Иерусалим. Биография Себаг-Монтефиоре Саймон

34. Наполеон в святой земле

1799–1806 гг.

Синяя борода из акры

Никто не стоял на пути Наполеона к Иерусалиму, если не считать Ахмед-паши по прозвищу Мясник — полевого командира и правителя османской Палестины. Прозвище «Мясник» (Джаззар) он получил еще в молодости и с тех пор всю свою карьеру строил, исходя из того, что лучшая мотивация человека — это страх.

Мясник терроризировал население подвластных ему территорий и калечил всякого, кого подозревал в малейшей нелояльности. Один англичанин, побывавший в Акре, столице Джаззара, обратил внимание, что эмир «был окружен людьми увечными и обезображенными. У многих, от чиновника до привратника, не хватало какой-нибудь конечности, а иногда глаза, носа или уха». Хаим Фархи, еврейский визирь Джаззара, был лишен одного уха и одного глаза, и вообще «число лиц без носов и ушей поражало всякого, кто приезжал в эту часть Сирии». Сам же Мясник называл этих людей «мои меченые». Он любил прибивать к босым ступням своих жертв лошадиные подковы. Он заживо замуровал нескольких местных христиан «в назидание другим». Однажды он собрал пятьдесят чиновников, уличенных в коррупции, велел сорвать с них одежду, а затем отдал солдатам приказ изрубить всех на куски. Заподозрив, что в его гареме зреет заговор, Мясник убил семь жен, добавив ко всем своим сомнительным титулам — «тиран Акры», «Ирод нашего времени», «ужас всех окрестных народов» — еще один: «восточная Синяя Борода».

На европейцев производили большое впечатление длинная седая борода Мясника, его скромный халат в сочетании с усыпанным драгоценными камнями кинжалом у пояса — и неожиданно изящная привычка вырезать из бумаги цветы и затем преподносить их в подарок. Он источал жутковатое обаяние, когда говорил посетителям с легкой усмешкой: «Надеюсь, вы имели случай убедиться, что мое имя произносится с уважением и даже с любовью, несмотря на всю мою взыскательность». Ночью он запирался на замок в своем гареме, главным украшением которого были 18 белокурых славянок.

Теперь этот жестокий старик столкнулся с Наполеоном, находившимся в полном расцвете своих сил. Французы осадили Яффо — портовый город всего в 20 милях от Иерусалима. Иерусалим был в панике. Кланы вооружали всех боеспособных жителей города, чернь грабила христианские монастыри, монахов пришлось заточить в тюрьму ради их собственной безопасности. А за стенами Иерусалима генерал Франсуа-Этьен де Дама просил Наполеона отдать приказ на штурм города.

Наполеон: «Ставка главнокомандующего, Иерусалим»

Наполеон ответил генералу Дам, что должен сначала захватить Акру и только после этого «явиться собственной персоной и посадить дерево свободы на том самом месте, где претерпел крестные муки Христос; а первый французский солдат, который погибнет в атаке, должен быть похоронен в храме Гроба Господня».

Но и Наполеон, и его солдаты явно считали, что в их экспедиции против мусульман правила цивилизованного поведения вполне могут быть нарушены. При штурме Яффо французские «солдаты рубили на части и мужчин, и женщин, зрелище было ужасное», — писал один из французских ученых, потрясенный «звуками выстрелов, пронзительными воплями женщин и отцов, грудами тел, изнасилованием дочери на трупе ее матери, запахом крови, стонами раненых, криками победителей, ссорившихся из-за добычи». Наконец французы устали, «пресыщенные кровью и золотом».

Прежде чем двинуться на Акру, Бонапарт хладнокровно приказал умертвить не менее чем 2440, а скорее всего и более 4 тыс. пленных воинов Мясника: в день французы убивали по 600 человек. 18 марта 1799 года Наполеон осадил Акру, все еще находившуюся под командованием Мясника, которого корсиканец надменно называл «стариком, коего я не имею чести знать». Но «Синяя Борода» со своими четырьмя тысячами афганцев, албанцев и мавров оказал яростное сопротивление.

16 апреля Наполеон разгромил кавалерию Мясника и османские войска в сражении у горы Табор. А затем уже в Рамле, в 25 милях от Иерусалима, он выпустил просионистскую «Прокламацию к еврейской нации» с ложным обозначением даты и места послания: «Штаб-квартира, Иерусалим, 20 апреля 1799 года»:

Парижская газета Le Moniteur отозвалась на эту прокламацию сообщением, что Наполеон «уже вооружил большое число евреев, чтобы восстановить древний Иерусалим». Но Наполеон не мог захватить Сион, не взяв Акры, а Мясник тем временем получил подкрепление в виде двух парусных линейных кораблей под началом английского командора-авантюриста.

Сэр Сидней Смит: «Самый блистательный шевалье»

Сидней Смит — сын сбежавшей из отчего дома наследницы и авантюриста — «наружность имел привлекательную, грозные усы и проницательные черные глаза». В 13 лет он поступил на службу во флот, сражался с американскими повстанцами, а позднее, уже на шведской службе, принимал участие в Русско-шведской войне. Шведский король посвятил его в рыцари, и соперники-англичане только «шведским рыцарем» его и называли. После Французской революции Смит участвовал в рейдах во Францию, был захвачен в плен и заточен в мрачный парижский Тампль. Лихой и отважный, он бежал, высмеяв презираемого им Наполеона в нескольких открытых письмах. Смит нравился не всем: он был, как писал один репортер, «энтузиаст: неугомонный, деятельный и энергичный, но не преследовавший никакой иной цели, кроме как убедить человечество в том, что он, Сидней Смит, — самый блистательный шевалье». Но если в обычной жизни он вел себя нелепо и нерационально, то в кризисной ситуации — геройски.

Смит и Мясник нашли взаимопонимание. Когда англичанин восхитился сверкавшим дамасским мечом, который Мясник носил всегда при себе, Джаззар похвастался: «Он никогда не промахивается и снес уже десятки голов». Смит захотел удостовериться в этом лично, и Мясник повелел привести вола, которому затем одним махом снес голову. Смит пополнил своими 88 матросами многонациональный гарнизон Джаззара. Бонапарт трижды штурмовал Акру, но Смит с Мясником отбили все три атаки. На подходе были османские подкрепления, и пошел уже третий месяц осады: французские генералы начали не на шутку тревожиться.

21 мая 1799 года, потеряв 1,2 тыс. человек убитыми и имея 2,3 тыс. больных и раненых, Наполеон приказал отступать в Египет. В Яффо также лежали 800 раненых и больных французских солдат. Чтобы они не тормозили отступление, Наполеон приказал своим лекарям умертвить раненых. Когда те отказались, исполнить поручение взялся турецкий врачеватель: он дал больным смертельную дозу настойки опия. Неудивительно, что французский генерал Жан-Батист Клебер признал впоследствии: «Мы совершали в Святой земле страшные грехи и огромные глупости». В погоню за отступавшими французами устремились две тысячи конных иерусалимлян под командованием градоначальника. Но когда вооруженные крестьяне Наблуса ворвались в Яффо, Смит предотвратил избиение христиан, потребовав от иерусалимлян восстановить порядо.

В Египте Наполеон, осознав провал кампании, спасти которую можно было лишь позорным сокрытием правды, бросил своих людей и отплыл домой[203]. Генерал Клебер, оставленный за главного в Египте, клял Наполеона на чем свет стоит: «Этот мошенник показал нам свой зад, замаранный дерьмом». Но во Франции Наполеона встретили как победителя. И вскоре он отобрал власть у Директории, став первым консулом, а романтическая песня о его походе Partant pour la Syrie («Собираясь в Сирию») сделалась бонапартистским гимном.

Над иерусалимскими христианами, и в первую очередь над католиками, тем временем нависла угроза мусульманских репрессий. Склонный к грандиозным театральным постановкам, Смит решил, что спасти его братьев во Христе может только демонстрация английского самообладания. С разрешения Мясника и султана он провел своих моряков маршем под бой барабанов из Яффо в Иерусалим. Прошествовав по улицам города, он поднял британский флаг над монастырем Св. Спасителя, францисканский настоятель которого провозгласил, что «каждый христианин в Иерусалиме находится в величайшем долгу перед английским народом и особенно Смитом, благодаря которому они избегли немилосердной руки Бонапарта». На самом деле христиане больше всего опасались мусульман. Смит и его люди помолились в храме Гроба Господня — это был первый с 1244 года «франкский» отряд, вступивший в Иерусалим.

Султан Селим III осыпал Мясника почестями. Джаззар был назначен пашой своей родной Боснии, а также Египта и Дамаска. После непродолжительной войны с пашой Газы он вновь подчинил себе Иерусалим и Палестину. Но годы не смягчили его жестокий нрав, и своему министру, уже лишенному уха и глаза, он отсек еще и нос. А после смерти Мясника в 1804 году Палестина окончательно погрузилась в хаос.

И все же благодаря Наполеону и Смиту Левант (Восточное Средиземноморье) стал модным. Из всех искателей приключений, хлынувших исследовать Восток и описывать свои подвиги в книгах на развлечение европейцам, самым знаменитым был некий французский виконт, в 1806 году нашедший Иерусалим в самом плачевном состоянии со времен монголов: истерзанный пожарами, мятежами и непрерывным грабежом.

35. Новые романтики: Шатобриан и Дизраэли

1806–1830 гг.

Виконт ордена Святого Гроба Господня

«Я ощутил в себе трепет и волнение при виде колыбели израильтян», несмотря на то, что этот «новый Иерусалим, сияющий светом» являл собой «груду развалин» с «беспорядочными памятниками», — рассказывал Франсуа-Рене, виконт де Шатобриан. Запустение города поразило его: «Не кладбище ли это среди пустыни?» И все же этот католик-роялист с пышной шевелюрой имел романтический взгляд на ветшающий готический Иерусалим, ожидающий, когда его спасет «гений христианства». Чем более унылым и печальным выглядел Иерусалим, тем более святым и поэтичным он казался Шатобриану. А ведь положение города действительно было отчаянным.

Мятежные паши и орды палестинских крестьян периодически восставали и захватывали забытый всеми Иерусалим, а затем его вновь брали приступом правители Дамаска, ежегодно выходившие из своей столицы с войском, чтобы обойтись со Святым городом, как с захваченной вражеской территорией. Как раз когда виконт прибыл в Иерусалим, тогдашний правитель Дамаска стоял лагерем у Яффских ворот и три тысячи его солдат наводили ужас на несчастных иерусалимлян. Монастырь Спасителя, где поселился Шатобриан, был тоже захвачен этими головорезами, вымогающими у монахов все до последней нитки. Виконт бродил по улицам города, вооруженный несколькими пистолетами, но в монастыре один турок застиг его врасплох и попытался убить в самой обители. Шатобриан спасся, чуть не задушив турка. На улицах Иерусалима «не было никого, ни единого человека! Повсюду бедность и заброшенность, ведь большинство жителей бежали из города. Лавки закрыты, люди попрятались в погребах или ушли в горы». Когда паша отбыл восвояси, гарнизон в Башне Давида насчитывал всего дюжину человек, а Иерусалим стал еще более жутким и зловещим: «В городе нет никакого уличного шума, ничего не слышно; только иногда доносится топот дикой кобылицы: это янычар везет голову бедуина или возвращается после ограбления несчастных крестьян».

Зато теперь француз смог полностью погрузиться в сакральные тайны святынь. Этот известный гурман, давший свое имя рецепту стейка, с наслаждением разделял со знаменитыми своей тучностью насельниками францисканского монастыря их трапезы, походившие на настоящие пиршества — «с чечевичным супом, телятиной с огурцами и луком, жареными почками с рисом, голубями, куропатками, дичью и отменным вином».

А потом, вооруженный пистолетами, он ходил по городу, повторяя шаг за шагом путь Иисуса, разглядывая османские постройки («недостойные упоминания») и евреев, «одетых в лохмотья, покрытых пылью Сиона и кишащих паразитами, пожиравшими их». Шатобриан пришел в крайнее изумление, увидев, что «сии законные обладатели Иудеи живут рабами и странниками в собственной земле своей».

В храме Гроба Господня он помолился с полчаса, стоя на коленях и не отрывая глаз от камня гробницы Иисуса, но поражаясь при этом обилию ладана, звону эфиопских медных тарелок и пению греков. А затем он преклонил колени перед древними гробницами Готфрида и Балдуина, этих французских паладинов, которые одерживали победы над исламом — «религией, враждебной цивилизации и потакающей невежеству, деспотизму и рабству».

Францисканцы посвятили Шатобриана в рыцари ордена Св. Гроба Господня. Ритуал посвящения был обставлен очень торжественно. Монахи окружили коленопреклоненного виконта, приложили шпоры Готфрида к его пяткам, а чело осенили мечом крестоносца. Шатобриан испытал при этом почти экстатический восторг:

«Если учесть, что я находился в Иерусалиме, в храме Гроба Господня, всего в десятке шагов от гробницы Иисуса Христа и в тридцати шагах от места упокоения Готфрида Бульонского, то, когда меня коснулись шпоры Освободителя Святого Гроба и я дотронулся до этого меча, столь длинного и широкого, который некогда сжимала столь доблестная рука — конечно, все это не могло меня не тронуть».

12 октября 1808 года армянский ризничий заснул подле печи в Армянской галерее на втором этаже церкви Гроба Господня. Печь вспыхнула; огонь, погубив ризничего, охватил здание. Гроб Христов пострадал от пожара. В общем хаосе христиане предложили муфтию Хасану аль-Хусейни разбить лагерь во дворе храма, чтобы предотвратить его разграбление. Греки обвинили армян в поджоге. Англия и Австрия были тогда заняты попытками обуздать казавшегося непобедимым императора Наполеона. И потому греки при поддержке России смогли установить почти полный контроль над церковью Гроба Господня. Они воздвигли над Гробом часовню в стиле рококо, которая стоит и поныне. Свою победу они отметили, сокрушив прекрасно украшенные гробницы крестоносцев: Шатобриан, к тому времени уже вернувшийся во Францию, оказался последним из иностранцев, кто видел их[204]. Но на строителей, восстанавливавших церковь, напала толпа мусульман. В гарнизоне вспыхнул мятеж, и преемник Джаззара и его зять Сулейман-паша, прозванный Справедливым (хотя после Мясника любой показался бы таковым), захватил город: 46 повстанцев были казнены, и их головами «украсили» ворота.

По мере запустения реального Иерусалима воображаемый, идеальный Иерусалим все сильнее воспламенял мечты европейцев, вдохновленных и египетской кампанией Наполеона, и наглядным упадком османов и… книгой, которую написал Шатобриан по возвращении. Его «Путешествие из Парижа в Иерусалим» заметно повлияло на отношение европейцев к Востоку, к этим жестоким и глупым туркам, стенающим евреям и примитивным, свирепым арабам, то и дело принимающим живописные библейские позы. Сочинение Шатобриана стало настолько популярным, что положило начало новому литературному жанру[205], и даже камердинер виконта Жюльен счел нужным написать собственные мемуары о путешествии. А в Лондоне похвальба сэра Сиднея Смита своими левантийскими подвигами поразила воображение его высокородной любовницы, послужив толчком для одного из самых абсурдных королевских путешествий.

Каролина Брауншвейгская и Эстер Стэнхоуп: королева Англии и королева пустыни

Принцесса Каролина, жившая врозь со своим супругом — английским принцем-регентом (впоследствии королем Георгом IV), — была сильно увлечена лихим Смитом и регулярно просила свою кузину леди Эстер Стэнхоуп, племянницу премьер-министра Уильяма Питта Младшего, покрывать их тайные встречи.

Леди Эстер питала отвращение к вульгарной и распутной притворщице Каролине, завлекавшей Смита всеми возможными средствами: «танцуя перед ним и показывая свои прелести, как оперная актриска» и даже спуская подвязки ниже колен. «Бесстыжая женщина, натуральная шлюха! Так низко! Так вульгарно!» — отзывалась о принцессе леди Эстер. Но брак принцессы Каролины с принцем-регентом был неудачным, и так называемое «Деликатное расследование» ее личной жизни тех лет, проведенное позднее, изобличило Каролину в связи по меньшей мере с пятью любовниками. В их числе были Смит, лорд Худ, художник Томас Лоуренс и даже слуги. Но рассказы Смита об Акре и Иерусалиме произвели впечатление на обеих кузин: женщины независимо друг от друга решили предпринять путешествие на Восток.

У леди Эстер был особенный интерес к Иерусалиму. Радикальный кальвинист Ричард Бразерс, в прошлом мореплаватель, провозгласил себя потомком царя Давида, которому предначертано править миром до Второго пришествия Христа. В своей книге «План Нового Иерусалима» он заявлял: «Бог предопределил мне быть королем и реставратором иудеев». Бразерс утверждал также, что британцы являются потомками потерянных колен Израиля, и он приведет их обратно в Иерусалим. Он спроектировал сады и дворцы на Храмовой горе, придумал униформу и флаги для новых израильтян, а кроме того проповедовал скорую смерть короля и свержение монархии, за что был осужден за измену и оказался в тюремной больнице для опасных умалишенных преступников. Лишь благодаря заступничеству его последователей в парламенте его удалось перевести в частную клинику, где он провел много лет. Это первое проявление так называемого англо-израэлизма казалось обществу и парламенту все же слишком эксцентричным. Но в течение 30 следующих лет идея возвращения евреев на Землю обетованную ради приближения Второго пришествия превратилась едва ли не в основу политики британского правительства.

Бразерс мечтал о даме сердца — помощнице в его предприятии. И на роль своей «королевы евреев» он выбрал именно леди Эстер Стэнхоуп. Когда она навестила Бразерса в тюрьме, он предсказал ей, что «однажды она отправится в Иерусалим и поведет за собой Избранный Народ!» Стэнхоуп и вправду побывала в Иерусалиме в 1812 году, переодетая в турчанку. Но пророчество Бразерса не сбылось. Она осталась на Востоке, ее известность и репутация помогали ей отстаивать там европейские интересы. Но что было для Эстер важнее всего — она прибыла в Иерусалим на три года раньше презренной Каролины!

9 августа 1814 года 46-летняя принцесса пустилась в свое скандальное средиземноморское путешествие. Воодушевленная рассказами Смита, поездкой Стэнхоуп и паломничествами потомков крестоносцев, Каролина объявила Иерусалим «предметом своих помыслов и желаний».

В Акре принцессу приветствовал от имени Сулеймана Справедливого его «премьер-министр, еврей без глаза, уха и носа»: паша унаследовал не только владения Мясника, но и его советника Хаима Фархи. Через десять лет после смерти Мясника придворные Каролины продолжали удивляться множеству «безносых людей на улицах». Но принцессе пришлась по нраву «варварская роскошь восточных обычаев». В Акру она прибыла со свитой из 26 человек. В числе провожатых были усыновленный ею подкидыш Вилли Остин (впрочем, возможно, он был ее сыном) и очередной возлюбленный — простой итальянский солдат Бартоломео Пергами, 16 годами ее моложе. На тот момент уже барон и камергер, он имел 1,80 м роста и роскошную копну черных волос, бледный цвет лица и «усы, которые тянулись до самого Лондона!», согласно описанию некоей дамы из свиты. Когда же принцесса отправилась в Иерусалим, свита, насчитывавшая теперь уже 200 человек, «напоминала армию».

Каролина въехала в Святой город скромно, на ослике, подобно Иисусу. Но принцесса была весьма полной, так что слугам пришлось поддерживать ее с обеих сторон. Францисканцы сопроводили Каролину в отведенные ей покои в монастыре Спасителя. «Запечатлеть эту сцену кистью было бы невозможно, — вспоминал один из придворных. — Мужчины, женщины и дети, евреи и арабы, армяне, греки, католики и иноверцы — все встречали нас. „Ben venute!“ — кричали они!» Озаренные светом факелов, «руки многих из них тянулись к царственной паломнице» с криками: «Это она!» Впечатление было неизгладимо: Каролина носила «парик (завитой по бокам до самого верха шляпки), накладные брови и вставные зубы», да вдобавок красное платье с большими разрезами спереди и сзади, слишком короткое и едва скрывавшее «огромную выпуклость живота». Придворный нехотя признавал, что этот живот выглядел хотя и «торжественно, но забавно».

Гордясь тем, что она первая христианская принцесса, прибывшая в Иерусалим за последние шесть веков, Каролина искренне желала произвести «впечатление, сообразное ее высокому статусу». И даже учредила орден Св. Каролины и свое знамя — красный крест на лилово-серебряном фоне. Первым (и последним) «великим магистром» ордена стал ее любовник Пергами. По возвращении в Англию Каролина заказала картину, призванную увековечить ее паломничество, — «Въезд королевы Каролины в Иерусалим».

Будущая королева Англии одарила францисканцев щедрыми пожертвованиями и 17 июля 1815 года (через три недели после разгрома Наполеона при Ватерлоо) «покинула Иерусалим под всеобщие изъявления благодарностей и сожаление людей всех сословий и рангов»; едва ли стоит этому удивляться, учитывая бедственное положение, в котором находились город и его жители.

Когда в 1819 году Дамаск утроил налоги, город снова взбунтовался. На этот раз Иерусалим атаковал Абдалла-паша[206], очередной палестинский тиран, внук Мясника. Когда город был захвачен, градоначальник собственноручно удушил 28 повстанцев; остальных обезглавили на следующий день и тела выставили напоказ перед Яффскими воротами. В 1824 году грабежи османского паши Мустафы Злодея подвигли взбунтоваться крестьян. На несколько месяцев Иерусалим обрел независимость, конец которой положил Абдалла, обстрелявший город с Масличной горы. К концу 1820-х годов Иерусалим был «павшим, опустошенным и смиренным». Именно таким он показался отважной английской путешественнице Джудит Монтефиоре, посетившей его вместе с богатым мужем Мозесом. «Ни одной реликвии, — писала она в дневнике, — не осталось от города, бывшего радостью всей земли».

Чета Монтефиоре первой из нового племени богатых, влиятельных и горделивых евреев Европы решилась помочь своим прозябавшим в Иерусалиме сородичам. Супругов ждал пышный прием правителя города, но остановились они в доме некоего марокканца — бывшего работорговца. Свою благотворительную деятельность они начали с восстановления гробницы Рахили близ Вифлеема — третьей по степени важности (после Храма и пещеры праотцев в Хевроне) святыни иудаизма и столь же священного объекта для мусульман. Чета Монтефиоре была бездетной, а молва приписывала гробнице Рахили чудодейственную силу помогать женщинам в зачатии. Иерусалимские евреи встречали Джудит и Мозеса «почти как мессий». Но при этом просили супругов не расточать свои деньги, объясняя, что турки все равно отнимут все у евреев, повысив налоги, как только благотворители уедут.

Мозес Монтефиоре, сын евреев-эмигрантов из Италии, стал в Англии преуспевающим биржевым маклером и крупным финансистом и через брак породнился с Натаном Ротшильдом. Но он не был религиозным человеком. Поездка в Иерусалим изменила всю его жизнь. Молясь всю ночь накануне отъезда, он уехал из Святого города возрожденным иудеем. Для него Иерусалим стал «городом наших праотцев, великим и вожделенным на протяжении многих лет объектом наших помыслов и целью наших странствий». Мозес считал, что совершить паломничество в Иерусалим — долг каждого еврея: «Я смиренно молю Бога моих праотцев сделать меня более справедливым, более благочестивым и более достойным иудеем»[207]. Впоследствии он много раз возвращался в Святой город, умудряясь сочетать жизнь английского джентльмена с жизнью ортодоксального еврея.

Не успели Монтефиоре покинуть Иерусалим, как в город въехал типаж совершенно другого типа — байронический позер. Как и Мозес, он был сефард, рожденный в Италии, но живший в Англии. Тогда они еще ничего не слышали друг о друге. Но обоим предстояло способствовать усилению британского влияния на Ближнем Востоке.

Дизраэли: святость и романтика

«Вы бы только видели меня в костюме греческого пирата! Кроваво-красная рубаха с серебряными запонками размером с шиллинг, огромный платок, кушак, увешанный пистолетами и кинжалами, красная шапка, красные башмаки, синий широкий полосатый жилет и такие же штаны. Ну чистый дьявол!» Так Бенджамин Дизраэли, 26-летний модный романист (автор «Молодого герцога»), неудавшийся биржевой делец, рвущийся в политику, расцвечивал свой Восточный тур. Подобные поездки — новый вариант Гранд-тура XVIII века — предполагали романтическую иронию, осмотр классических древностей, курение кальяна, необузданное распутство, а также посещение Стамбула и Иерусалима.

Дизраэли воспитывался в еврейской семье, но в 13 лет был крещен. Он считал себя, как сам позднее признавался королеве Виктории, «пустой страницей между Ветхим и Новым Заветами». И выглядел сообразно своей роли. Худощавый и бледный, с черными курчавыми волосами, Дизраэли ехал по Иудейским горам «хорошо снаряженный и хорошо вооруженный». Вот он увидел стены Иерусалима:

«Я был ошеломлен, словно громом пораженный. Я увидел действительно прекрасный город. Впереди стояла мечеть, построенная на месте Храма — с красивым садом и сказочными воротами, — и множество куполов и башен, возносящихся к небу. Но я никогда прежде не видел столь дикого, ужасного и пустынного пейзажа, как тот, что окружал эту красоту. И никогда меня ничто не поражало так сильно».

Дизраэли остановился в Армянском монастыре. Обедая на его крыше, он восторгался романтикой иудейской истории, глядя на «утраченную столицу Иеговы». Впрочем, не менее заинтригован он был и историей ислама и не смог устоять перед желанием попасть на Храмовую гору. Побывать там в свое время удалось одному шотландскому врачу, а позднее некой англичанке; оба для этого переодевались и тщательно маскировались. Дизраэли был менее сведущ в тонкостях местной жизни и менее осторожен: «Меня заметила и окружила толпа фанатиков в тюрбанах, и мне удалось вырваться с большим трудом!» Дизраэли воспринимал евреев и арабов как один народ: арабы виделись ему просто «евреями на конях». И он спрашивал христиан: «Где же ваше христианство, если вы не верите в их иудаизм?»

Находясь в Иерусалиме, Дизраэли начал писать исторический роман «Удивительная история об Алрое» — реальном историческом «мессии» XII века, — называя его движение «ярким событием в анналах святого и романтического народа, от коего происходит мой род и мое имя».

Поездка в Иерусалим углубила уникальное гибридное мировоззрение этого аристократа-тори и одновременно экзотического и влиятельного джентльмена-еврея[208], а также убедила его в том, что Британии надлежит сыграть свою роль на Ближнем Востоке, поддержав мечты евреев о возвращении на Сион. В его романе советник Давида Алроя декларирует: «Ты спрашиваешь, чего я хочу. Мой ответ — я хочу, чтобы мой народ существовал. Ты спрашиваешь, чего я хочу. Мой ответ — Иерусалим». В 1851 году политик Дизраэли заявлял, что «возвращение евреев в их землю, которую можно выкупить у османов, — дело столь же справедливое, сколь и реальное».

Дизраэли утверждал, что движение «мессии» Алроя было «плодом его тщеславия». Сам писатель-политик был слишком амбициозен, чтобы рисковать карьерой ради какого-то еврейского вопроса: пока что он хотел стать премьер-министром величайшей империи на земле. Спустя 30 лет, когда он наконец долез «до самой вершины намазанного жиром столба», Дизраэли открыл Британии дорогу в Палестину приобретением Кипра и покупкой Суэцкого канала.

А пока Дизраэли возвращался на родину из своего Восточного тура и сосредоточивался на политической карьере, Иерусалим захватил очередной тиран — албанец, правитель Египта.

36. Албанцы

1830–1840 гг.

Ибрагим Рыжий

В декабре 1831 года египетская армия парадным маршем прошла по Святому городу. «Счастливые и довольные» иерусалимляне праздновали ее приход «иллюминациями, танцами и музыкой на каждой улице. Пять дней веселились все — мусульмане, греки, францисканцы, армяне и даже евреи». Правда, понемногу все они начинали также испытывать тревогу и беспокойство, глядя на египетских солдат в «обтягивающих штанах со страшным огнестрельным оружием и музыкальными инструментами в руках, шедших боевым строем на европейский манер».

Новым властителем Иерусалима стал албанский солдат Мухаммед Али-паша, основавший династию, которая будет править Египтом еще столетие спустя, когда уже возникнет государство Израиль. Ныне забытый, Мухаммед Али 15 лет играл партию первой скрипки в ближневосточной дипломатии и завоевал почти всю территорию Османской империи. Сын торговца табаком, он родился в северной Греции — в том же году, что и Наполеон. Современники и в самом деле считали его восточным Бонапартом: «По характеру эти вожди, одинаково выдающиеся по своему военному гению, были столь же похожи в ненасытном тщеславии и неуемной энергии». Седобородый албанец, которому стукнуло уже 60, одевался очень скромно: белый тюрбан, желтые туфли и сине-зеленый кафтан — и почти не выпускал изо рта двухметровый чубук, сделанный из золота и серебра и усеянный бриллиантами. Его «татарское лицо с высокими скулами» и «странный дикий огонь в темно-серых глазах, ярко сверкавших умом и ученостью» производили на всех собеседников сильное впечатление. А его власть зиждилась на кривом ятагане, с которым он никогда не расставался. Мухаммед Али прибыл в Египет, чтобы командовать своими албанскими войсками в борьбе османов против Наполеона. После изгнания французов он решил воспользоваться вакуумом власти в Египте и вызвал к себе своего способного сына (по некоторым версиям, племянника или приемного сына) Ибрагима. Тот пригласил смешанную мамлюкско-османскую элиту Египта на пышный военный смотр, на котором безжалостно всех перебил. После этого албанцы двинулись на Каир, грабя, убивая и насилуя на своем пути, но тут султан, чтобы прекратить эти бесчинства, назначил Мухаммеда Али египетским вали (наместником). Новый правитель спал по четыре часа и, по собственному признанию, лишь в 45 лет научился читать. Зато каждый вечер его любимая наложница читала ему Монтескье или Макиавелли, а сам жестокий реформатор начал создавать европейскую армию численностью в 90 тыс. человек и флот.

Поначалу османский султан Махмуд II охотно эксплуатировал новую силу. Оказавшись в затруднительном положении, когда Мекку захватили ваххабиты — «пуритане ислама» во главе с семейством Саудитов[209], он обратился за помощью именно к Мухаммеду Али-паше. Албанец должным образом справился с задачей: отвоевав Мекку, он отослал в Стамбул голову Абдаллы аль-Сауда. Али-паша отправил свои войска на помощь султану и в 1824 году, когда против османов восстали греки. Албанцы сурово подавили греческое восстание, но это так встревожило европейские державы, что в 1827-м британцы, французы и русские совместными усилиями разгромили флот Али-паши в сражении при Наварине и поддержали провозглашение греческой независимости. Но это ненадолго остановило албанца: подстрекаемый уже известным нам путешественником, а теперь министром иностранных дел Франции виконтом де Шатобрианом, он жаждал создать собственную империю.

В конце 1831 года Мухаммед Али завоевал земли современного Израиля, Сирии и большую часть Турции, разгромив все войска, которые бросал против него султан. Скоро его армия оказалась в опасной близости от Стамбула. В конечном итоге султан признал Али-пашу правителем Египта, Аравии и Крита, а Ибрагима-пашу — губернатором Великой Сирии. Вся эта огромная территория отныне принадлежала албанцам. «Я завоевал эту страну мечом, — заявлял Мухаммед Али, — и мечом удержу ее в повиновении». Но истинным его мечом был его полководец — Ибрагим-паша, еще в детстве получивший командование над своей первой армией и тогда же выигравший первые сражения. Именно Ибрагим разгромил Саудитов, опустошил Грецию, завоевал Иерусалим и Дамаск и победоносным маршем дошел почти до ворот Стамбула.

Весной 1834 года Ибрагим устроил свою ставку в комплексе гробницы Давида на Сионе. Шокируя мусульман тем, что восседал на европейском троне-кресле (который он предпочитал традиционному османскому дивану с подушками), и открыто попивая вино, он занялся реформированием иерусалимской жизни. Он ослабил давление на христиан и иудеев, обещав им равенство перед законом, и упразднил все пошлины и взносы, которые должны были платить посетители Гроба Господня. Отныне всем позволялось носить мусульманские одежды, ездить по улицам города верхом и — впервые за все века — не платить джизью[210]. Однако тюркоговорящие албанцы, у которых теперь была власть, пуще всего презирали арабов: отец Ибрагима называл их «дикими зверями». 25 апреля Ибрагим встретился с лидерами Иерусалима и Наблуса на Храмовой горе и повелел им призвать на воинскую службу 200 иерусалимлян. «Я хочу, чтобы этот приказ был исполнен незамедлительно», — заявил Ибрагим. Но Иерусалим отказался повиноваться. «Лучше умереть, чем отдать детей наших в вечное рабство», — ответили его жители.

3 мая Албанец присутствовал на православной Пасхе: 17 тыс. христианских паломников наводнили город, и так уже готовый взбунтоваться. В ночь Великой субботы толпы верующих заполонили церковь Гроба Господня в ожидании схождения Благодатного огня. Присутствовал там и английский путешественник Роберт Керзон, оставивший яркое описание событий: «Поведение паломников было откровенно вызывающим. В какой-то момент они стали бегать вокруг Гроба Господня, а некоторые, почти целиком оголившись, устроили пляски с безумными жестами и пронзительными криками, словно одержимые».

На следующее утро Ибрагим вошел в храм, чтобы самому увидеть Огонь. Но толпа была столь тесная, что его стражникам пришлось прокладывать путь «прикладами своих мушкетов и плетями». Между тем три монаха заиграли на «сумасшедших скрипках», а женщины начали завывать «особенно визгливо и надрывно».

Ибрагим: святой огонь, святая смерть

Ибрагим сидел и ждал. Воцарилась полная темнота. Греческий патриарх в «величественной процессии» вступил в часовню Гроба. Толпа ожидала божественной искры. Керзон заметил всполох, а затем засияло само чудесное пламя, которое тут же передали паломнику, «заплатившему больше всех за подобную честь». За Огонь разгорелась «ожесточенная битва». Паломники падали на пол в экстатических обмороках. Церковь наполнил ослепляющий дым. Трое паломников разбились насмерть, упав с верхних галерей. Ибрагим попытался выйти из церкви, но не смог сделать ни шагу. Его стражники старались проложить дорогу правителю. Толпа пришла в хаотичное движение. Пробираясь к «месту, где стояла Богородица во время распятия», Керзон почувствовал, что пол под его ногами странно мягкий. «Оказалось, я топтал груду человеческих тел. Все были мертвы. Многие из них почернели от удушья, другие все в крови, покрыты мозгами и собственными внутренностями, раздавленными толпой. Солдаты штыками закололи нескольких несчастных, лежавших в обмороке. Стены были забрызганы кровью и мозгом людей, зарубленных, как скот».

Бешеная давка превратилась в «отчаянную и жестокую» борьбу за выживание — Керзон видел, как вокруг него умирают люди. Сам Ибрагим чудом спасся, не один раз упав без чувств, пока его телохранители вытаскивали мечи и прорубали ему путь в стене человеческой плоти.

Камень помазания покрывали груды тел. Ибрагим стоял во внутреннем дворе, «приказывая своим людям выносить трупы и вытаскивать тех, в ком еще можно было определить признаки жизни». В той трагической давке погибло четыре тысячи паломников. Когда Керзон выбрался наружу, многие тела в тесноте храма «продолжали стоять, хотя были уже вполне мертвы».

Ибрагим: крестьяне бунтуют

Пока весть об этой трагедии распространялась по потрясенному христианскому миру, кланы Иерусалима, Наблуса и Хеврона подняли мятеж. 8 мая 10 тыс. вооруженных феллахов (крестьян) напали на Иерусалим, но были отбиты войсками Ибрагима. События 19 мая напомнили историю взятия Иерусалима Давидом: крестьяне селения Силоам, лежавшего напротив Города Давида, на другой стороне долины, показали повстанцам тайный туннель, по которому те пробрались в город и взломали Мусорные ворота в южной стене. Феллахи начали мародерствовать на городских базарах. Воины Ибрагима атаковали их, но… только за тем, чтобы самим присоединиться к грабежам. Бимбаши, командующий гарнизоном, арестовал глав иерусалимских семейств Хусейни и Халиди. Но на улицах города уже буйствовали 20 тыс. крестьян. Они осадили Башню Давида. Двое молодых американских миссионеров — Уильям Томсон и его беременная жена Элиза — спрятались в своем жилище. Затем Уильям отправился за помощью в Яффо, а Элиза заперлась у себя в комнате, посреди «рева орудий, рушащихся стен, пронзительных криков соседей, ужаса слуг и ожидания резни». У нее родился мальчик, но когда Уильям вернулся в Иерусалим, он застал свою жену умирающей. Вскоре он покинул «эту разрушающуюся страну».

Ибрагим, отступив сначала в Яффо, теперь пробивался к Иерусалиму по горным тропам. В пути он потерял 500 воинов. Встав лагерем на горе Сион, 27 мая Ибрагим пошел в наступление, перебив три сотни повстанцев, но затем попал в засаду у Султанского пруда и был вынужден вновь укрыться в гробнице Давида. Мятежники бушевали на улицах. Их возглавили люди из кланов Хусейнидов и Абу-Гош. Ибрагим призвал на помощь отца.

Али-паша, «прекрасно выглядевший старик», царственно гарцующий на «красивом коне, естественный, величавый, полностью соответствующий представлению о великом человеке», отплыл в Яффо с 15-тысячным подкреплением. Албанцы сокрушили мятежников и отвоевали Святой город. Иерусалимские Хусейниды были высланы в Египет. Повстанцы пытались взбунтоваться вновь, но Ибрагим Рыжий учинил настоящую бойню у Наблуса, разграбил Хеврон, опустошил всю округу, обезглавил всех пленников и установил в Иерусалиме царство террора. Вернувшись в город, он назначил губернатором Джабера Абу-Гоша, браконьера-охотника, и повелел обезглавливать на месте всякого, у кого находили оружие. Стены украсились отрубленными головами, а в новой тюрьме Кишлех у Яффских ворот (которой впоследствии пользовались и османы, и британцы, и израильтяне) заживо гнили обреченные пленники.

Албанцы показали себя энергичными реформаторами. Но для завоевания всей Османской империи им нужна была помощь Европы. Ибрагим разрешил малым общинам города отстроить свои разрушенные дома: францисканцы восстановили монастырь Спасителя; евреи-сефарды начали перестраивать синагогу Бен-Заккая — одну из четырех в Еврейском квартале; ашкеназы возвратились в синагогу Хурва, разрушенную в 1720 году. И хотя Еврейский квартал в те дни ужасал своей нищетой, там начали селиться евреи из Российской империи.

В 1839 году Ибрагим попытался захватить Стамбул. Но если албанцев поддерживал французский король Луи-Филипп, то Британия опасалась усиления французского и российского влияния в случае падения османов. В поддержке Запада нуждались и султан, и его враг Ибрагим. Чтобы получить ее, юный султан Абдул-Меджид издал фирман (рескрипт), обещавший религиозным меньшинствам равенство в правах с мусульманским населением, а Ибрагим, в свою очередь, предложил европейцам открыть в Иерусалиме консульства и — впервые со времен крестовых походов — разрешил звонить в колокола!

В 1839 году в Иерусалим прибыл первый британский вице-консул Уильям Тёрнер Младший: не только для того, чтобы представлять здесь Британию — новую европейскую сверхдержаву, — но также ради обращения иудеев в христианство и приближения Второго пришествия.

37. Евангельские проповедники

1840–1855 гг.

Пальмерстон и Шафтсбери: империалист и евангелист

Дипломатическую политику, связанную с Иерусалимом, осуществлял лорд Пальмерстон, министр иностранных дел, а евангельская миссия стала делом его зятя — графа Шафтсбери. Пальмерстон не был ни викторианским формалистом, ни приверженцем какой-либо из евангельских церквей. Нераскаявшийся денди эпохи Регентства, он за свои любовные похождения получил прозвище «лорд Купидон» (что с явным удовольствием зафиксировал в дневнике). Шафтсбери совершенно справедливо шутил, что Пальмерстон «не отличил бы Моисея от сэра Сиднея Смита». Интерес Пальмерстона к евреям был исключительно прагматический: французы пытались усилить свое влияние в регионе, поддерживая католиков, русские — защищая православие, а вот протестантов — и уж тем более англикан — в Иерусалиме было не так уж много. Следовательно, Пальмерстон намеревался поставить на место французов и русских и усилить британское влияние, защитив евреев. Другая половина дела — обращение иудеев в христианство — была предоставлена миссионерскому рвению его зятя.

39-летний Шафтсбери с его вьющейся шевелюрой и эффектными усами воплощал собой новую викторианскую Британию. Добросердечный аристократ, озабоченный улучшением жизни рабочих, детей и душевнобольных, он был также глубоко набожным человеком, веровавшим, что Библия есть «слово Божье от первого слога до последнего». Шафтсбери был убежден, что активное христианство обеспечит нравственное возрождение мира и усовершенствование человечества. В Британии мистика милленаризма долгое время была затенена рационализмом Просвещения, но его идеи продолжали жить в среде религиозных нонконформистов. И теперь они вновь стали актуальны: Французская революция с ее гильотиной и Промышленная революция с ее растущими толпами рабочих способствовали формированию в Британии нового среднего класса, который находил в набожности и респектабельности противоядие от неистового материализма викторианского процветания.

Основанное в 1808 году лондонское Общество распространения христианства среди евреев, более известное как Еврейское общество, ныне процветало — отчасти благодаря Шафтсбери. «Вся молодежь словно помешалась на религии», — бурчал еще один пожилой бонвиван эпохи Регентства лорд Мельбурн — премьер-министр при восшествии на престол королевы Виктории в 1837 году. Убежденные в том, что вечное спасение можно обрести через личное постижение Иисуса и Его Благой вести (Евангелия), эти евангельские христиане ожидали Второго пришествия с верой, напоминающей одержимость. Шафтсбери, как и английские пуритане два века тому назад, верил, что возвращение на Сион и обращение иудеев будет способствовать созданию англо-израильского Иерусалима и скорейшему наступлению Царства Небесного. Для Пальмерстона Шафтсбери подготовил меморандум, главная идея которого заключалась в том, что «нет страны без народа, и Бог в Своей мудрости и милости направляет нас к народу без страны»[211].

«Частью ваших обязанностей, — инструктировал Пальмерстон иерусалимского вице-консула Тёрнера Младшего, — будет обеспечение защиты евреев в целом». Одновременно послу при Оттоманской Порте Пальмерстон приказывал «настоятельно рекомендовать [султану] поощрять желание евреев Европы вернуться в Палестину». В сентябре 1839 года Тёрнер Младший основал иерусалимский филиал лондонского Еврейского общества. Шафтсбери ликовал. В дневнике он записал: «Древний город народа Божьего скоро снова займет свое место среди столиц мировых держав. Я всегда буду помнить, что Господь осенил меня принять план в Его честь, дал мне силы и влияние, чтобы достигнуть наши с Пальмерстоном общие цели, и послал мне человека, способного возродить Иерусалим в его былой славе». На печатке Шафтсбери была выгравирована надпись: «Молюсь за Иерусалим».

Еще один ревностный викторианец, одержимый иерусалимской идеей, сэр Мозес Монтефиоре, о котором мы уже упоминали, включил в собственный герб изображения символов Иерусалима — небольшие холмы, кедровое дерево и лев. Этот герб он поместил на карете, перстне-печатке и даже украсил им собственную кровать. А в июне 1839 года он с женой Джудит, вооруженный пистолетами для защиты денег, которые чета собрала у жертвователей в Лондоне, вновь приехал в Иерусалим.

В Святом городе свирепствовала чума, и чета Монтефиоре расположилась лагерем на Масличной горе. За время пребывания там Мозес принял свыше 300 посетителей. Когда эпидемия пошла на спад, Монтефиоре въехал в город на белом коне, одолженном ему губернатором, и продолжил принимать петиции и раздавать подаяния нищенствующим евреям. Приезду Мозеса с женой радовались приверженцы всех трех религий в Иерусалиме. Но когда супруги осматривали святые места в Хевроне, на них напала мусульманская чернь. Они едва спаслись — и то лишь благодаря вмешательству османских солдат. Но и этот случай не обескуражил Монтефиоре. Покидая Иерусалим, этот возрожденный иудей и убежденный империалист испытывал похожий, хотя, конечно, несколько иной мессианский пыл, чем Шафтсбери: «О Иерусалим, — записал он в дневнике, — да будет этот город восстановлен уже при нашей жизни. Аминь».

Шафтсбери и Монтефиоре верили в божественную миссию Британской империи и возвращение евреев на Сион. Чаяния евангельских христиан и обновленная энергия грез иудеев об Иерусалиме слились воедино, став одной из главных идей, владевших умами викторианцев. И случилось так, что художник Дэвид Робертс вернулся в 1840 году из Палестины как нельзя вовремя, чтобы представить публике свои ставшие невероятно популярными яркие романтические образы восточного Иерусалима, готового к восприятию британской цивилизации и еврейской реставрации. Евреи остро нуждались в защите со стороны Британии, поскольку противоречивые обещания терпимости, которые давали им то султан, то албанцы, спровоцировали совершенно неожиданные и кровавые события.

Джеймс Финн: консул евангельской веры

В марте 1840 года семеро евреев Дамаска были обвинены в убийстве некоего христианского монаха и его слуги-мусульманина, совершенном ими якобы для того, чтобы использовать кровь убитых в ритуальном жертвоприношении на Песах. Сценарий обвинения был выдержан в духе печально известного «кровавого навета», впервые сформулированного в Оксфорде еще во времена Второго крестового похода в XII веке. В ходе следствия были арестованы и подвергнуты пыткам более 60 детей с целью заставить их матерей показать «тайное место крови».

Только что вернувшийся в Лондон Мозес Монтефиоре при поддержке Ротшильдов начал кампанию по спасению дамасских евреев от преследований, столь напоминавших средневековые гонения. Объединив усилия с французским адвокатом Адольфом Кремье, Монтефиоре помчался в Александрию, где ходатайствовал перед Мухаммедом Али-пашой об освобождении заключенных. Но не прошло и нескольких недель, как на Родосе было заведено новое дело о «кровавом навете». Монтефиоре отплыл из Александрии в Стамбул, где получил аудиенцию у султана. Мозесу удалось убедить правителя издать декрет, категорически отрицавший истинность «кровавого навета». Это был звездный час в жизни Монтефиоре: успехом он был обязан как своей национальности, так и собственному искусству дипломатии, зачастую весьма прямолинейной, зато не менее весомой, чем имперская. Хорошо было в то время быть англичанином на Ближнем Востоке.

И султан, и албанцы неистово боролись за британское расположение — под вопросом было само существование Османской империи. Иерусалим оставался под контролем Ибрагима-паши Рыжего, владыки большей части Ближнего Востока. И в то время как Франция поддерживала албанцев, Британия пыталась утолить свои аппетиты, сохраняя Османскую империю. Она предложила Ибрагиму Палестину и Египет при условии, что он уйдет из Сирии. Предложение было хорошим, но отказаться от главного приза своей завоевательной политики — Стамбула — Ибрагим не мог. Он ответил Британии отказом. В ответ Пальмерстон создал англо-австрийско-османскую коалицию и направил в регион эскадру под началом командора Чарльза Нейпира. Сверкающие пушки современных военных кораблей вынудили Ибрагима склонить голову перед британской мощью.

Ибрагим Рыжий открыл Иерусалим для европейцев, но теперь — в обмен за право наследственного владения Египтом — он покинул Сирию и Святой город[212]. Французы, униженные триумфом Пальмерстона, заговорили о «свободном христианском Иерусалиме» — первое предложение интернационализации Сиона под международным контролем. Но 20 октября 1840 года в Иерусалим вновь вторглись войска султана. Треть города в черте стен тогда была в это время пустошью, заросшей кактусом опунция, и проживало в нем всего 13 тыс. человек. Но 5 тыс. из них составляли уже евреи: их численность выросла за счет иммигрантов из России и беженцев, пострадавших от землетрясения в Сафеде (Цфате) в Галилее.

Когда Пальмерстону пришлось уступить кресло министра иностранных дел лорду Абердину, тот велел вице-консулу в Иерусалиме свернуть евангелистские проекты обращения евреев. Но Тёрнер Младший не изменил прежней политики. А когда Пальмерстон вновь сделался главой министерства, он приказал иерусалимскому консулу «взять под британскую протекцию всех русских евреев», которые обратятся к нему с подобным прошением.

Между тем Шафтсбери убедил нового премьер-министра Роберта Пиля поддержать создание англиканской епархии и строительство церкви в Иерусалиме. В 1841 году Пруссия (король которой предлагал создать интернациональный христианский Иерусалим) и Британия по взаимному согласию назначили первого протестантского епископа Святого города. Им стал обращенный еврей Михаэль Соломон Александер. Английские миссионеры, действовавшие все более активно, построили целый англиканский комплекс с церковью, которой управляло Еврейское общество, и британское консульство у Яффских ворот, напротив Башни Давида; таким образом, в Иерусалиме возник островок викторианской готики и евангельского миссионерства. Однако англиканская церковь Христа была — и остается — уникальной в протестантском мире: на ней нет креста — только семисвечник-менора. Все надписи в храме сделаны по-еврейски, даже Господня молитва. Это была протестантская церковь, разработанная специально для евреев. В 1841 году во время церемонии открытия первой англиканской церкви в присутствии консула были крещены трое иудеев.

Положение евреев в Иерусалиме все еще оставалось жалким. «Посреди наготы и безжизненности древнего Иерусалима иммигранты-евреи похожи на мух, нашедших наконец прибежище в пустом черепе», — писал американский писатель Герман Мелвилл («Дневник путешествия в Европу и Левант»). Разбухшая еврейская община жила в почти театральной нищете, без всякой медицинской помощи. Правда, ее члены могли бесплатно посещать врачей, предоставленных лондонским Еврейским обществом. Это даже побуждало некоторых обращаться в христианство.

Иерусалим из отсталого разоренного поселения, управляемого захудалым пашой с убогим безвкусным сералем, быстро превращался в город с сановниками, сверкавшими золотом и драгоценностями. С XIII века в нем не было латинского патриарха, а православный патриарх уже долгое время жил в Стамбуле. Но теперь французы и русские поддерживали возвращение предстоятелей в Иерусалим. В городе находилось уже семь европейских консулов — напыщенных чиновников, которые олицетворяли имперские амбиции своих государств и всячески демонстрировали собственную высокомерную претенциозность. В сопровождении высоченных телохранителей-кавасов в ярко-алой униформе, с саблями и тяжелыми золотыми жезлами, которыми те ударяли о брусчатку, расчищая путь, консулы торжественно расхаживали по городу, пользуясь любым поводом, чтобы навязать свою волю слабеющим османским властям. Турецкие солдаты должны были вытягиваться в струнку даже в присутствии детей консулов. Притязания же консулов Австрии и Сардинии были особенно настойчивы, поскольку их монархи считали себя номинальными королями Иерусалимскими. Однако никто из них не мог сравниться по заносчивости и мелочности с британскими и французскими консулами.

В 1845 году Тёрнера Младшего сменил Джеймс Финн. Почти 20 лет он был столь же могуществен, как османские губернаторы, хотя этот самодовольный лицемер, вмешивавшийся во всё и вся, раздражал не только английских лордов и османских пашей, но и прочих иностранных дипломатов. Пренебрегавший распоряжениями из Лондона, он предлагал британскую протекцию евреям из России и при этом не прекращал попыток обратить их в христианство. Когда османы разрешили иностранцам покупать землю, Финн приобрел сначала участок на холме Тальбийе и устроил там ферму, а позднее купил надел в винограднике Авраама (на средства некоей мисс Кук из Челтнема плюс денежная помощь нескольких набожных английских леди из числа евангельских христианок) — и все это с целью обратить как можно больше иудеев, проповедуя им радости честного труда.

Финн считал себя имперским проконсулом (губернатором колонии), благочестивым миссионером и магнатом в одном лице, без зазрения совести скупая земли и дома за подозрительно крупные денежные суммы. Он и его жена — также фанатичная евангельская христианка — научились бегло говорить на иврите и широко распространенном ладино. С одной стороны, они ревностно защищали евреев, жестоко притесняемых в Иерусалиме; с другой — бесцеремонное миссионерство Финна провоцировало подчас яростный отпор иудеев. Так, он вызвал волну возмущения, крестив, против воли родителей, мальчика по имени Мендель Дигнесс: «иудеи взобрались на террасу дома и чинили великие беспорядки». Финн называл раввинов фанатиками, но далеко в Британии влиятельный Монтефиоре, прослышавший, что евреев обижают, в пику Еврейскому обществу отправил в Иерусалим врача-еврея и все необходимое для устройства аптеки. Общество тем временем открыло больницу на краю Еврейского квартала.

В 1847 году арабский мальчик-христианин подрался с подростком-евреем. Подросток, обороняясь, бросил в обидчика камень, до крови поцарапав тому ногу. Греки — традиционно наиболее антисемитская община в городе, — поддержанные мусульманским муфтием и кади, обвинили иудеев в том, что они таким образом пытались добыть христианской крови, чтобы добавить в мацу к Песаху. «Кровавый навет» грозил захлестнуть Иерусалим, но сработала охранная грамота султана, пожалованная Монтефиоре после дамасского инцидента.

Между тем консулы сплотились вокруг, пожалуй, самого одиозного дипломата в американской истории. «Сомневаюсь, — замечал побывавший в Иерусалиме английский писатель Уильям Теккерей, автор романа „Ярмарка тщеславия“, — чтобы какое-нибудь другое правительство могло принять или назначить подобного чудака в качестве посла».

Уордер Крессон, американский консул: святой чужак из Америки

4 октября 1844 года в Иерусалим прибыл Уордер Крессон — американский генеральный консул в Сирии и Иерусалиме, чье назначение на эту должность определила его собственная уверенность в том, что Второе пришествие состоится в 1847 году. В надменности и высокомерии Крессон превзошел всех консулов Святого города: он скакал галопом по Иерусалиму в «облаке пыли» и в окружении «небольшой американской армии», под стать «войску рыцарей и паладинов» из романа Вальтера Скотта — отряду «вооруженных и сверкающих всадников под предводительством араба в сопровождении двух янычар с серебряными пиками, блестящими на солнце».

В беседе с пашой Крессон объяснил, что приехал в Иерусалим в преддверии апокалипсиса ради возвращения сюда евреев. Филадельфийский землевладелец, сын богатых квакеров, Крессон 20 лет метался от одного апокалиптического культа к другому. А затем, написав свой первый манифест «Иерусалим — центр и радость всего мира», бросив жену и шестерых детей, Крессон убедил госсекретаря Джона Кэлхуна назначить его консулом в Святой город. «Я оставляю позади все, что мне так дорого: жену, шестерых любимых детей, цветущее хозяйство, удобную жизнь — и отправляюсь в путь в поисках истины», — записал он перед отъездом в дневнике. Правда, вскоре дипломаты проинформировали американского президента Джона Тайлера, что его новый иерусалимский консул — «религиозный маньяк и сумасшедший», но Крессон в то время находился уже в Иерусалиме. К тому же в своих апокалиптических ожиданиях он был не одинок, являя собой типичного американца той эпохи.

Американская конституция совершенно секулярна: она последовательно и осторожно избегает упоминания Христа и отделяет государство от религии, однако на Большой государственной печати «отцы-основатели» Томас Джефферсон и Бенджамин Франклин изобразили Сыновей Израиля, несомых облаком и огнем в Землю обетованную. Крессон являл собой живой пример того, как эти облако и огонь влекут многих американцев в Иерусалим.

Разделение Церкви и государства обеспечило полную свободу американской конфессиональной самоидентификации, явив миру множество самых удивительных религиозных общин и «пророков». Первые американцы, унаследовавшие сионистский пыл английских пуритан, переживали «Великое пробуждение» религиозной радости. «Второе пробуждение» первой половины XIX века питалось евангельской энергией фронтира (освоения Дикого Запада). В 1776 году регулярно посещали церковь лишь около 10 процентов американцев. К 1815 году на богослужениях присутствовали уже около четверти жителей США, а в 1914 году — половина. Их страстный пуританский милленаризм по своему характеру был чисто американским — бьющим через край, буйным, неотесанным. В основе его лежала вера в то, что человек может спасти себя и ускорить Второе пришествие Христа праведным поведением и искренней религиозной радостью в сердце своем. Америка и сама была миссией, принявшей облик народа и государства, благословенных Богом, — точно так же Шафтсбери и английские евангельские христиане представляли себе англичан и Британскую империю.

В маленьких деревянных церквушках в захолустных шахтерских городишках, на фермах в бескрайних прериях и в залитых светом промышленных городах проповедники новой Обетованной земли — Америки — возглашали древние библейские откровения. «Ни в одной другой стране, — писал Эдвард Робинсон, евангелист и ученый, основатель научной библейской археологии в Иерусалиме, — Священное Писание не знают лучше, чем здесь». Первые американские миссионеры верили, что коренные народы континента и есть «потерянные колена Израиля», и считали, что все христиане должны свершить акт праведности в отношении Иерусалима, помогая возвращению и возрождению евреев. «Я действительно хочу, чтобы евреи вернулись в Иудею независимой нацией», — писал второй президент США Джон Адамс. В 1819 году два молодых миссионера Бостона стали готовиться воплотить эту идею в жизнь: «Все взгляды устремлены на Иерусалим, — проповедовал Леви Парсонс, — этот истинный центр мира». Паства рыдала, когда Плиний Фиск провозглашал: «Мой дух несет меня в Иерусалим». Оба действительно отправились на Восток, но нашли там лишь безвременную смерть. Однако это не лишило мужества и не отвратило от подобных помыслов других — тех, кто, подобно Уильяму Томсону, тому самому американскому миссионеру, чья жена умерла во время восстания 1834 года, считал Иерусалим «общей собственностью всего христианского мира».

Консул Крессон купался в волнах этого буйного расцвета пророчеств: он побывал членом общин шейкеров, миллеритов[213], мормонов и кэмпбеллитов, пока один местный раввин в Пенсильвании не убедил его, что «спасение — от иудеев», чье возвращение в Землю обетованную увенчается Вторым пришествием. Одной из первых в Иерусалим прибыла Гарриет Ливермор. Дочь и внучка конгрессмена из Новой Англии, она отправилась в свое путешествие на Восток в 1837 году после нескольких лет миссионерства среди индейцев сиу и шайенов, которых Гарриет убеждала в том, что они — «потерянные колена Израилевы» и должны возвратиться вместе с ней на Сион. Она сняла комнаты на горе Сион для подготовки своей общины «странников-пилигримов» к апокалипсису, который она ожидала в 1847 году. Но апокалипсис не наступил, и остаток жизни Гарриет провела, прося милостыню на иерусалимских улицах. В то же самое время пророк нового откровения Святых последних дней — секты мормонов — Джозеф Смит послал в Иерусалим одного из своих «апостолов»: тот соорудил на Масличной горе святилище для подготовки к «восстановлению Израиля со столицей в Иерусалиме».

Когда Крессон стал американским консулом, число американских евангелистов, посещающих Иерусалим в ходе подготовки к Судному дню, заметно возросло. Американское правительство в конечном итоге отстранило его от исполнения консульских обязанностей, но он еще несколько лет продолжал демонстративно выдавать протекционные визы евреям, а затем и сам перешел в иудаизм, приняв имя Михаэль Боаз Исраэль. Последнее переполнило чашу терпения его давно покинутой жены, и она возбудила против Крессона иск, требуя признать его душевнобольным и ссылаясь на то, что он «размахивает перед ней револьвером», еще она уверяла, что Крессон проповедует на улицах исключительно с целью наживы, и упомянула его финансовую несостоятельность, религиозные метания, проекты по восстановлению иудейского Храма, а также некоторые сексуальные девиации. Крессон отплыл из Иерусалима в Филадельфию для психиатрического освидетельствования — и все это стало громким делом, поскольку миссис Крессон оспаривала конституционное право американского гражданина верить в то, во что ему заблагорассудится, то есть посягала на основы джефферсоновской свободы.

Суд признал Крессона душевнобольным, но тот подал апелляцию и добился пересмотра судебного дела. Миссис Крессон вынуждена была «отречься либо от Спасителя, либо от своего мужа», а перед ее бывшим супругом встал выбор отречься «либо от Единого Бога, либо от своей жены». Жена проиграла второй процесс, подтвердивший свободу вероисповедания американцев, и Крессон вернулся в Иерусалим. Он создал под городом образцовую еврейскую ферму, погрузился в изучение Торы, развелся, наконец, с женой и женился на еврейке; и все это время он писал книгу «Ключ Давидов». Местные иудеи почитали его «американским святым гостем», а когда он умер, похоронили его на еврейском кладбище на Масличной горе.

Иерусалим был настолько переполнен ожидавшими апокалипсиса американцами, что Американский психиатрический журнал уподобил их истерию калифорнийской золотой лихорадке. Приехавшего в город Германа Мелвилла впечатлила и оттолкнула «заразная болезнь» американского милленаризма — «эта нелепая евреемания», как он назвал ее, «наполовину печальное шарлатанство, наполовину фарс». «Как мне следует действовать, когда в этот город стекаются все сумасшедшие или разочарованные граждане Соединенных Штатов? — вопрошал своего госсекретаря американский консул в Бейруте. — Некоторые из недавно прибывших в Иерусалим носятся со странными идеями, будто уже в этом году явится наш Спаситель». Впрочем, тот же Мелвилл отлично понимал, что этим надеждам не суждено сбыться: «Никакая иная местность, кроме Палестины, в особенности Иерусалим, не в состоянии так быстро рассеять романтические ожидания путешественника. В некоторых людях разочарование таково, что у людей просто болит сердце».

Иерусалим играл исключительную роль в представлении американских и английских протестантов о Втором пришествии. И все же их пыл и рвение не шли ни в какое сравнение с иерусалимской идеей, занимавшей умы русских. В конце 1840-х годов амбиции российского императора простирались уже до того, чтобы сделать Святой город, выражаясь словами Уильяма Теккерея, «центром прошлой и будущей истории мира» — даже ценой европейской войны.

«Жандарм европы» и перестрелка в Гробе Господнем: русский бог в Иерусалиме

В Великую пятницу 10 апреля 1846 года османский губернатор и его солдаты были настороже: в тот год православная и католическая Пасхи совпали. Монахи еще даже не зажигали лампад в церкви Гроба Господня: они тайком проносили туда пистолеты и кинжалы, пряча их за столпами и под облачениями. Кто будет первым проводить свою службу? Греки успели возложить пелену на престол Голгофы. Католики чуть-чуть опоздали. И не преминули оспорить действия греков: разве султан наделил их такими правами? Те возразили католикам: где же ваш султанский фирман, дающий право молиться первыми? Ситуация накалялась, спорщики готовы были уже взяться за спрятанное под ризами оружие. Наконец две стороны схлестнулись, и богослужебная утварь мигом пошла в ход: присутствующие до тех пор размахивали распятиями, подсвечниками и лампадами, пока не блеснула холодом острая сталь и не раздались выстрелы. Когда османские солдаты ворвались в церковь, чтобы прекратить побоище, вокруг Гроба Господня уже лежало 40 мертвых тел.

Этот случай вызвал резонанс во всем мире, но прежде всего в Санкт-Петербурге и Париже: воинственность драчунов-монахов отражала не только религиозную распрю, но и настроения империй, стоявших за каждой из конфессий. С появлением железных дорог и пароходов путешествие в Иерусалим из всех уголков Европы заметно облегчилось. Особенно удобно стало добираться в Святую землю морем из Одессы в Яффо. И большинство из 20 тыс. ежегодных паломников теперь составляли русские. Один французский монах подметил, что в обычный год из 4 тыс. христианских пилигримов, приезжавших на Рождество, только четверо были католики, а остальные — православные из России. Это русское преобладание определялось искренней религиозностью всех сословий российского общества — от крестьян из маленьких, отдаленных сибирских деревень до высшей знати и самого императора Николая I. Веру в миссию России по защите мирового православия разделяли и те, и другие.

После падения в 1453 году Константинополя великие князья Московские стали рассматривать себя как наследников византийских императоров, а Москву — как Третий Рим («вторым» Римом считался Константинополь). Князья переняли византийский герб, двуглавого орла, и титул цезаря — царя. Борьбу с мусульманскими крымскими ханами, а затем и османской Турцией русские цари манифестировали как священную защиту православия и православных земель. Православие в России, распространяемое по необъятным просторам страны как официальными структурами Церкви, так и монахами-отшельниками, получило неповторимый, чисто русский характер. Особое отношение сложилось у русских к Иерусалиму. Едва ли не каждый русский верил, что паломничество в Иерусалим, хотя бы символическое, — важная часть подготовки к смерти и спасению в вечности. В России был даже построен свой собственный Иерусалим[214].

Николай I воспринял эту традицию: он был истинным внуком Екатерины Великой и наследником Петра I, которые не раз объявляли себя защитниками православия и святых мест. А в сознании русского простонародья эти понятия сливались; после неожиданной кончины в 1825 году старшего брата Николая, Александра I, в народе распространилось поверье — современная версия легенды о Последнем императоре, — будто он удалился в Иерусалим как простой отшельник.

Император Николай I, крайний консерватор, убежденный антисемит, имевший глубоко мещанские вкусы во всех вопросах искусства (и назначивший себя при этом персональным цензором Пушкина), считал себя ответственным только перед тем, кого он называл «русским Богом» и кто, по его мнению, «лично вверил ему Россию». Солдафон, гордившийся тем, что спит на простой солдатской койке, укрываясь шинелью, он пытался править Россией методами военной муштры.

В юности рослый голубоглазый Николай настолько поразил английское общество, что одна леди назвала его «дьявольски красивым, самым красивым мужчиной в Европе». Но к 1840-м годам его волосы поредели, он нарастил брюшко, нависавшее над плотно облегающими офицерскими лосинами. После 30 лет счастливого брака, приправленного случайными интрижками, он завел постоянную любовницу в лице одной из фрейлин. Но при всей своей необъятной власти он боялся бессилия — как личного, так и политического.

Годами царь продуманно пускал в ход личное обаяние, чтобы склонить Британию к разделу Османской империи, которую он уподоблял «больному человеку Европы». Николай надеялся освободить православные провинции Балкан и взять под свой контроль Иерусалим. Но теперь его чары уже не действовали на англичан. Четверть века неограниченного самодержавного правления взрастили в царе бесчувственность и нетерпеливость: «Не думаю, что он особенно умен, — писала проницательная английская королева Виктория. — И его ум — это нецивилизованный ум».

В Иерусалиме улицы сверкали золотыми галунами и эполетами мундиров российских князей и генералов, хотя овчинных тулупов и рубах русских крестьян на них все же было гораздо больше. Николай не только поощрял паломничество в Святой город, но и, не желая отставать от других европейцев, отправил туда духовную миссию. Британский консул предупреждал Лондон о том, что «русские могут за одну пасхальную ночь вооружить 10 тыс. паломников в черте иерусалимских стен» и захватить город. Между тем французы поддерживали собственную миссию с целью защиты католиков. «Иерусалим теперь, — докладывал консул Финн в 1844 году, — представляет главный фокус интересов Франции и России».

Гоголь: иерусалимский синдром

Не все русские паломники были солдатами или крестьянами, и не все они находили в Иерусалиме успокоение, которого искали. 23 февраля 1848 года в Святой город въехал русский паломник: типичный в своем религиозном рвении и совершенно уникальный в своей гениальности. Писатель Николай Гоголь, прославившийся пьесой «Ревизор» и поэмой «Мертвые души», прибыл в Иерусалим на осле в поисках «духовного хлеба», душевного умиротворения и божественного вдохновения. Он задумывал «Мертвые души» как трилогию, но вторая часть давалась ему с трудом. Бог явно препятствовал его литературному труду в наказание за грехи. И единственным местом, где можно было снискать искупление, он, как многие русские, считал Иерусалим. «Пока я не побываю в Иерусалиме, — писал Гоголь, — я едва ли смогу сказать кому-либо что-нибудь утешительное».

Однако визит в Иерусалим обернулся катастрофой: он провел целую ночь в молитве у Гроба Господня, однако нашел храм грязным и вульгарным. «Прежде чем у меня появилось время собраться с мыслями, срок моей поездки вышел». Величие святых мест и унылый ландшафт окрестных холмов надломили его дух еще больше: «Скажу вам, что еще никогда не был я так мало доволен состоянием сердца своего, как в Иерусалиме и после Иерусалима». По возвращении Гоголь отказывался рассказывать о Иерусалиме, но подпал под влияние некоего мистически настроенного священника, который убедил писателя в ложной направленности его сочинений. Гоголь сжег свои рукописи, а затем довел себя голодом до смерти — или, возможно, до состояния комы: когда в ХХ веке его гроб вскрыли, тело писателя лежало лицом вниз.

Особый род безумия, возникавший в Иерусалиме, назвали «иерусалимской лихорадкой». Но в 1930-е годы эта патология получила название «иерусалимского синдрома — психотической декомпенсации, связанной с религиозным возбуждением, вызванным близостью к святым местам Иерусалима». «Британский журнал психиатрии» в 2000 году диагностировал это патологическое разочарование как «иерусалимский синдром второго подтипа: ему подвержены те, кто приезжает в Иерусалим с идеей о его целительной силе — такие, как писатель Гоголь».

В каком-то смысле иерусалимским синдромом страдал и сам император Николай. В его роду была наследственная склонность к безумию: «С годами, — писал французский посол в Петербурге, — у него все больше проявляются признаки болезни [его отца императора] Павла». Безумный Павел был убит в результате заговора придворных (как некогда и его собственный отец Петр III). Пусть Николай далеко не был сумасшедшим в бытовом смысле слова, но выказывать некоторые признаки упрямой до одержимости отцовской самоуверенности он, бесспорно, начал. В 1848 году император задумал совершить паломничество в Иерусалим, но вынужден был отменить поездку, когда по Европе покатилась волна революций. Он триумфально подавил венгерское восстание, отправив войска на помощь своему соседу, габсбургскому императору: ему казалось почетным прозвище «жандарм Европы», которым его наградили за рубежом. Царя, писал французский посол, «испортили низкопоклонство, успех и религиозные предрассудки московитов».

31 октября 1847 года из мраморного пола грота в Вифлеемской церкви Рождества Христова была вырезана и выкрадена серебряная звезда. Эту звезду в XVIII веке принесли в дар Церкви французы. Выкрали же ее, очевидно, греки. Вифлеем захлестнули религиозные стычки. В Стамбуле французы заговорили о своем праве заменить Вифлеемскую звезду, а заодно и отремонтировать кровлю церкви Гроба Господня. Русские настаивали, что это право православных. И обе стороны ссылались на договоры прошлого столетия. Полемика продолжалась, пока не превратилась в личный поединок двух императоров.

В декабре 1851 года французский президент Луи Наполеон Бонапарт, слабый, но чрезвычайно искушенный в политической интриге племянник великого Наполеона, произвел переворот, покончил со Второй Республикой и приготовился короноваться в качестве императора Наполеона III. Этот изнеженный авантюрист, чьи вощеные усы не могли отвлечь внимание от его чрезмерно большой головы и слишком маленького туловища, был в определенном смысле первым современным политиком. И он понимал, что его хрупкую, шаткую империю могут укрепить лишь престиж в обширном католическом мире и маленькая победоносная война. А Николай, в свою очередь, расценил кризис как шанс увенчать свое правление спасением святых мест для «русского Бога». Для обоих столь разных императоров Иерусалим был ключом к славе на Небесах и на Земле.

Джеймс Финн и крымская война: убитые евангелисты и бедуины

Султан, раздираемый требованиями французов и русских, попытался урегулировать спор фирманом от 8 февраля 1852 года, утверждавшим главенство православных общин в церкви Гроба Господня при некоторых уступках католикам. Однако французы были не менее упорными защитниками католичества, чем русские — православия. Обосновывая справедливость своих притязаний, они припомнили и египетскую кампанию Наполеона, и союз Франции с Сулейманом Великолепным, и французских крестоносных королей Иерусалима, вспомнили даже Карла Великого. И совсем не случайно канонерское судно, посланное Наполеоном III к побережью Леванта для пущего устрашения османов, называлось Charlemagne. В ноябре султан уступил и отдал praedominium католикам. Николай I воспринял это решение как личное оскорбление. Он потребовал восстановления прав Православной церкви в Иерусалиме и «союза», который бы поставил Османскую империю под протекторат России.