянницей) из Константинополя в Иерусалим, чтобы вернуть туда Животворящий Крест. Он помиловал евреев Тивериады и даже остановился там, в доме богатого еврея по имени Вениамин; тот потом сопровождал царя до самого Иерусалима и по пути принял крещение. Ираклий обещал иудеям, что византийцы не будут мстить и что евреям будет дозволено жить в Иерусалиме.

21 марта 630 года изможденный и седой 55-летний император подъехал верхом к Золотым воротам Иерусалима, построенным специально к его визиту. Это изысканное сооружение стало для всех трех авраамических религий самым мистически насыщенным входом в Иерусалим, поскольку через эти ворота должен был войти Мессия в Судный день[109]. У ворот Ираклий спешился, чтобы внести Животворящий Крест в город. Согласно преданию, когда он попытался пройти через них в своих богатых византийских одеждах, ворота непостижимым образом превратились в монолитную стену. Когда же он принял смиренный вид, сняв роскошные облачения, ворота вновь раскрылись и пропустили всю императорскую процессию. Путь Ираклия к храму Гроба Господня, вновь освященному патриархом Модестом, выстилали ковры и душистые травы. Катастрофа, которая едва не постигла империю, и возвращение победоносного царя породили еще одну версию грядущего апокалипсиса, согласно которой мессианский Последний император сокрушит врагов христианства и затем передаст власть Иисусу Христу, который и будет вершить Страшный суд.

Христиане требовали, чтобы император отомстил евреям, но Ираклий отказывался, пока монахи не взяли на себя его грех за нарушение обещания, которое он дал иудеям. После этого он изгнал из города всех оставшихся там евреев, многие при этом были убиты. Позднее Ираклий приказал насильно крестить иудеев.

Тем временем из далеких южных земель за Ираклием наблюдали арабы. И они обращали внимание не столько на его победы, сколько на его слабые места. «Повержены римляне», — возгласил их вождь Мухаммед, только что объединивший арабские племена, в своем новом откровении, которое стало затем священным текстом мусульман, Кораном. Пока Ираклий пребывал в Иерусалиме, Мухаммед совершил набег на Царскую дорогу[110], чтобы проверить на прочность систему византийской обороны. Арабы были отброшены, но скоро им предстоит вернуться.

Ираклий не слишком встревожился: разрозненные арабские племена на протяжении столетий не раз вторгались в Палестину. И византийцы, и персы использовали арабов как буфер между двумя империями, а в войсках Ираклия имелись большие отряды арабской конницы.

На следующий год Мухаммед послал еще один небольшой отряд на византийскую территорию. Но он был уже стар, его жизнь близилась к концу. А Ираклий покинул Иерусалим и вернулся назад в Константинополь. Казалось, опасаться по большому счету нечего.

17. Арабское завоевание

630–660 гг.

Мухаммед: ночное путешествие

Отец Мухаммеда умер до его рождения, а мать он потерял, когда ему было шесть лет. Будущего пророка воспитывал дядя, бравший его с собой в торговые поездки в сирийский город Босру. Там мальчик услышал от некоего монаха о христианстве, изучил священные тексты иудеев и христиан и начал почитать Иерусалим как одно из самых достославных святых мест. Когда Мухаммеду шел уже третий десяток, его наняла в качестве проводника для своих караванов богатая вдова по имени Хадиджа, гораздо старше него, а по прошествии некоторого времени вышла за него замуж. Они жили в Мекке, городе Каабы с ее Черным камнем, городе, где поклонялись множеству языческих богов. Мекка уже в те времена процветала благодаря множеству паломников и купцов, которых привлекали сюда святыни местных культов и выгоды караванной торговли.

Мухаммед происходил из племени курайш (курайшитов), и многие его соплеменники были успешными купцами или блюстителями Каабы. Но его собственный род бану-хашим (хашимиты) не относился к числу самых влиятельных в племени. Мухаммед — судя по описаниям, человек красивый, с вьющимися волосами и бородой, — обладал одновременно и духовной харизмой, и покоряющим добродушием: рассказывали, что когда он брал кого-либо за руку, то никогда не отнимал свою руку первым. Он вызывал восхищение у окружающих своей честностью и рассудительностью. «Он был лучший среди нас», — признавали позднее его воины; и, наверное, не случайно его прозвали аль-Амин — «Верный».

Как и в случае с Моисеем, Давидом или Иисусом, мы не можем из сегодняшнего дня разгадать, какую роль сыграла личность Мухаммеда в его успехе, но, как и они, он явился именно в тот момент, когда был нужен. Во времена джахилии (эпоха первобытной грубости и невежества, царивших в мире до прихода Мухаммеда) «не было никого, более одинокого, чем мы», писал позднее один из его сподвижников. «Нашей религией было убивать друг друга и завоевывать других. И были среди нас такие, кто заживо хоронил дочерей своих, не желая, чтобы съедали они нашу пищу. И тогда Бог послал нам почтенного человека».

В одной из гор в окрестностях Мекки есть небольшая пещера под названием Хира, в которой Мухаммед любил уединяться для медитации. Согласно исламской традиции, именно в этой пещере в 610 году ему явился архангел Джабраил (Гавриил), открывший Мухаммеду, что Бог избрал его посланником и пророком. Когда пророк внимал Откровению единого Бога, он падал ниц, его лицо, как говорят, пылало, и пот струился по нему; он был весь поглощен видениями, являвшимися ему под звенящий шум в ушах, похожий на звон колокольчиков, а затем он начинал изрекать поэтические, божественные слова. Сначала он был в ужасе от этого состояния, но Хадиджа верила в его призвание, и Мухаммед начал свою проповедь.

В этом грубом воинственном обществе, где каждый мальчик и каждый мужчина носил оружие, литературная традиция существовала не в письменной форме, а в виде богатого устного поэтического предания, воспевавшего подвиги славных воинов, страстных влюбленных, бесстрашных охотников. Мухаммед следовал этой поэтической традиции и развивал ее: его 114 сур (глав), состоящих из аятов (стихов), поначалу передавались в устной форме и только со временем стали главами Корана — священной книги, в которой сочетаются высокая поэзия, сакральная загадочность, внятное назидание и смущающие противоречия.

Мухаммед был вдохновенным провидцем, проповедовавшим покорность (араб. ислам) единому Богу, которая будет вознаграждена спасением, ценности равенства и справедливости, добродетели непорочной жизни с простыми и легко исполняемыми ритуалами и правилами жизни и смерти. Он радушно встречал всех, принимавших его веру. Он почитал Библию и считал Давида, Соломона, Моисея и Иисуса пророками, однако его собственное откровение должно было превзойти все предыдущие. И, что важно для судьбы Иерусалима, Мухаммед утверждал неизбежность апокалипсиса, который он называл Судным днем или просто Часом, что в немалой степени предопределило динамизм раннего ислама. «Знанием о нем обладает только Аллах, — сказано в Коране. — Откуда тебе знать, быть может, Час близок?» А ведь все иудейские и христианские священные тексты подчеркивают, что Суд будет происходить в Иерусалиме.

В одну из ночей, согласно исламскому преданию, когда Мухаммед спал подле Каабы, ему явился архангел Джабраил, и они вдвоем, оседлав Бурака — крылатого жеребца с головой человека, — отправились в Ночное путешествие и вознесение (исра-и-мирадж) и в мгновение ока перенеслись в не названную по имени «мечеть отдаленнейшую». Там Мухаммед обнаружил своих «отцов» (Адама и Авраама) и своих «братьев» (Моисея, Иосифа и Иисуса), а затем по лестнице поднялся на небо. В отличие от Иисуса, Мухаммед называл себя лишь Посланником Бога и не обладал способностью творить чудеса. Исра (ночное путешествие) и мирадж (вознесение) были его единственными сверхъестественными деяниями. На самом деле Иерусалим и Храм не упоминались в раннем исламском предании, однако со временем мусульмане пришли к убеждению, что «мечеть отдаленнейшая» — это Храмовая гора.

Когда жена и дядя Мухаммеда скончались, он столкнулся с неприкрытой враждебностью богатых семейств Мекки, чье благополучие зависело от числа паломников, приходивших к камню Каабы. Мекканцы пытались даже убить его. Однако с Мухаммедом заключила соглашение группа жителей финикового оазиса Ясриб (Ятриб), находившегося к северу от Мекки. Ясриб был основан иудейскими племенами, но там жили также и язычники — ремесленники и земледельцы. Жители Ясриба попросили Мухаммеда восстановить мир между их враждовавшими кланами. И пророк вместе со своими ближайшими сподвижниками переселился из Мекки в Ясриб, получивший впоследствии название Мединат-ан-Наби («город пророка») или просто Медина. Там он объединил своих приверженцев — переселенцев (мухаджиров) и новых последователей, помощников (ансаров), а также их иудейских союзников — в новую общину, умму. Это было в 622 году, и Переселение (хиджра) стало точкой отсчета, открывающей новый, мусульманский календарь.

Мухаммед искусно умел примирять самых разных людей и разные идеи. Оказавшись в Медине, с ее влиятельными еврейскими кланами, он основал здесь первую мечеть, первоначально установив киблу (ориентацию во время молитвы) на Иерусалимский Храм. Он молился на закате в пятницу — в иудейский шаббат, — постился в День искупления (воскресенье), запретил есть свинину и практиковал обрезание. Единство Бога, которое проповедовал Мухаммед, противоречило христианскому учению о Троице. Но многие ритуалы, в частности простирание на молитвенных ковриках, восходили к обрядам христианских монастырей. Идея минарета была, возможно, навеяна башнями столпников. А месяц Рамадан напоминал Великий пост. И все же ислам, по сути своей, стал самостоятельным вероучением.

Мухаммед создал маленькое государство с собственными законами, однако столкнулся с сопротивлением — и в Медине, и в своей родной Мекке. Новому государству нужно было защищаться от врагов и завоевывать новые территории: новый термин джихад (дословно «усилие») стал обозначать как внутренний процесс самосовершенствования, так и священную завоевательную войну. Коран проповедовал не только уничтожение неверных, но и терпимость к некоторым из них при условии, что они безусловно признают верховенство ислама. Это было очень важно, поскольку евреи Медины отказывались признавать Мухаммеда пророком и подчиняться ему. Поэтому он изменил киблу с Иерусалима на Мекку и отверг иудаизм: Всевышний потому и разрушил Храм, что иудеи согрешили: «Какое бы знамение ты ни показал тем, кому было даровано Писание, они все равно не станут обращаться к твоей кибле, а ты не станешь обращаться к их кибле» (то есть Иерусалиму).

Пока Мухаммед воевал с мекканцами, он не мог допустить никаких проявлений нелояльности в Медине. Поэтому он изгнал из города евреев, а с одним из их кланов показательно расправился в назидание другим: 700 мужчин были обезглавлены, а их жены и дети обращены в рабство. В 630 году Мухаммед наконец захватил Мекку и начал распространять свое единобожие по всей Аравии — словом и силой.

Завоевав Аравию, мусульмане обратили свои взоры на империи «неверных» за пределами полуострова. Первые последователи Мухаммеда, мухаджиры и ансары, составляли его ближайшее окружение. Но он с равным энтузиазмом привечал также и бывших врагов, и ловких приспособленцев. Исламское предание донесло до нас факты из личной жизни Мухаммеда: у него было несколько жен (любимая — Аиша, дочь его сподвижника Абу Бакра) и множество наложниц, среди которых были и красивые иудейки, и прекрасные христианки. Из его детей особо стоит упомянуть дочь Фатиму.

Мухаммед умер в 632 году в возрасте около 62 лет. Его преемником был провозглашен тесть пророка Абу Бакр, получивший почетный титул амир аль-муминин, Повелитель правоверных[112]. После смерти Мухаммеда в Аравии начались волнения, но Абу Бакр сумел усмирить и сплотить арабские племена и обратил всю их силу против двух могущественных империй — Византийской и Персидской, — которые, по мнению мусульман, были развращенными, порочными, и поэтому дни их были сочтены. И повелитель правоверных приказал своим всадникам на верблюдах завоевать Месопотамию и Палестину.

Халид ибн Валид: меч ислама

Где-то неподалеку от Газы «произошла битва между римлянами и кочевниками Мухаммеда, — записал в 640 году Фома Пресвитер, первым из независимых историков упомянувший исламского пророка. — Римляне бежали». Император Ираклий, все еще находившийся в Сирии, готовился сокрушить арабов, а те, в свою очередь, обратились к Абу Бакру с просьбой о подкреплении. Повелитель правоверных отозвал из Месопотамии своего лучшего полководца Халида ибн Валида. Проскакав безводную пустыню за шесть дней, Халид прибыл в Палестину как раз вовремя.

Халид был одним из тех мекканских аристократов, которые сначала сражались против Мухаммеда, однако когда он наконец обратился в новую веру, пророк тепло принял этого энергичного воина и дал ему прозвище Меч Аллаха. Халид относился к числу тех кичливых полководцев, которые часто действуют по собственному усмотрению, пренебрегая приказами своих политических лидеров. Ход дальнейших событий довольно туманен, но нам известно, что Халид объединился с остальными арабскими военачальниками, принял верховное командование, разгромил византийское войско юго-западнее Иерусалима, а затем осадил Дамаск. Между тем далеко на юге, в Мекке, умер Абу Бакр. Своим преемником он назначил Омара (Умара) ибн Хаттаба — одного из первых последователей Мухаммеда и его ближайшего соратника. Новый повелитель правоверных не доверял Халиду, скопившему каким-то образом огромное состояние и ставшему уже при жизни легендой, и отозвал его в Мекку: «Халид, — сказал Омар, — вытащи свое богатство у нас из задницы и уходи».

Ираклий послал войско, чтобы остановить арабов. Омар, со своей стороны, назначил нового командующего по имени Абу Убайда, а Халид вернулся в войско под его начало. Несколько месяцев прошло в мелких стычках, и наконец арабы вынудили византийцев принять бой в труднопроходимых ущельях у реки Ярмук, на границе нынешних Иордании, Сирии и израильских Голанских высот. «Это одна из битв Аллаха», — сказал Халид своим воинам, и 20 августа 636 года Аллах наслал на христиан пыльную бурю: ослепленные, византийцы обратились в беспорядочное бегство по утесам Ярмука. Халид отрезал им путь к отступлению, и к концу битвы христиане были настолько изнурены, что многие из них без сил падали на землю и не пытались оказывать сопротивления арабам, которые добивали врага. В том бою погиб брат императора, а сам Ираклий так и не оправился после поражения. Битва при Ярмуке стала одной из решающих в истории. Византийцы потеряли Сирию и Палестину, а их империя, ослабленная войной с Персией, казалось, вот-вот должна была рухнуть как карточный домик. Впрочем, мы вправе усомниться, что судьбу империи предопределило лишь одно сражение, а не целый ряд упорных набегов арабов. Но каким бы напряженным ни было арабское завоевание, их достижение кажется поистине удивительным: крошечным отрядам погонщиков верблюдов, а некоторые из них не насчитывали и тысячи человек, удалось сокрушить мощные легионы Восточного Рима. Однако повелитель правоверных на том не успокоился. Он послал еще одно войско на север — завоевывать Персидскую империю, которая вскоре пала к ногам арабов.

В Палестине держался лишь Иерусалим под началом патриарха Софрония — ученого греческого мужа, воспевавшего в своих поэтических строфах «Сион, сияющий Сион Вселенной». Софроний едва верил своим глазам, взирая на катастрофу, постигшую христиан. Проповедуя в храме Гроба Господня, Софроний обличал грехи христиан и зверства арабов, которых он называл по-гречески sarakenoi — сарацинами: «Откуда на нас все эти войны? Откуда бесчисленные варварские вторжения? Мерзостью нечестивых сарацин осквернен Вифлеем. Сарацины пошли на нас, словно дикие звери, из-за грехов наших. Покаемся же и встанем на путь праведный».

Но времени для этого уже не оставалось. Арабы устремились на город, который они называли Илия (от римского Элия). Первым из арабских полководцев город осадил Амр ибн аль-Ас — еще один сказочный витязь, искатель приключений из знатного мекканского рода, считавшийся лучшим воином после Халида. Амр, как и другие арабские вожди, знал местность очень хорошо: неподалеку от Иерусалима у него был участок земли, и в молодости он часто бывал в Святом городе. Но не только жажда добычи влекла арабов.

«Близок Судный час», — говорит Коран. Воинственный фанатизм первых мусульман подогревался их верой в Судный день. Коран не оговаривал это особо, но они знали от иудейских и христианских пророков, что события этого дня должны разыграться в Иерусалиме. И коль скоро Судный час близился, им нужен был Иерусалим.

Халид и другие полководцы присоединились к Амру, и арабские армии сомкнулись вокруг стен города. Эти отряды были, вероятно, слишком немногочисленны для штурма, и не похоже, что имели место ожесточенные бои. Софроний отказывался сдать город, если христианам и их святыням не будет гарантирована пощада, причем гарантии должны были исходить лично от халифа Омара. Амр предложил решить проблему, выдав за Повелителя правоверных Халида ибн Валида, однако того узнали и разоблачили. Пришлось вызывать из Мекки Омара.

Халиф произвел смотр не занятой в осаде части арабского войска в местечке Аль-Джабия на Голанских высотах, и, вероятнее всего, именно там иерусалимские послы встретились с ним для переговоров о сдаче. Христиане-монофизиты, составлявшие в Палестине большинство, ненавидели византийцев, и, похоже, ранние мусульмане охотно даровали свободу отправления культа своим «единомышленникам»-монотеистам.

Следуя Корану, Омар предложил христианам Иерусалима статус зимми (досл. «люди договора») — покровительствуемой части населения. Статус гарантировал христианам защиту жизни и имущества в обмен на подчинение власти мусульман и уплату особого подушного налога — джизьи. Когда соглашение было достигнуто, Омар направился в Иерусалим — огромного роста, в залатанных лохмотьях, на муле, в сопровождении одного лишь слуги.

Омар Праведный: отвоеванный храм

Увидев Иерусалим с горы Скопус, Омар приказал своему муэдзину возгласить призыв к молитве. Помолившись, он облачился в белые паломнические одежды, оседлал белого верблюда и спустился с горы для встречи с Софронием. Византийские иерархи ожидали завоевателя — их пышные, отделанные драгоценными камнями одежды резко контрастировали со скромным одеянием Омара. Рослый и мускулистый халиф, бывший в юности борцом, вел жизнь сурового аскета и всегда носил с собой бич. Говорят, когда в комнату заходил Мухаммед, женщины и дети продолжали смеяться и болтать, но они сразу же замолкали, как только видели Омара. Именно Омар начал составлять Коран, создал мусульманский календарь и разработал многие исламские законы, причем его законы, касавшиеся женщин, были еще более суровыми, чем те, что ввел Мухаммед. Как-то, застав своего сына пьяным, Омар нанес ему 80 ударов бичом, забив до смерти.

Софроний вручил повелителю правоверных ключи от Святого города. Когда патриарх увидел Омара и его орду одетых в лохмотья арабов на верблюдах и скакунах, он пробормотал что-то насчет «мерзости запустения». Большинство воинов Омара происходили из племен Хиджаза[113] или Йемена. Они передвигались легко и быстро, носили тюрбаны и накидки и питались лепешками из верблюжьего подшерстка, смешанного с кровью, зажаренными на открытом огне. Арабы-воины сильно отличались от латников тяжелой персидской или византийской кавалерии. У арабов только полководцы носили кольчуги или шлемы. Остальные «скакали верхом на косматых, коренастых лошадях с мечами, начищенными до блеска, но спрятанными в потертые матерчатые ножны». Они были вооружены луками и копьями, оплетенными верблюжьими сухожилиями, а их красные щиты, обтянутые воловьей кожей, напоминали «пышные красные краюхи хлеба». Они холили и лелеяли свои мечи, давали им имена и слагали о них песни.

Бахвалясь своей неотесанностью, они заплетали волосы в пучки, торчавшие, словно «козлиные рога». Когда они находили дорогие ковры, то бросали их под копыта, а затем изрубали на куски, чтобы сделать из них украшения для копий. Они радовались награбленной добыче и пленникам так же, как любые другие завоеватели. «Внезапно я ощутил присутствие человеческого существа, спрятавшегося под какими-то покрывалами, — писал один из них. — Я откинул их в сторону, и что я увидел? Женщину, обликом похожую на газель, лучезарную, как солнце. Я взял ее и ее одежды, которые я отдал как добычу, но испросил, чтобы девушка принадлежала мне. Я взял ее себе наложницей»[114]. Арабские войска не имели никаких технических преимуществ перед противниками, зато ими двигал фанатизм.

Согласно традиционным исламским источникам, составленным гораздо позднее, Софроний сопроводил повелителя сарацин в храм Гроба Господня в надежде на то, что тот испытает благоговение перед совершенной святостью христианства, а может быть, и примет ее. Когда муэдзин Омара созвал воинов на молитву, Софроний предложил Омару помолиться в церкви, но тот, говорят, отказался, предупредив, что в этом случае храм навсегда станет местом молитвы мусульман. Омар знал, что Мухаммед почитал Давида и Соломона. «Проводи меня к святилищу Давида», — повелел он Софронию. Омар со своими воинами проследовал на Храмовую гору — скорее всего, через южные Ворота пророков — и нашел, что она осквернена «кучами навоза, который христиане свозили туда для унижения иудеев».

Омар попросил, чтобы ему показали Святая Святых. Обращенный иудей по имени Кааб аль-Ахбар, по прозвищу Рабби, ответил: если халиф сохранит «стену» (возможно, имелись в виду остатки Иродовой крепости, включая Западную стену), «я раскрою ему, где находятся руины Храма». Кааб показал Омару Краеугольный камень (Камень Основания), который арабы назвали Сахра («скала»).

Омар поручил своим воинам убрать мусор, которым была завалена гора, чтобы устроить на ней площадку для молитвы. Кааб аль-Ахбар рекомендовал место к северу от Краеугольного камня, чтобы, обращаясь на юг, мусульмане могли молиться «лицом сразу к двум киблам, Моисея и Мухаммеда».

«Ты все еще радеешь об иудеях», — вероятно, ответил на это Омар и приказал возвести свой первый молельный дом южнее скалы — примерно там, где ныне стоит мечеть аль-Акса, — так, чтобы кибла была обращена строго на Мекку. Омар следовал завету Мухаммеда: через голову христиан возродить древнее святилище, с тем, чтобы мусульмане стали законными наследниками иудеев, отодвинув в сторону христиан.

Истории о деяниях Омара в Иерусалиме были записаны лишь через сто с лишним лет после сдачи города арабам, когда практически уже завершилось оформление исламских ритуалов, которые весьма отличались от иудейской и христианской обрядности. И все же предание о ребе Каабе и других евреях, позднее составившее исламскую литературную традицию Israiliyyat, воспевающую величие Иерусалима, доказывает, что в ислам перешли многие иудеи, а возможно, и христиане. Мы никогда не узнаем наверняка, что же на самом деле происходило в те первые десятилетия становления ислама, но некоторая расслабленность договоренностей в Иерусалиме (как и в некоторых других местах) позволяет предположить, что уровень общения и сотрудничества между завоевателями и «людьми Книги» оказался неожиданно высоким[115].

Мусульмане поначалу охотно разделяли святилища с христианами. В Дамаске, к примеру, они много лет молились в церкви Св. Иоанна, а в дамасской мечети Омейядов до сих пор почитают гробницу Иоанна Крестителя. В Иерусалиме также можно найти довольно свидетельств подобной практики. В церкви Кафизмы за городской чертой был устроен михраб — ниша, указывающая направление на Мекку. Вопреки легенде об Омаре, первые мусульмане скорее всего поначалу — до постройки мечети на Храмовой горе — молились в храме Гроба Господня или подле него.

Евреи также приветствовали арабов после столетий византийского владычества. Известно, что они, равно как и христиане, даже воевали в мусульманских армиях. Очевидно, интерес Омара к Храмовой горе пробудил в иудеях надежды, ведь повелитель правоверных не только привлек их к обустройству горы, но и позволил им молиться на ней вместе с мусульманами. Хорошо информированный армянский епископ Себеос, писавший свою «Историю императора Иракла» тридцатью годами позднее, сообщает «о намерении мятежных евреев, которые, получив на несколько времени помощь от агарян, вознамерились восстановить Храм Соломонов. Найдя место, называемое Святая Святых, они устроили его на твердом основании». Себеос добавляет, что первый назначенный Омаром правитель Иерусалима «был из евреев». Вне всякого сомнения, Омар призвал гаона (лидера) иудейской общины Тивериады и еще 70 еврейских семейств возвратиться в Иерусалим. Те откликнулись на его призыв, поселившись в районе южнее Храмовой горы[116].

Тем временем Иерусалим, опустошенный чумой и все еще не оправившийся от персидского разорения, по-прежнему прозябал. Еще многие годы город оставался преимущественно христианским. Кроме того, Омар поселил здесь и арабов, в частности, сравнительно более утонченных курайшитов, которым нравились Палестина и Сирия, известные им под названием Билад аль-Шамс. В Иерусалим приехали и некоторые ансары — ближайшие сподвижники Мухаммеда, которые со временем упокоились на первом мусульманском кладбище, устроенном почти сразу за Золотыми воротами, и мирно ожидали там Судного дня. От этих первых представителей арабской аристократии ведут происхождение два прославленных иерусалимских семейства, которые будут играть важную роль в истории города вплоть до XXI века[117].

В Иерусалиме с Омаром пребывали не только его полководцы Халид и Амр, но и некий молодой человек, очень любивший удовольствия и развлечения, но притом весьма компетентный — едва ли не полная противоположность Повелителю правоверных с его бичом. Муавия ибн Абу Суфьян был сыном мекканского вельможи, одного из самых непримиримых противников Мухаммеда, предводителя враждебной исламу партии. Мать Муавии съела печень Хамзы, одного из дядьев Мухаммеда, предательски убитого ударом копья в спину в битве при Ухуде. После обращения мекканцев в ислам Мухаммед сделал Муавию своим секретарем, а его сестру взял в жены. Позже Омар назначил Муавию наместником Сирии, сделав ему двусмысленный комплимент: Муавия был, по его словам, «арабским Цезарем».

18. Омейяды: восстановленный храм

660–750 гг.

Муавия: арабский Цезарь

Муавия правил Иерусалимом 40 лет: сначала в качестве наместника Сирии, а затем как владыка обширной Арабской империи, разраставшейся на восток и запад с поразительной скоростью. Но на самом гребне этих успехов разразилась гражданская война, едва не погубившая молодую империю, а может быть, и сам ислам. Эта война породила раскол, который разделяет мусульман и поныне. Ее причиной стал спор о престолонаследии.

В 644 году Омар был убит в результате покушения, и его преемником стал Осман (Усман) — двоюродный брат Муавии. Он правил больше десяти лет, и его непотизм вызывал все большую ненависть. Когда и Осман пал жертвой заговора, халифом был избран Али, первый зять Мухаммеда, муж его любимой дочери Фатимы. Муавия потребовал, чтобы Али покарал заговорщиков, повинных в смерти Османа, однако Али отказался. Муавия опасался также, что новый халиф сместит его с поста наместника Сирии. В результате началась гражданская война, в которой Муавия победил. Али был убит в Ираке, и на этом закончилось правление последнего из так называемых «праведных халифов».

В июле 661 года представители самых знатных родов Арабской империи собрались на Храмовой горе в Иерусалиме, чтобы провозгласить Муавию халифом и поклясться ему в верности, принеся традиционную арабскую присягу — байя[118]. Затем новый халиф посетил храм Гроба Господня и гробницу Богоматери: не как паломник, но как верховный правитель, желающий продемонстрировать преемственность религий и подчеркнуть свою царственную роль покровителя святых мест. Управляя империей из Дамаска, Муавия сохранил пиетет перед Иерусалимом, называя его на своих монетах Iliya Filastin — Элия Палестинская. Он явно испытывал искушение сделать Иерусалим столицей халифата, и вполне возможно, что он часто жил в Святом городе — в одном из роскошных дворцов к югу от Храмовой горы (им же, вероятно, и построенных). Апеллируя к иудейской традиции, связанной с Храмовой горой, Муавия объявил Иерусалим «местом собрания и воскресения из мертвых в Судный день», добавив, что «место между двумя стенами этой мечети дороже Аллаху, чем все другие места на земле».

Христианские авторы восхваляли Муавию за справедливость, миролюбие и терпимость, евреи называли его «любящим народ Израиля». В его армии служили христиане; Муавия укрепил свой союз с христианскими арабскими племенами, взяв в жены Майсун — дочь их шейха; при этом ей было дозволено остаться христианкой. Одним из его наиболее влиятельных советников был христианин Мансур ибн Серджун — выходец из семьи потомственных чиновников, служивших еще императору Ираклию[119].

Муавия вырос бок о бок с евреями Аравии. И говорят, что когда к нему явились посланцы одного из еврейских племен, первый вопрос, который задал им Муавия — смогут ли они приготовить для него такую же вкусную хариссу, как та, которую он так любил в детстве. Муавия поощрял поселение иудеев в Иерусалиме, дозволив им молиться на месте Святая Святых. Подтверждением тому, возможно, служат остатки меноры VII века, найденные на Храмовой горе.

Вероятно, именно Муавия был истинным создателем исламской Храмовой горы в том виде, в каком мы знаем ее сегодня. Именно он построил на ней первую мечеть, выровнял скалу, на которой стояла древняя крепость Антония, расширил эспланаду и воздвиг шестигранную ротонду, окруженную открытыми галереями — Купол Цепи. Сегодня мы не знаем точно, для чего предназначалось это здание, однако, поскольку оно находится точно в центре площадки Храмовой горы, возможно, Купол Цепи символизирует центр мира — «пуп земли». Один из современников халифа сообщает, что Муавия «срубил гору Мориа, сделал ее ровной и построил мечеть там, на святой скале». Галльский епископ Аркульф, посетивший Иерусалим, увидел, что «на том знаменитом месте, где некогда был выстроен великолепный Храм, помещавшийся на востоке, по соседству со стеною, теперь сарацины выстроили из дешевого материала четырехугольный молельный дом из приподнятых досок и больших бревен над некоторыми остатками развалин; его они посещают, и дом этот, как говорят, может вместить враз три тысячи человек[120]». Едва ли в постройке Муавии можно было угадать мечеть, но стояло это сооружение явно на том самом месте, где ныне стоит аль-Акса[121].

Муавия олицетворял собой хильм — мудрость и терпение арабского шейха: «Мне не нужно меча там, где достаточно плети, и ее также не нужно в таком деле, где можно обойтись словом. А если между мной и кем-нибудь хотя бы ниточка существует, то я стараюсь ее не обрывать. Если тот потянет, немного ослаблю, отпустит он — я натяну»[122]. Эти слова — практически определение подлинно государственного подхода, и Муавия, создатель арабской монархии и основатель династии Омейядов, представляет собой яркий (и редко упоминаемый) пример того, что абсолютная власть вовсе не обязательно абсолютно развращает. Этот халиф расширил свои владения за счет земель в Восточной Персии, Средней Азии и Северной Африке, он завоевал Кипр и Родос, превратив Арабскую империю в морскую державу с только что построенным флотом. Он ежегодно предпринимал походы на Константинополь и однажды осаждал его с суши и с моря целых три года.

При этом Муавия никогда не терял способность подшучивать над самим собой — качество, столь редкое для политиков, не говоря уже о завоевателях. С годами он сильно растолстел (возможно, именно по этой причине он первым из арабских монархов стал возлежать на троне, а не сидеть на подушках, как то было в обычае у всех предшествующих правителей). Однажды он решил поддразнить еще одного пожилого толстяка-придворного: «Хотел бы я иметь невольницу с такими ножками, как у тебя». «И такой задницей, как у тебя, повелитель правоверных», — парировал старик. «Что ж, это по-честному, — рассмеялся Муавия. — Затевая что бы то ни было, подумай о последствиях». Он весьма гордился собственной легендарной сексуальной мощью, но даже тут было место шутке: как-то раз, когда Муавия уединился с одной наложницей-хорасанкой из своего гарема, ему привели новую невольницу, и он тут же овладел ею. Отослав невольницу, Муавия снова обернулся к хорасанке, весьма гордый своим «львиным» подвигом: «Как по-персидски лев?» — спросил он. «Кафтар», — ответила девица. «Я — кафтар», — хвастался халиф перед своими придворными, пока один из них не поинтересовался, а знает ли повелитель правоверных, кто такой «кафтар». «Лев?» — «О нет, повелитель. Хромая гиена!» — «Что ж, — смеялся Муавия, — хорасанка знает, как отомстить за себя».

Муавия умер, дожив почти до 90 лет, и его беспутный сын Язид, никогда не расстававшийся с ручной обезьянкой, был провозглашен халифом на Храмовой горе. Враги нового халифа глумились над ним: «Язид — пьяница, Язид — блудник, Язид — пес, Язид — обезьяна, окутанная винными парами!» Скоро в Аравии и в Месопотамии вспыхнули два мятежа, постепенно разгоревшиеся во вторую гражданскую войну в мусульманском мире.

Одно из этих восстаний поднял Хусейн, внук пророка Мухаммеда и сын Али, мечтавший отомстить за смерть своего отца. Однако он был разбит и обезглавлен в Кербеле (совр. Ирак), и его мученическая смерть привела к окончательному расколу мусульманской уммы на суннитское большинство и шиитское меньшинство, «партию Али»[123]. Однако и сам Язид правил недолго: уже в 683 году он умер, и через некоторое время арабские войска в Сирии провозгласили халифом рассудительного и прозорливого, хотя и престарелого Марвана ибн аль-Хакама. По смерти Марвана (апрель 685 года) его сын Абд аль-Малик был провозглашен повелителем в Дамаске и Иерусалиме. Но доставшаяся ему империя была шаткой и непрочной: Мекку, Месопотамию и Персию контролировали мятежники. И все же именно Абд аль-Малик украсил венец исламского Иерусалима драгоценной жемчужиной.

Абд аль-Малик: купол скалы

Абд аль-Малик не терпел глупцов. Когда некий вельможа начал неумеренно восхвалять его, халиф резко оборвал подхалима: «Не льсти мне. Я знаю себя лучше, чем ты». На немногих известных его монетах Абд аль-Малик предстает суровым, худощавым человеком с орлиным носом. У него были вьющиеся волосы до плеч, и он носил длинные парчовые одеяния; на поясе у него всегда висел меч. Впрочем, его критики позднее писали, что у Абд аль-Малика были якобы слишком большие, выпученные глаза, сросшиеся брови, выдающийся вперед торчащий нос, заячья губа, а изо рта у него так ужасно пахло, что за глаза халифа звали Отравителем. В любом случае это был еще один царственный охотник до плотских утех, нередко рассуждавший на темы любви: «Тот, кому невольница нужна для наслаждений, пускай берет берберку; тому, кто хочет, чтобы она родила ему сына, стоит выбирать среди персиянок, а тот, кому нужна домашняя прислуга, пусть выбирает гречанку». Абд аль-Малик прошел суровую школу жизни. В 16 лет он командовал одной из армий в войне против Византии; на его глазах убили его дядю — халифа Османа; став духовным и военным вождем мусульман, Абд аль-Малик никогда не страшился замарать руки. Свое правление он начал с покорения Ирака и Ирана. Захватив вождя мятежников, он подверг его публичным пыткам на виду у всех жителей Дамаска; затем халиф надел пленнику на шею серебряный ошейник и водил его по городу, словно собаку, а потом «попрал ногой его грудь, убил его и бросил его голову его сторонникам».

Мекка на тот момент была еще вне его власти, но Абд аль-Малик завладел Иерусалимом, который он почитал не меньше, чем Муавия. Халиф вынашивал идею воссоздания единой исламской империи после второй гражданской войны — империи, сердцем которой должны были стать земли Билад аль-Шамс — Сирия и Палестина; он планировал проложить новую дорогу между Дамаском и Иерусалимом[124]. Еще Муавия собирался построить здание над Камнем основания; теперь Абд аль-Малик распорядился передать все налоги, собранные с Египта за семь лет, на строительство Купола Скалы.

План сооружения отличался утонченной простотой: на восьмиугольном в плане основании возвышался барабан, на котором покоился купол диаметром около 20 метров. Красота, величие и изысканная скромность Купола не уступают его загадочности: мы не знаем точно, для чего аль-Малик построил это здание — халиф так и не объяснил этого. Купол Скалы (Куббат ас-Сахра) — это не мечеть, однако это, несомненно, какое-то святилище. Восьмиугольный план отсылает к христианским мартириям (часовням над могилами мучеников), а купол немедленно ассоциируется с иерусалимским храмом Гроба Господня и собором Святой Софии в Константинополе. С другой стороны, кольцевой обход, ведущий внутри здания вокруг Камня основания, заставляет вспомнить ритуальное хождение вокруг Каабы в Мекке.

Камень основания — это место, где некогда пребывали Адамов рай и Авраамов жертвенник. Давид мечтал воздвигнуть здесь Храм, а Соломон исполнил эту мечту. Наконец, это место посетил Мухаммед во время своего ночного Путешествия и Вознесения. Таким образом, Абд аль-Малик как бы пересоздал иудейский Храм, посвятив его истинному Божественному Откровению — исламу.

Центрическое сооружение не ориентировано вдоль какой-то одной центральной оси. Камень обрамлен тройным кольцом — внешние стены, проходящая внутри вдоль них восьмиугольная в плане аркада и, наконец, еще одна аркада непосредственно вокруг Камня, прямо под купающимся в солнечном свете куполом. Купол, венчающий этот символический центр Вселенной, сам по себе символизировал небеса, средствами архитектуры связывая человека с Богом, а золото, пышное изразцовое убранство и сверкающий белый мрамор превращали здание в новый Эдем, престол Суда, который свершится, когда Абд аль-Малик и его династия Омейядов вручат свое царство Аллаху в Судный день. Изобилие изображений — драгоценных камней, деревьев, плодов, цветов и венцов — радовало глаз отнюдь не только одних мусульман, а весь образный строй сочетал чувственность Эдема с великолепием Давида и Соломона.

Таким образом, послание, которое транслировал верующим Купол, было вполне имперским: пусть Абд аль-Малик еще и не вырвал пока Мекку из рук мятежников, исламский мир не должен усомниться в величии и незыблемости династии Омейядов. И возможно, что если бы халифу не удалось отвоевать Каабу, он мог бы сделать Иерусалим своей новой Меккой. Золотой купол излучал славу Абд аль-Малика как владыки халифата, однако аудитория этого послания была еще шире: подобно тому, как в свое время Юстиниан мыслил своей Софией превзойти Соломона, так и Абд аль-Малик теперь превосходил не только Юстиниана, но и самого Константина Великого, отвергая притязания христиан на роль «нового Израиля». По иронии судьбы, мозаики в Куполе Скалы — по всей видимости, работа византийских мастеров, которых любезно предоставил халифу император Юстиниан II во время одного из кратких перемирий в отношениях двух империй.

С завершением Купола Скалы в 691/2 годах Иерусалим изменился навсегда. Усилиями Абд аль-Малика ландшафт Иерусалима стал обретать исламские черты, и начало этому было положено постройкой на той самой горе, которую презирали византийцы, столь долго владевшие городом. Купол стал городской доминантой, в самом прямом смысле затмив храм Гроба Господня. Именно эту цель и преследовал Абд аль-Малик — в этом и в более поздние времена не сомневались жители Иерусалима, в частности, писатель и путешественник аль-Мукаддаси. И это сработало: с тех пор и вплоть до XXI века мусульмане осмеивают храм Гроба Господня (Kayamah по-арабски), называя его вместо этого Kumamah («куча навоза»). Купол исполнял и в то же время умалял соперничающие, но все же родственные притязания иудаизма и христианства. Абд аль-Малик противопоставлял им новое Откровение ислама. Обходя здание, вы можете прочесть 240-метровую ленту-надпись, в которой отвергается идея божественности Иисуса с категоричностью, которая лишь подчеркивает тесное родство двух монотеистических религий: они разделяют многие догматы, но только не учение о Троице. Надписи эти тем более замечательны, что это самые древние дошедшие до нас тексты Корана, который именно при Абд аль-Малике приобрел завершенную форму.

Евреи были менее важны, чем христиане, с точки зрения политических интересов империи, но более важны теологически. Купол Скалы обслуживали 300 чернокожих рабов, а также 20 иудеев и 10 христиан. Евреи не могли удержаться, чтобы не смотреть на Купол с надеждой: может быть, это новый Храм? Им все еще разрешалось молиться на Храмовой горе, а Омейяды постепенно разработали исламские версии древних храмовых ритуалов очищения, помазания и процессий вокруг Камня основания[125].

Купол обладает огромной силой воздействия и по праву считается одним из выдающихся шедевров искусства архитектуры. Его сияние приковывает к себе взор, в какой бы точке Иерусалима вы ни стояли. Купол мерцает, словно мистический дворец, вырастающий из просторной, ясной площадки Храмовой горы, сразу же превратившейся в огромную мечеть под открытым небом, освятившую все пространство вокруг себя. С постройкой Купола Скалы Храмовая гора стала — и по сей день остается — местом отдохновения и восстановления сил. В самом деле, Купол воплотил в себе рай земной, в котором безмятежность и чувственность этого мира сочетаются со святостью мира иного. Именно в этом сочетании и кроется гений места. Уже в первые же годы после завершения строительства, пишет Ибн Асакир, не было большего удовольствия, чем «съесть банан в тени Купола Скалы». Наряду с храмами Соломона и Ирода это один из самых известных памятников сакрального и одновременно имперского зодчества за всю историю архитектуры, а сегодня, в XXI веке, он одновременно служит и секулярным, туристическим символом, и святыней ислама, и тотемом палестинского национализма: Купол Скалы и ныне олицетворяет Иерусалим.

Вскоре после того как Купол был завершен, армии халифа захватили Мекку и возобновили джихад против византийцев. Абд аль-Малик расширил свою колоссальную империю и на запад — завоевав Северную Африку, и на восток — продвинувшись в Синд (сегодня территория Пакистана). Но в пределах своих владений ему нужно было вновь объединить здание ислама, утвердить его как единую религию мусульман с особым акцентом на личности Мухаммеда, что и выразилось в исповедании веры, двойной шахаде, которая отныне появляется на многих надписях: «Нет Бога кроме Аллаха. И Мухаммед — Посланник Его». Высказывания Мухаммеда — хадисы — были собраны воедино, и полная версия Корана Абд аль-Малика стала непререкаемым источником закона и святости. Ритуалы были регламентированы более жестко, изображения живых существ запрещены: Абд аль-Малик даже прекратил чеканить монеты с собственным изображением. Отныне повелитель правоверных величал себя халифат рас уль-Аллах, «наместник Бога», и с тех пор исламские правители стали именоваться титулом халиф. Из официальных жизнеописаний Мухаммеда, историй ислама и мусульманских завоеваний были исключены христиане и евреи. Подобно царю Иосии, императору Константину и апостолу Павлу, Абд аль-Малик верил во всемирную империю одного царя, верующую в единого Бога, во главе с единым императором. Именно он больше чем кто-либо другой сделал для того, чтобы община Мухаммеда эволюционировала в современный исламский мир.

Валид: апокалипсис и роскошь

Отныне у Иерусалима была святыня — Купол скалы, — но не было имперской мечети. Поэтому Абд аль-Малик и его сын и наследник Валид возвели на южной стороне Храмовой горы Отдаленнейшую мечеть (аль-Акса) для еженедельной пятничной молитвы. Халифы, как некогда Ирод, рассматривали Храмовую гору как сердце Иерусалима. Впервые с 70 года они перекинули через долину к западу от Горы новый Большой мост для паломников. Мост, опиравшийся на так называемую арку Вильсона, выводил к воротам, которые сегодня именуются Цепными. А для тех, кто приходил в Иерусалим с юга, они возвели увенчанные куполом Двойные ворота, соперничавшие своей красотой с Золотыми[126].

Жизнь в Иерусалиме била ключом в эти годы. Всего за несколько лет халифы превратили Храмовую гору в святилище ислама, а сам Иерусалим — в важнейший город империи Омейядов, не удержавшись, в свою очередь, от соблазна вступить в соперничество за святость и легенды — соперничество, характерное для Иерусалима по сей день. Христиане адаптировали многие иудейские предания, постепенно концентрируя их вокруг своей главной святыни — храма Гроба Господня. Однако с возведением Купола и аль-Аксы древние мифы вновь подверглись переосмыслению и переложению: отпечаток стопы на скале, который прежде показывали христианским паломникам как след Иисуса, превратился в отпечаток ступни Мухаммеда. Омейяды воздвигали на Храмовой горе все новые купольные постройки, и все они были связаны с тем или иным библейским преданием — от историй Адама и Авраама, Давида и Соломона вплоть до Иисуса. Согласно мусульманскому сценарию, Последний суд произойдет именно на Храмовой горе, когда в Иерусалим перенесется Кааба[127]. Но священной была не только Храмовая гора: мусульмане почитали также все, связанное с Давидом, и потому в число святынь вошла Цитадель, которую христиане называли Башня Давида, а мусульмане — михраб Давида; и они были не последними, кто ошибочно счел крепость Ирода твердыней Давида.

Однако Омейяды строили не только для Всевышнего, но и для себя. Эти халифы ценили и плотские наслаждения, и интеллектуальные развлечения. То был апогей арабской империи — даже Испания теперь принадлежала мусульманам. И хотя столицей оставался Дамаск, халифы много времени проводили в Иерусалиме. Чуть южнее Храмовой горы Валид I и его сын построили комплекс дворцов, впоследствии забытый и открытый заново лишь в конце 1960-х годов. Трех-четырехэтажные здания располагались вокруг прохладных внутренних дворов, и у халифа был отдельный вход в аль-Аксу через мост, начинавшийся на крыше дворца. Дошедшие до нас остатки дают возможность судить лишь о размерах комплекса, однако касры — замки омейядских халифов, сохранившиеся в пустынях Ближнего Востока, — позволяют судить о роскоши, которая окружала владыку халифата.

Самой роскошной из этих резиденций можно считать замок Кусейр-Амра на территории сегодняшней Иордании. Халиф проводил время отдыха в личных покоях и банях с мозаичными полами и малопристойными росписями, изображавшими сцены охоты, нагих или полуобнаженных женщин, атлетов, купидонов, сатиров и даже медведя, играющего на лютне. Сам Валид I появляется на красочной фреске «Шесть царей», на которой изображены побежденные Омейядами монархи, в частности, византийский и китайский императоры. Эти декадентские, почти эллинистические картины кажутся решительно не-исламскими, однако Омейяды (как в свое время Иродиады), возможно, вели себя совершенно по-разному в частной жизни и на публике.

В Дамаске Валид I отменил все договоренности с христианами о совместном использовании святых мест, воздвигнув славную мечеть Омейядов. Официальный язык государственного делопроизводства был изменен с греческого на арабский. Однако Иерусалим оставался преимущественно христианским. Мусульмане и христиане свободно взаимодействовали. И те, и другие отмечали в сентябре праздник Освящения Гроба Господня, во время которого в городе находили «приют толпы различных народов с огромным количеством верблюдов, лошадей, ослов, лошаков». Христианские паломники — теперь по большей части армяне и грузины, а не греки — едва ли обращали внимание на мусульманские культовые постройки, а еврейские источники практически не упоминают о христианах. С этого времени паломники, приходившие в Иерусалим, оставались безразличны к святыням любых религий, кроме собственной.

В 715 году на Храмовой горе был под одобрительные возгласы толпы провозглашен халифом брат Валида Сулейман. «Никогда еще ни один смертный не видел такого богатства, какое окружало нового халифа. Сидя под одним из куполов, украшавших гору, он принимал подданных» на груде ковров и подушек, а вокруг него громоздились сокровища, которыми он одаривал своих воинов. Сулейман, предпринявший последнюю полномасштабную осаду Константинополя (и почти захвативший его), «постановил жить в Иерусалиме, превратить его в свою столицу и приумножить его богатство и его население». Халиф заложил в Палестине город Рамлу — новый административный центр, однако умер, не успев переехать в Иерусалим.

Евреи, многие из которых были выходцами из Ирана и Ирака, компактно селились к югу от Храмовой горы, сохраняя привилегию молиться там (и содержать святое место в порядке). Но около 720 года, по прошествии почти столетия этих религиозных свобод, новый халиф Омар II — аскетический поборник исламской ортодоксии (что было совсем не типично для этой декадентской династии) — запретил иудеям молиться на Горе, и этот запрет оставался в силе до самого конца мусульманского владычества. И евреи стали молиться у всех четырех стен Храмовой горы, а также в подземной синагоге ха-Меара («пещера») у ворот Уоррена, почти под самой Храмовой горой, близ Святая Святых.

Пока омейядские халифы наслаждались своими эллинистическими дворцами и девочками-танцовщицами, расширение их империи впервые остановилось. Мусульмане Испании уже не раз проверяли на прочность границы королевства франков, но в 732 году майордом Меровингов Карл разгромил мусульманские орды в битве при Пуатье, заслужив, как в свое время Иуда Маккавей, прозвище Молот — Мартелл.

«Династиям, — пишет арабский историк Ибн Хальдун, — как и каждому человеку, отмерен свой жизненный срок». Пришел конец и утонченным, столь любившим мирские блага Омейядам. В одном из селений к востоку от Иордана жили потомки Аббаса, одного из дядьев Мухаммеда. Аббасиды находились в тайной оппозиции гедонистической династии Омейядов, которые к тому же не принадлежали к роду Мухаммеда. «Горе дому Омайя, — провозгласил вождь Аббасидов Абуль-Аббас. — Они предпочитали преходящее вечному, они погрязли в злодеяниях, они обладали запретными женами». Недовольство старой династией нарастало быстро. Волновались даже сирийские племена, опора Омейядов; начался мятеж и в Иерусалиме. Последнему омейядскому халифу пришлось взять город штурмом и после этого снести его укрепления. И тут в Иерусалиме случилось землетрясение, повредившее аль-Аксу и халифские дворцы, — словно сам Бог гневался на Омейядов. Христиане и иудеи страстно надеялись, что это начало апокалипсиса. Так же думали и мусульмане, но реальная угроза Омейядам пришла далеко с востока.

В 748 году в Хорасане (ныне Восточный Ирак и Афганистан) харизматический мистик по имени Абу Муслим призвал вернуться к суровой чистоте раннего ислама и сменить халифа — повелителем правоверных вправе быть лишь кто-то из потомков Пророка. Аскетическое войско Абу Муслима составили новообращенные мусульмане из приграничных областей. Одетые в черное, под черными стягами, они продвигались вперед, возвещая скорое пришествие нового имама, предтечи Махди[128], и обновление ислама. Абу Муслим вел свое победоносное войско все дальше и дальше на запад, но еще не решил, чей род из клана Пророка ему следует поддержать — потомков Али или потомков Аббаса? При этом имелось еще множество омейядских принцев, готовых претендовать на власть. Однако не Абу Муслим, а Абуль-Аббас в конце концов сверг последнего халифа из рода Омейядов, решив проблему старой династии способом, благодаря которому получил свое прозвище — ас-Саффах, Мясник.

19. Аббасиды: отдаленные властители

750–969 гг.

Халиф ас — Саффах: кровавый мясник

Абуль-Аббас объявил себя халифом и пригласил омейядских принцев на пир — в знак примирения и демонстрации собственных мирных намерений. В разгар пиршества слуги выхватили из-под одежды палицы и мечи и перебили все семейство Омейядов, изрубив гостей на мелкие куски. Сам Мясник спустя всего несколько лет умер от оспы. Зато его брат Абу Джафар по прозвищу аль-Мансур, Победоносный, постепенно уничтожил всех потомков Али, а затем ликвидировал и ставшего слишком популярным Абу Муслима. Некий Хамра, составитель благовоний для халифа, впоследствии рассказал о том, что Мансур хранил у себя ключи от некоей тайной комнаты, открыть которую надлежало только после его смерти. В этой сводчатой палате его сын позднее обнаружил множество тел, педантично помеченных ярлыками — это были тела родичей Али, от стариков до младенцев. Всех их убил Мансур, и трупы сохранялись в сухом жарком воздухе.

Смуглый и красивший волосы шафраном Мансур стал настоящим родоначальником династии Аббасидов, остававшейся на престоле несколько столетий. Но центр власти сместился на восток: Мансур перенес столицу в Багдад — Круглый город, только что основанный на берегах Евфрата.