Иерусалим. Биография Себаг-Монтефиоре Саймон

21. Бойня

1099 г.

Герцог Готфрид: осада

В засушливых Иудейских горах лето 1099 года было в самом разгаре. Святой город находился под защитой египетских войск, подкрепленных отрядами ополченцев из числа иерусалимских евреев и мусульман. Запасов продовольствия у защитников имелось достаточно, все цистерны были наполнены пресной водой, а колодцы и источники в окрестностях Иерусалима намеренно отравлены. Христиан из Иерусалима изгнали. Жители города — их оставалось не более 30 тысяч — успокаивали себя тем, что на помощь им выступил с войском египетский визирь. Да и вооружены они были лучше неприятеля; у защитников города имелось даже секретное оружие — греческий огонь[141]. Они могли себе позволить с презрением взирать на врагов из-за неприступных крепостных стен.

Войско франков было слишком малочисленным — всего 1200 рыцарей и 12 000 пехотинцев, — чтобы окружить город. В открытом бою легковооруженные арабские и тюркские конники не могли бы устоять против стального кулака неприятельской армии — западных рыцарей на боевых конях, пускай неповоротливых, но закованных в латы. Каждый рыцарь носил шлем, а также панцирь или кольчугу, надетую поверх гамбезона (длинного, до колен, стеганого кафтана), и был вооружен копьем, мечом, булавой и щитом.

Однако большинство европейских лошадей давно пали или были съедены самими оголодавшими хозяевами. В горах окрест Иерусалима прямые конные атаки были невозможны, лошади — бесполезны, а в доспехах было слишком жарко. Изнуренное войско франков вынужденно спешилось, а их вожди погрязли в распрях между собой. Верховного командира у крестоносцев не было. Самым заметным из их лидеров — да и самым богатым — был Раймунд, граф Тулузский. Бесстрашный, но недалекий человек, известный своим упрямством и бестактностью, Раймунд первоначально разбил лагерь к западу от города, напротив Цитадели. Однако через несколько дней он передвинулся южнее, намереваясь штурмовать Сионские ворота.

Слабым местом в обороне Иерусалима всегда была северная сторона: молодой и способный герцог Роберт Фландрский, чей отец совершил в свое время длительное паломничество в Святую землю, встал лагерем напротив ворот, которые ныне зовутся Дамасскими. Герцог Роберт Нормандский, сын Вильгельма Завоевателя — храбрый, но неудачливый воин по прозвищу Куртгёз («короткие штаны»), или попросту Толстоногий, — занял позицию чуть восточнее, у ворот Ирода. Но подлинным символом рыцарства и вдохновителем крестоносного войска был Готфрид, граф Бульонский, — светловолосый герцог Нижней Лотарингии 39 лет от роду, «идеальный образец северного рыцаря», вызывавший всеобщее восхищение своей набожностью и целомудрием (он никогда не был женат). Готфрид расположился со своими воинами у современных Яффских ворот. Между тем 25-летний нормандский рыцарь Танкред де Готвиль, решивший создать для себя на Святой земле отдельное владение, отправился на штурм Вифлеема. Вернувшись, он присоединился к войску Готфрида в северо-восточном углу города.

Франки преодолели тысячи миль, прошли Европу и Азию и потеряли в пути множество людей ради единственной цели — Иерусалима. Все они прекрасно сознавали, что битва за него станет либо апофеозом первого крестового похода, либо эпитафией ему.

Папа Урбан II: так хочет бог

Крестовый поход был идеей одного человека. 27 ноября 1095 года во французском городе Клермон папа Урбан II обратился к собранию вельмож и простолюдинов с проповедью, в которой призвал к завоеванию Иерусалима и освобождению церкви Гроба Господня.

Урбан считал делом своей жизни утверждение могущества и репутации католической церкви. Он выдвинул новую теорию священной войны ради обновления христианского мира и укрепления папства, призывая к уничтожению неверных в обмен на отпущение грехов. Эта беспрецедентная концепция отпущения грехов за убийство стала своего рода христианской версией мусульманского джихада, но при этом она еще находила отклик во всеобщем почитании Иерусалима. В век религиозного рвения, в эпоху священных символов и знамений, Иерусалим, город Христа, воспринимавшийся и как главная святыня, и как воплощение Царства Небесного на земле, был известен всем христианам по проповедям, рассказам паломников, мистериям на тему Страстей Господних, церковным росписям и скульптуре, а также, конечно, реликвиям. А Урбан со всей страстью распалял и так нараставшее беспокойство верующих о судьбе Гроба Господня, повествуя об избиении паломников и зверствах турок.

И вот уже тысячи людей — знатных и бедных — готовы были ответить на призыв папы: «Правосудие уступило место насилию, которое одно господствовало среди народов. Обман, хитрость, коварство утвердились повсюду, — свидетельствовал историк Иерусалима Вильгельм Тирский. — Всякая добродетель исчезла и казалась излишнею: до того все было проникнуто злобою… Целомудрие, ценимое Богом и небожителями, удалилось, как нечто никуда не годное. Бережливость и трезвость не могли устоять рядом с роскошью, пьянством и ненасытною жаждою игры»[142].

Крестовый поход сулил приключения и наживу, возможность бежать от домашней рутины, а кроме того, предполагал удаление тысяч воинственных рыцарей-разбойников из Европы. Однако современный взгляд, популярности которого способствовали голливудские фильмы и ответная реакция общества на катастрофу иракской войны 2003 года, — взгляд, согласно которому целью крестоносцев было лишь обогащение и удовлетворение садистских наклонностей, — совершенно неверен. Лишь горстка высокопоставленных дворян приобрела новые владения в результате крестовых походов, очень немногим крестоносцам удалось сделать блистательную карьеру, тогда как цена оказалась страшной: многие жизни и состояния были погублены в ходе этих романтических кампаний, полных риска и набожности. Современному человеку трудно понять главный побудительный мотив людей того времени: христианам была предложена возможность заработать искупление всех своих грехов. Иными словами, те воины-паломники были прежде всего верующими, искавшими спасения на стенах Иерусалима.

Толпы верующих в Клермоне ответили папе: «Deus le volt! Так хочет Бог!» Раймунд Тулузский одним из первых «принял крест» — объявил, что отправляется в Святую землю. Затем крест приняли восемьдесят тысяч человек, некоторые из них в рядах дисциплинированных воинских частей под началом князей, а некоторые — в составе буйных банд под предводительством алчных авантюристов. Их сопровождали толпы набожных крестьян с отшельниками-аскетами во главе. По мере того как первая волна крестоносцев двигалась через Европу в сторону Константинополя, они насильно обращали в христианство евреев либо учиняли над ними резню в качестве мести за убийство Христа.

Византийский император Алексей Комнин, скорее встревоженный, чем обрадованный прибытием этих головорезов-латинян, поспешил направить их в Иерусалим. В Анатолии толпы европейских крестьян впервые столкнулись с турками и были перебиты, но организованные, целеустремленные и опытные рыцари основных крестоносных армий сумели пройти сельджуков. Вся эта кампания демонстрировала победу веры над опытом и здравым смыслом: с самого начала крестоносцы руководствовались и вдохновлялись знамениями, божественными и ангельскими видениями и священными знаками, которым придавалось не меньшее значение, чем военной тактике. Их вера в собственное святое дело и предзнаменования, встречавшиеся на пути, только крепла по мере приближения к Святой земле. К счастью для христиан, регион, в который они вторглись, раздирали распри между враждовавшими друг с другом халифами, султанами и эмирами, тюрками и арабами — и все они ставили победу над собственными соперниками выше любой идеи какой-то там исламской солидарности.

Падение Антиохии стало первым реальным успехом крестоносцев, но затем они сами оказались осаждены в стенах захваченного города. Начался голод, положение казалось безнадежным, и Первый крестовый поход чуть не закончился, едва начавшись. Но посреди всеобщего уныния некоему Петру Варфоломею — одному из людей графа Раймунда — случилось видение: будто бы под одной из церквей города лежит Святое копье, которым некогда римский сотник пронзил грудь распятого Христа. Граф со своими людьми принялся копать в указанном месте и действительно нашел там копье. Эта находка воодушевила воинов. А когда Петра Варфоломея обвинили в обмане, его решено было подвергнуть «суду Божию» — суровому испытанию огнем. Петр стоически перенес его, пройдя девять шагов по раскаленным докрасна кускам железа, и объявил, что даже не почувствовал боли. Однако через двенадцать дней он умер.

Крестоносцы удержали Антиохию и двинулись на юг. Тюркские и фатимидские эмиры Триполи, Кесарии и Акры предпочли договориться с христианами. Фатимиды оставили Яффо, и крестоносцы двинулись от побережья вглубь страны, к Иерусалиму. Когда их отряды подступили к стенам города, некий отшельник на Масличной горе, вдохновленный видением, посоветовал командирам христиан атаковать город немедленно. 13 июня крестоносцы попытались взять стены приступом, но понесли тяжелые потери и были отброшены защитниками Святого города. Предводители Христова воинства осознали, что им следует более тщательно продумать и спланировать атаку, а также запастись как можно большим количеством штурмовых лестниц, метательных машин и других осадных орудий. Дерева для их строительства не хватало, однако крестоносцам опять улыбнулась удача. 17 июня в Яффо прибыли генуэзские корабли. Их разобрали, а доски и брусья отправили в Иерусалим, где из них были построены большие колесные осадные башни, оснащенные метательными машинами.

Тем временем князья крестоносцев ссорились из-за владений. Двое самых ловких уже захватили для себя каждый по княжеству: Боэмунда Тарентского оставили удерживать Антиохию, а энергичный Балдуин, брат Готфрида Бульонского, завоевал Эдессу на далеком Евфрате. Хищный Танкред требовал себе Вифлеем, но на это святое место претендовала и Церковь. Жара стояла невыносимая, дул хамсин, воды не хватало, людей тоже было мало, к тому же они совершенно пали духом. А к городу приближались египтяне. Нельзя было терять ни минуты.

Положение спасло новое знамение. Шестого июля некий священник-визионер объявил, что ему (и уже не в первый раз) явился Адемар де Пюи — весьма почитаемый епископ, недавно умерший в Антиохии. Ныне же его дух призывал франков обойти процессией вокруг стен города, как в свое время обошел вокруг Иерихона Иисус Навин. Крестоносцы постились три дня, а затем, восьмого июля, босиком обошли вокруг стен Иерусалима «с трубами, стягами и оружием». Во главе процессии шли епископы со священными реликвиями. Со стен на них взирали защитники города, выкрикивавшие оскорбления при виде распятий. Когда крестный ход в стилистике Иисуса Навина был завершен, крестоносцы собрались на Масличной горе — выслушать наставления капелланов и стать свидетелями примирения своих вождей. Лестницы, осадные башни, метательные машины, каменные ядра, стрелы, фашины — все было готово; все трудились день и ночь. Помогали даже женщины и старики: они сшивали большие покровы из шкур животных, чтобы намочить их и защитить ими от огня осадные орудия. Выбор был суров: смерть или триумф на стенах Святого города.

Танкред: резня на храмовой горе

К ночи 13 июля крестоносцы были готовы. Священники наставляли воинов, укрепляя в них смесь безжалостной свирепости и непоколебимой набожности. Метательные машины осыпали дождем камней стены города, а защитники тем временем вывешивали на стенах мешки с хлопком и сеном, чтобы смягчить удары, так что в результате стены стали похожи на гигантские бельевые веревки. Мусульмане в ответ также стреляли по осаждающим из метательных орудий. Когда христиане обнаружили в своих рядах лазутчика, они живьем поместили его в корзину требушета и забросили несчастного за стены города.

Крестоносцы работали всю ночь, заваливая ров фашинами. Затем по частям перетащили через ров три осадные башни и собрали их непосредственно под стенами — одну для Раймунда на горе Сион, две другие — на северной стороне. Раймунд первым установил свою осадную башню напротив стены, но египетский наместник, командовавший южным сектором обороны города, оказал упорное сопротивление. В конце концов Готфрид Бульонский определил самое слабое место обороняющихся — восточнее современных ворот Ирода, напротив музея Рокфеллера. Герцог Нормандский и герцог Фландрский вместе с Танкредом быстро перебросили свои силы на северо-восточный угол. Готфрид лично поднялся на осадную башню, как только ее выдвинули на оптимальное для атаки место: хорошо видный своим солдатам, он стрелял по стене из арбалета, в то время как осаждающие и осажденные тоже обменивались залпами лучных и арбалетных стрел, а метательные машины крестоносцев осыпали градом камней стены.

С восходом солнца военачальники крестоносцев смогли использовать для координации своих действий сигналы, передаваемые зеркалами, установленными на Масличной горе. Были предприняты два одновременных штурма: Раймунд Тулузский с юга, а нормандцы с севера. В пятницу 15-го штурм повторился. Готфрид снова ехал на верхней площадке шаткой деревянной осадной башни, меча одну за другой арбалетные стрелы. Защитники города применили греческий огонь, но этого было недостаточно, чтобы остановить неприятеля.

В полдень башня Готфрида наконец подошла вплотную к стене. Франки перебросили на стену мостки, и два рыцаря-брата первыми спрыгнули на нее; за ними последовал Готфрид. Все трое потом клялись, что своими глазами видели, как рядом с ними сражается покойный епископ Адемар. И «многие свидетельствовали, что он первым взобрался на стену». Именно усопший епископ приказал им открыть изнутри ворота Колонны (нынешние Дамасские). Танкред со своими нормандцами устремился вперед по узким улочкам Иерусалима. С юга, от горы Сион, Раймунд Тулузский услышал их крики. «Чего вы медлите! — крикнул граф своим людям. — Франки уже в городе!» Ворвавшись в Иерусалим, воины графа начали преследовать египетского наместника и гарнизон, загнав их в Цитадель. Наместник согласился сдаться Раймунду в обмен на обещание сохранить жизнь ему и его людям. Тем временем жители города и солдаты бежали на Храмовую гору; за ними гнался Танкред со своими нормандцами. Иерусалимляне с шумом захлопнули ворота на Храмовой горе и попытались дать отпор, но воины Танкреда пробились на священную храмовую площадку, забитую толпой отчаявшихся людей.

Бойня продолжалась несколько часов. Франки обезумели от ярости и убивали любого, кто попадался им на улицах города. Они отрубали несчастным не только головы, но руки и ноги, купаясь в брызжущих фонтанах крови неверных. Хотя подобная резня в захваченном городе была делом обычным, поражает небывалая гордость, с которой описывают эти зверства летописцы крестового похода. «Произошли чудесные сцены, достойные запечатления, — бахвалился один из свидетелей резни, каноник графа Тулузского Раймонд Ажильский. — Некоторые из наших людей — и это были еще самые милосердные — отрезали головы врагам. Другие же сражали их стрелами, некоторые кидали их живьем в огонь или долго пытали и медленно убивали. Улицы были заполнены грудами срубленных голов, рук и ног. Так что даже ходить по улицам, не спотыкаясь об эти конечности и головы, было довольно затруднительно»[143].

Младенцев отнимали у матерей и разбивали им головы о стены. По мере того как победители все больше зверели, «сарацины, арабы и эфиопы» — то есть темнокожие суданские воины из войска Фатимидов — искали убежища на кровлях Купола Скалы и аль-Аксы. Пробивавшиеся к Куполу рыцари буквально прорубали себе дорогу через толпу на эспланаде, нещадно рассекая человеческую плоть. Наконец они ворвались в аль-Аксу. По словам историка Вильгельма Тирского, франки «вступили туда со множеством конных и пеших людей и, не щадя никого, перекололи всех, кого нашли, мечами, так что все было облито кровью. Произошло же это по справедливому приговору Господню, и те, которые оскверняли святыню своими суеверными обрядами и лишили верный народ доступа к ней, очистили ее своею кровью и поплатились жизнью за свое злодеяние»[144].

Десять тысяч человек, включая многих мусульманских имамов и аскетов-дервишей, были убиты на Храмовой горе. В их числе — три тысячи тех, кто пытался найти убежище в мечети аль-Акса. «Наши меченосцы, — пишет хронист Фульхерий Шартрский, — начали стрелять в мусульман на крыше аль-Аксы из луков. Сраженные стрелами, те замертво падали вниз. Что я могу еще добавить? Никто не остался в живых, ни из женщин, ни из детей». Однако Танкред отправил свое знамя — символ покровительства — к уцелевшим трем сотням человек на кровле аль-Аксы, обещая защиту. Он прекратил бойню, отобрал несколько самых ценных пленников, и ему показали сокровища Храмовой горы. Танкред присвоил огромные золотые светильники, висевшие в святилищах. Евреи искали убежища в синагогах, но крестоносцы подожгли здания, и евреи сгорали заживо, словно в каком-то чудовищном жертвоприношении именем Христа. Готфрид Бульонский с обнаженным мечом в руке и в сопровождении небольшого отряда соратников блуждал по городу, громко возглашая молитвы, пока не нашел дорогу к храму Гроба Господня.

На следующее утро, к ярости Танкреда, люди Раймунда взобрались на крышу аль-Аксы, застали там врасплох несколько сот мусульман и, одержимые жаждой убийств, обезглавили и мужчин, и женщин. Некоторые мусульмане предпочли найти смерть, бросившись с крыши. Одна весьма уважаемая и ученая женщина из персидского Шираза с целой группой других женщин пыталась спрятаться в Куполе Цепи: все они также были убиты. Захватчики с поразительным удовольствием расчленяли тела своих жертв, видя в таком омерзительном способе расправы чуть ли не сакральное таинство. По словам Вильгельма Тирского, «страшно было смотреть, как валялись повсюду тела убитых и разбросанные конечности». Но «не только обезображенные трупы и отрубленные головы представляли ужасное зрелище». Еще больший трепет вызвало то, «что сами победители были в крови с головы до ног». Они разбрелись по городу и, «вытаскивая, как скотов, из узких и отдаленных переулков тех, которые укрывались там от смерти, избивали их на месте».

Каждому крестоносцу было обещано, что он сможет присвоить себе все, что сумеет захватить, а также любой дом, на двери которого он успеет вывесить свой щит или оружие. Поэтому они, «разделившись на отряды, ходили по домам и извлекали оттуда отцов семейств с женами и детьми, прокалывали их мечами или сбрасывали с кровель и таким образом ломали им шею»[145].

Семнадцатого числа пилигримы (как называли себя эти мясники) наконец пресытились резней и «предались отдыху и вкушению пищи, в чем уже сильно нуждались». Их князья и духовенство прошли ко Гробу Господню, где восславили Христа, хлопая в ладоши и орошая алтарь слезами радости, а затем торжественной процессией проследовали по улицам города к Куполу Скалы и месту, где стоял Храм Соломона. Улицы, по которым они шли, были усыпаны кусками мертвых тел, разлагавшимися на летней жаре. Вожди крестоносцев заставили уцелевших евреев и мусульман очистить улицы и сжечь все останки на погребальных кострах, после чего убили и этих несчастных, приумножив число жертв. Погибшие крестоносцы были погребены на кладбище Мамилла или в священной земле напротив Золотых ворот (там тоже к этому времени образовалось мусульманское кладбище), где они и ожидают воскресения в день Страшного суда.

В Иерусалиме было такое количество «драгоценных каменьев, одеяний, золота и серебра», а число ценных пленников было так велико, что франки продавали рабов с аукциона два дня подряд. Некоторых уважаемых мусульман освободили за огромный выкуп. За ученого правоведа Абд аль-Саляма аль-Ансари затребовали выкуп в тысячу динаров, но никто не смог заплатить его, и пленника убили. Уцелевших евреев и три сотни их книг (включая Кодекс Алеппо — один из самых ранних частично сохранившихся экземпляров Танаха, еврейской Библии) выкупили их египетские единоверцы. Торговля пленниками стала одним из самых прибыльных занятий в Иерусалимском королевстве.

Смрад тления витал над городом еще долгое время после бойни — не все человеческие останки удалось собрать. Даже по прошествии полугода, когда в Иерусалим вернулся Фульхерий Шартрский, там стояло непереносимое зловоние, исходившее от «все еще разлагавшихся трупов сарацин, которых наши соратники убили, преследуя их по взятии города». «Из-за этого [запаха], — вспоминает хронист в своей „Иерусалимской истории“, — нам приходилось затыкать носы и рты».

Иерусалиму, только что ставшему христианским, грозила новая опасность: к городу приближалось египетское войско. Крестоносцам срочно нужен был верховный главнокомандующий — первый король Иерусалимский.

Готфрид: защитник гроба господня

Представители высшей знати и духовенства взвешивали нравственные качества кандидатов на престол, выясняя, кто из них наиболее достоин короны. Они чувствовали, что должны предложить престол наиболее знатному военачальнику — непопулярному Раймунду, но им крайне не хотелось этого делать. Однако Раймунд вежливо отклонил предложение, заявив, что не вправе быть королем в городе, где царствует Христос. Тогда крестоносцы обратились к тому, на ком изначально хотели бы остановить выбор, — к достойнейшему герцогу Готфриду. Предложили ему, однако, стать не королем, а «защитником Гроба Господня» (Advocatus Sancti Sepulchri) — новый титул был изобретен специально к этому случаю.

Раймунд понял, что его обвели вокруг пальца, и пришел в бешенство. Он отказывался сдавать Башню Давида до тех пор, пока в дело не вмешались посредники-епископы. Паломникам-победителям с обнаженными мечами в руках оказалось нелегко восстановить в Иерусалиме благочестие, подразумевавшееся в городе, «где царствует Христос». Они избрали патриархом нормандского капеллана Арнульфа, но вскоре тому пришлось оправдываться за то, что он вступил в связь с арабской женщиной и прижил от нее незаконного ребенка.

Арнульф повесил в церквях колокола (мусульмане всегда запрещали колокольный звон). Городу предстояло стать латинским, католическим Иерусалимом. Действия Арнульфа наглядно демонстрировали, насколько губительна Великая схизма: у Гроба Господня служили теперь католические священники, а греческому клиру во главе с патриархом было запрещено входить туда. Так укрепилась в Иерусалиме вражда между различными христианскими церквями, которая вплоть до сегодняшнего дня вызывает скандалы и даже потасовки, развлекающие посетителей храма. Однако Арнульф нигде не мог найти главную часть Животворящего Креста, а православные священники отказывались раскрыть ему место тайного хранения реликвии. Латинский патриарх предал их пыткам: христианин истязал христиан, чтобы завладеть Животворящим Древом Агнца. В конце концов те, не выдержав пыток, уступили.

Двенадцатого августа, оставив Иерусалим практически без защиты, защитник Гроба Господня повел все войско крестоносцев в сторону Аскалона, где одержал убедительную победу над египтянами. Защитники Аскалона хотели сдаться Раймунду, однако Готфрид отказался принять это условие, требуя, чтобы они сдались ему. В результате Аскалон так и не был взят, и это стало первой из многочисленных ран, которые нанесут сами себе предводители крестоносного войска, не желающие ни в чем уступить друг другу ради прекращения усобиц. Так или иначе, Иерусалим — пусть и опустошенный — был в их руках.

Герцоги Нормандский и Фландрский, а также многие другие крестоносцы отправились домой, оставив Готфрида в смрадном, разграбленном городе в сопровождении всего трехсот рыцарей и двух тысяч пехотинцев. Уцелевших же горожан не хватило бы и на заселение одного квартала. Раймунд Тулузский, совладавший со своим гневом, отправился покорять побережье Леванта, основав впоследствии собственную династию — графов Триполи. Всего же было создано четыре государства крестоносцев: княжество Антиохийское, графства Эдесское и Триполи и королевство Иерусалимское. Этот уникальный мозаичный конгломерат тесно связанных между собой христианских земель в Европе того времени называли Заморьем[146].

Реакция исламского мира, разделенного между постепенно слабевшими халифами суннитского Багдада и шиитского Каира, была на удивление сдержанной. Лишь немногие проповедники призвали к джихаду и освобождению Иерусалима. Не выказали возмущения и могущественные тюркские эмиры, поглощенные собственными проблемами.

21 декабря брат Готфрида Балдуин, граф Эдесский, и белокурый Боэмунд Антиохийский прибыли в Иерусалим для празднования Рождества. Готфрид в это время был занят противостоянием с Церковью. Патриархом вместо впавшего в грех Арнульфа был избран папский легат (представитель) Дагоберт — высокомерный и самоуверенный уроженец Пизы. Намереваясь установить в Заморье теократическое правление и сосредоточить власть в своих руках, он заставил Готфрида уступить Церкви Иерусалим и Яффо. В июне 1100 года Готфрид, находившийся в это время в Яффо, тяжело заболел — по-видимому, тифом. Его перевезли в Иерусалим, где он и скончался 18 июля и через пять дней был погребен (как позднее и все его преемники) у подножия Голгофы в храме Гроба Господня.

Управление городом взял в свои руки Дагоберт. Однако рыцари Готфрида отказались покидать Цитадель и обратились за помощью к Балдуину — брату своего усопшего сеньора. Но граф Эдесский, отражавший в то время наступление сарацин в северной Сирии, получил послание только в конце августа. Второго октября Балдуин выступил на Иерусалим с двумя сотнями рыцарей и семьюстами пехотинцами. Путь до Святого города пришлось прокладывать мечом, в непрерывных стычках с мусульманами, устраивавшими засады чуть ли не на каждом шагу. Девятого ноября, потеряв больше половины своих людей, Балдуин наконец вступил в Иерусалим.

22. Рассвет Заморья

1100–1131 гг.

Балдуин Высокий: первый король

Через два дня рыцари провозгласили Балдуина королем, и Дагоберт был вынужден признать это решение. Почти тотчас же новый король выступил в поход на Египет. По возвращении патриарх Дагоберт провел обряд коронации «короля латинян в Иерусалиме» в вифлеемской церкви Рождества Христова.

Первый король Иерусалимский был далеко не таким совершенным образцом благочестия, как его брат. Зато он оказался гораздо более способным правителем и был «весьма деятелен и усерден, когда того требовали общественные дела». Светлокожий, с орлиным носом, темными волосами и бородой, с выступавшей верхней губой и немного срезанным подбородком, Балдуин в детстве готовился уйти в монастырь и на всю жизнь сохранил задумчиво-созерцательный вид клирика, да к тому же всегда носил священническое облачение, «так что чужие, при важности его речи и обращения, принимали его скорее за епископа, чем за светское лицо». Он женился из соображений политического расчета, а корысти ради даже отважился стать двоеженцем, но у него не было детей и он, возможно, так и не вступил в плотские отношения ни с одной из своих жен. Однако, по словам Вильгельма Тирского, оставаясь «верным первородному греху и проклятию, был он, как говорят, весьма чувствен, хотя при этом так осторожен, что это никого не оскорбляло, ничьего не нарушало права, никому не причиняло насилия и, что редко случается в подобном деле, едва было известно немногим самым приближенным служителям». Кое-кто утверждал, что король Иерусалимский — содомит, однако детали его прегрешений так и остались тайной.

Его подлинной страстью была война — непрерывная и безжалостная. Балдуин не сомневался, что именно война и есть долг и прямая обязанность монарха. Каноник короля называл его «орудием своего народа и грозой своих врагов». Этот хитроумный воин, обладавший почти сверхчеловеческой энергией, посвятил себя делу защиты и расширения собственного королевства, периодически сражаясь с египтянами на подступах к Рамалле. Однажды сарацинам удалось нанести Балдуину поражение, но он верхом на своей верной Газале умчался к побережью, где его подобрал корабль английских пиратов, шедший в Яффо. Здесь Балдуин сошел на берег, собрал своих рыцарей и снова атаковал египтян. Войско короля было очень маленьким — вероятно, не более тысячи рыцарей и пяти тысяч пехотинцев. Поэтому он пополнял его наемниками из местного населения (среди которых, возможно, были и мусульмане), которые назывались туркополы. Гибкий дипломат, Балдуин удачно играл на соперничестве мусульманских вождей и заключал союзы с генуэзскими, венецианскими и английскими моряками, чтобы завоевать побережье Палестины от Акры до Бейрута.

В Иерусалиме Балдуину удалось в конце концов сместить слишком влиятельного Дагоберта с патриаршего престола, устранив, таким образом, своего главного конкурента во власти. Крестоносцы в свое время перерезали жителей Иерусалима, однако мусульманские святилища Аль-Кудса они предпочли не разрушать, а узурпировать — вероятно, потому, что считали их ветхозаветными святынями. Балдуин укрепил Цитадель, уже давно известную христианам под именем Башни Давида. Теперь там расположились дворец, сокровищница, темница и казармы гарнизона; арки, построенные здесь крестоносцами, можно увидеть и сегодня. Когда в 1110-м, а потом и в 1113 году городу снова угрожали египтяне, жителей призывал к оружию рев труб с Давидовой Башни. В 1104 году Балдуин превратил и мечеть аль-Аксу в королевский дворец.

Многие крестоносцы были убеждены, что Купол Скалы и аль-Акса были построены самим царем Соломоном или уж, на худой конец, Константином Великим. Впрочем, некоторым было известно наверняка, что оба этих сооружения — мусульманские. Над Куполом Скалы, переименованным в Templum Domini — Храм Господень, был водружен крест. Как и прочие завоеватели Иерусалима, крестоносцы использовали сполии — фрагменты более ранних сооружений — для возведения собственных монументов: Балдуин, например, разобрал кровлю своего дворца в аль-Аксе и пустил свинцовые листы на починку крыши храма Гроба Господня.

В 1110 году юный король Норвегии Сигурд, прошедший все Средиземноморье, истребляя по дороге неверных, высадился в Акре во главе флотилии из 60 кораблей. Это был первый европейский монарх, прибывший в качестве пилигрима в латинский Иерусалим. Балдуин лично сопровождал Сигурда в город, который норвежцы называли Йорсалаборг, по дорогам, выстланным коврами и усыпанным пальмовыми листьями. Король Иерусалимский предложил Сигурду щепку Животворящего Креста, если норвежский флот окажет помощь при штурме Сидона. В конце концов Сидон пал, а норвежцы провели в Иерусалиме всю зиму.

Балдуин успешно отразил вторжения атабеков — тюркских правителей Дамаска и Мосула: жизнь короля была сплошной, нескончаемой чередой войн, перемежавшихся лишь заключением хитроумных и коварных перемирий, на что Балдуин был большой мастер. Еще в самом начале крестового похода он взял в жены Арду — дочь армянского князя Тороса, союз с которым помог Балдуину покорить Эдессу и основать там собственное графство. Но в Иерусалиме армянская царевна перестала соответствовать статусу короля, и Балдуин заключил ее в монастырь Св. Анны к северу от Храмовой горы, не по-рыцарски обвинив в том, что она была соблазнена (или изнасилована) арабскими пиратами по дороге в Антиохию. Арда бежала в Константинополь, где предалась беспутным развлечениям, в свете которых версия о ее уступчивости представляется более достоверной, нежели версия об изнасиловании.

Балдуин тем временем начал переговоры о выгодной женитьбе на Аделаиде — богатой вдове нормандского графа Сицилии. Стороны договорились, что если в этом браке не будет детей — что представлялось весьма вероятным, поскольку Балдуин до сих пор оставался бездетным, а невеста была уже не слишком молода, — то сын Аделаиды, Рожер II, унаследует трон Иерусалима. По дороге в Святую землю флотилию Аделаиды атаковали пираты, но в конце концов ее корабли причалили в Акру, демонстрируя весь блеск нормандской Сицилии в стиле царицы Клеопатры: две галеры с пятью сотнями воинов на каждой и еще семь торговых кораблей, нагруженных драгоценностями и золотом. У собственной галеры Аделаиды были позолоченные мачты, нос и корма, охрану несли лучники-сарацины. Заморье еще не видывало ничего более блестящего, чем эта флотилия. По улицам, выстланным коврами и украшенным стягами, Балдуин проводил свою немолодую Клеопатру в Иерусалим. Однако ее высокомерие оказалось нестерпимым, ее женские чары — не такими уж действенными, а богатство, как выяснилось, было почти исчерпано. Аделаиде тоже совершенно не понравился провинциальный Иерусалим, и она скучала по роскоши своей столицы Палермо. А когда Балдуин серьезно заболел, то он, опасаясь, что болезнь послана ему за грех двоеженства, отослал королеву обратно на Сицилию. Одновременно он отозвал свое обещание, что сын Аделаиды со временем станет его наследником — и Рожер II на всю жизнь возненавидел Иерусалим и его народ.

Тем временем Балдуин нашел способ вновь заселить обезлюдевший Иерусалим. В 1115 году он предпринял поход за Иордан, воздвиг там несколько замков и призвал нищих сирийских и армянских христиан переселиться в его столицу. Современные палестинцы-христиане — потомки тех самых переселенцев.

Теперь крестоносцам Иерусалима предстояло решить стратегическую дилемму: куда же двигаться — на север, в Сирию и Ирак, или на юг — в постоянно досаждающий христианам египетский халифат? Балдуин и его преемники понимали, что для обеспечения безопасности королевства следует завоевать хотя бы одну из этих территорий: стратегический союз между Сирией и Египтом стал бы настоящим кошмаром. И вот в 1118 году Балдуин вторгся в Египет. Увы, во время рыбалки на Ниле он снова заболел, и обратно в Иерусалим короля уже несли на носилках. Но он больше не увидел своей столицы — он умер в пограничном городке Эль-Ариш, и память о нем сохраняется в названии озера Бардавиль. Он был одаренным авантюристом, сумевшим стать владыкой всего Леванта, и его, как ни удивительно, «оплакивали не только франки, но и сирийцы и даже сарацины».

Балдуин II Короткий

Когда тело Балдуина с честью похоронили в храме Гроба, бароны приступили было к обсуждению кандидатов на престол, но одна из фракций без лишних слов избрала графа Эдесского и захватила Иерусалим. Впрочем, для королевства этот выбор оказался удачным. Балдуин II, кузен покойного короля, был прозван Коротким — по контрасту со своим рослым предшественником. Уже 18 лет он правил Эдессой, проводя время в непрестанных войнах, и четыре года томился в плену у турок. Это был человек «приятного лица, имел волоса редкие, рыжего цвета, с примесью седины; носил бороду, спускавшуюся на грудь». В счастливом браке с армянской принцессой Морфией он стал отцом четырех дочерей, был, по словам Вильгельма Тирского, «честен и богобоязнен; в молитве усердствовал до того, что натер мозоли на руках и ногах от частых ударов в грудь и коленопреклонений». Балдуин II был еще в большей степени королем всего Леванта, а не просто королем франков: он «лучше всех знал эту страну», облачался в восточные одеяния и любил сидеть по-турецки на мягких подушках. Мусульмане считали его «здравомыслящим, прирожденным правителем», мужем «богатого опыта». Весьма лестная оценка для неверного!

Балдуин Короткий отдал в аренду свой Храм Соломонов новому военно-монашескому ордену «благочестивых и богобоязненных» рыцарей, давших обет «жить на будущее время в целомудрии, повиновении и без всякого имущества» и получивших по месту своей новой резиденции название храмовников, или тамплиеров (от лат. templum — «храм»). В первые годы орден тамплиеров состоял всего из девяти рыцарей, задачей которых было охранять паломническую дорогу, что вела в Иерусалим из Яффо. Но со временем число их стало возрастать, а владения множиться, и храмовники превратились в знаменитый военно-монашеский орден, насчитывавший три сотни рыцарей в одеждах с нашитым на них красным крестом (право его ношения было даровано им папой), под командой которых находились также сотни «младших братьев» и тысячи пеших воинов. Тамплиеры превратили Харам аш-Шариф — исламский священный комплекс на Храмовой горе — в христианскую обитель, где имелись церковь, арсенал и монашеские кельи[147]. Мечеть аль-Акса, давно превращенная в королевский дворец, к этому времени уже была поделена на парадные и жилые покои; храмовники пристроили у южной стены просторный Зал тамплиеров (следы которого сохранились до сих пор). Купол Цепи стал часовней Св. Иакова, подземная мечеть Колыбели пророка Исы превратилась в церковь Св. Марии. В системе подземных залов времен Ирода, известных как Конюшни Соломона, разместились две тысячи лошадей и полторы тысячи вьючных верблюдов ордена. Попасть в конюшни можно было через новые ворота, пробитые в южной стене и защищенные барбиканом — вынесенной вперед сторожевой башней. Севернее Купола Скалы рыцари Храма построили резиденцию каноника, бани и ремесленные мастерские. А на кровле аль-Аксы были устроены, по свидетельству германского монаха Теодориха, посетившего Иерусалим в 1172 году, «изобильные сады, парадные дворы, покои и цистерны для сбора дождевой воды».

Чуть ранее, в 1113 году, папа Пасхалий II подарил участок земли сразу к югу от Гроба Господня еще одному военно-монашескому ордену, и со временем госпитальеры превратились в мощное войско, своими богатствами даже превзошедшее тамплиеров. Поначалу госпитальеры носили черные плащи с белыми крестами, позднее папа пожаловал им красный сюрко (плащ с разрезами по бокам для рук) с белым крестом. Госпитальеры выстроили собственный квартал, в котором были странноприимный дом на тысячу человек и огромный госпиталь, где дважды в день четыре врача осматривали больных, изучали их мочу и отворяли кровь. Здесь же имелась и родильная палата; каждая роженица получала бесплатную колыбельку. Однако комфорт здесь был все же весьма относительным: пациенту выдавали овчинный тулуп и башмаки, чтобы он мог дотопать до отхожего места.

На улицах Иерусалима звучало множество языков, в том числе французский, немецкий и итальянский — Балдуин пожаловал венецианцам ряд торговых привилегий, — однако город оставался исключительно христианским: хотя мусульманским купцам разрешалось торговать здесь, они не имели права оставаться в пределах городских стен на ночь.

Через некоторое время Иль-Гази, бывший правитель Иерусалима, а теперь владетель Алеппо, напал на Антиохию и убил правившего там христианского князя. Балдуин поспешил с войском на север, захватив с собой Животворящий Крест, и разгромил мусульман. Но в 1123 году его самого захватил в плен Балак, племянник Иль-Гази.

И пока Балдуин оставался пленником сельджуков, а войско крестоносцев осаждало Тир, к Иерусалиму из Аскалона выдвинулись египтяне, надеясь легко захватить город, оставшийся без короля и защитников.

23. Золотой век Заморья

1131–1142 гг.

Мелисенда и Фульк: коронация

Защитники Иерусалима под началом коннетабля Эсташа Гранье дважды отражали египтян. К всеобщей радости король Балдуин был выкуплен из плена, и 2 апреля 1125 года все горожане вышли на улицы, приветствуя возвратившегося монарха. Плен заставил Балдуина задуматься о престолонаследии. Единственной его наследницей была дочь Мелисенда, которую он выдал замуж за способного Фулька, графа Анжуйского, бывшего, несмотря на свою молодость, испытанным участником крестовых походов. Он был сыном Фулька Мрачного и потомком порочного Фулька Черного, что пытался искупить свои грехи частыми паломничествами.

В 1131 году Балдуин тяжело заболел и попросил, чтобы его, как обычного скромного паломника, перенесли умирать в келью Патриаршего дворца, где он и отрекся от трона в пользу Фулька, Мелисенды и их малолетнего сына — будущего Балдуина III. В Иерусалиме к этому времени сложился свой собственный ритуал коронации. Встретившись в Храме Соломона, Фульк и Мелисенда, облаченные в расшитые далматики, палантины и в коронационных украшениях, сели на богато убранных коней. Следуя за камергером, потрясавшим королевским мечом, они проехали по городу под радостные возгласы жителей. За четой следовали сенешаль со скипетром и коннетабль со штандартом короля. Фульк с Мелисендой первыми из иерусалимских монархов короновались в ротонде Гроба Господня, к тому времени уже перестроенной.

Патриарх привел супругов к королевской присяге, а затем трижды призвал собравшихся подтвердить, что Фульк и Мелисенда являются законными наследниками. «Oill! Да!» — трижды вскричала толпа[148]. К алтарю были вынесены две короны. Патриарх окропил королевскую чету елеем из рога, а затем Фульку вручили королевский перстень, символизирующий верность, и державу со скипетром — регалии власти. Потом король был препоясан мечом — символом военной мощи и правосудия. Патриарх возложил короны на головы обоих супругов и облобызал царственную чету. По выходе из храма Гроба Господня королевский конюший помог королю Фульку сесть на коня, и супруги направились на Храмовую гору. На пиру в Templum Domini король вернул корону патриарху и затем принял ее вновь: этот ритуал возник на основе апокрифического рассказа о Сретении, в котором говорится о том, как Мария принесла сына в Храм, посвятила Богу, а затем выкупила обратно за двух голубей. Наконец пажи стали разносить еду и вино, при этом блюда королевской чете подавали сенешаль и камергер, в то время как конюший держал над ними знамя. Пир сопровождался песнями, музыкой и танцами, а затем коннетабль проводил короля и королеву в их покои.

Мелисенда официально была царствующей королевой, то есть соправительницей мужа, однако поначалу ожидалось, что Фульк будет править единолично. У этого коренастого 40-летнего солдата были рыжие волосы («как у Давида», отмечает Вильгельм Тирский) и очень плохая память — большой недостаток для короля. Привыкший управлять собственными владениями, он обнаружил, что управлять своей властной супругой — не говоря уже о том, чтобы приручить ее, — гораздо труднее. А Мелисенда — стройная, темноволосая и очень умная — вскоре начала проводить слишком много времени со своим другом детства — красавцем-кузеном Гуго Яффским, самым богатым человеком в Иерусалиме. И Фульк обвинил их в любовной связи.

Королева Мелисенда: скандал

Флирт Мелисенды, поначалу лишь дававший пищу для сплетен, быстро перерос в политический кризис. По франкским законам у женщины, уличенной в прелюбодеянии, надлежало отсечь нос, а ее любовника кастрировать. Однако казалось маловероятным, что королеву могут наказать подобным образом. Одним из способов доказать собственную невиновность был поединок, и некий рыцарь вызвал графа Гуго на дуэль, чтобы тот мог обелить себя. Однако Гуго предпочел бежать в сарацинский Египет и оставался там до тех пор, пока Церковь не добилась для него компромиссного приговора — трехлетнего изгнания.

Вернувшись в Иерусалим, Гуго однажды сидел в таверне на улице Скорняков и играл в кости, как вдруг какой-то бретонский рыцарь пырнул его кинжалом. Гуго удалось выжить, однако Иерусалим «потрясло возмущение: собралась огромная толпа», и по городу пронесся слух, будто это Фульк приказал убить соперника. Теперь уже королю пришлось доказывать собственную непричастность. Бретонца пытали и приговорили к урезанию языка и отсечению конечностей. Однако Фульк повелел, чтобы язык рыцарю сохранили, дабы показать, что король вовсе не пытается заставить его замолчать. Но даже когда несчастному отрубили все конечности и от него осталось лишь туловище с головой (и языком), рыцарь продолжал твердить, что Фульк невиновен.

Неудивительно, что вся эта грязная история не пошла на пользу репутации Утремера в Европе. Управлять Иерусалимом было непросто: король в действительности считался лишь первым среди равных, и ему приходилось постоянно подтверждать свое первенство в противоборстве с баронами-крестоносцами, амбициозными вельможами, авантюристами-головорезами, прибывающими из Европы толпами невежд, ни от кого не зависящими духовно-рыцарскими орденами и беспрестанно интригующими клириками — и лишь потом у него наконец находилось время встретиться лицом к лицу с врагами-мусульманами.

Отношения королевской четы стали очень холодными. Но, лишившись любви, Мелисенда сумела вернуть себе власть и влияние. Чтобы смягчить королеву, Фульк преподнес ей неповторимый подарок — богато изукрашенную Псалтирь, которая и поныне носит имя Мелисенды[149].

Но покуда Иерусалимское королевство наслаждалось своим золотым веком, исламский мир собирал силы.

Кровавый Занги: князь-сокол

В 1137 году Имад ад-Дин Занги, атабек Мосула и Алеппо, захватил сначала город крестоносцев Антиохию, а затем мусульманский Дамаск. Падение каждого из этих городов стало большим ударом для Иерусалима. На протяжении почти четырех десятилетий захват Святого города христианами производил удивительно мало влияния на разобщенный и разочарованный исламский мир. Но, как это часто бывало в истории Иерусалима, в конце концов религиозное рвение было вдохновлено политической необходимостью. И теперь Занги решил использовать нарастающую ярость мусульман — и религиозную, и политическую — по поводу потери Иерусалима в своих целях, провозгласив себя «воином джихада, усмирителем неверующих, истребителем отступников».

За возрождение исламского достоинства халиф пожаловал этому тюркскому атабеку титул эмира эмиров. Обращаясь к арабам, он предпочитал именовать себя Столпом веры, соплеменники-турки называли его Князь-Сокол. Поэты — непременное украшение свиты каждого правителя в этом обожавшем поэзию обществе — стекались ко двору Занги, чтобы воспеть его победы. Жестокость Князя-Сокола не знала пределов. Он заживо сдирал кожу и снимал скальпы с важных пленников, вешал менее важных и мог распять на кресте любого воина за малейшую провинность. Он оскоплял своих мальчиков-любовников, чтобы подольше сохранить их красоту, а удаляя от двора кого-нибудь из своих военачальников, напоминал им, что во власти правителя остаются сыновья опального вельможи, которых он тоже в любой момент может сделать евнухами. Когда его рассудок помутился от вина, он развелся с одной из своих жен, а потом отдал ее на поругание конюхам и сам любовался зрелищем. Если кто-то из его воинов бежал с поля боя, сообщает один из его сподвижников, Усама ибн Мункыз, Занги приказывал разрубить пополам двух соседей по строю. Эти жестокости описаны в целом ряде мусульманских источников. Что же до крестоносцев, то они — в стиле, достойном заголовка в каком-нибудь таблоиде, — прозвали его Занги Кровавый.

Фульк поспешил навстречу Князю-Соколу, но тот разгромил христианское войско, а самого короля осадил в одной из крепостей по соседству. Гийом, патриарх Иерусалимский, повел на выручку короля войско, перед которым несли Животворящий Крест. Занги, видя, что вражеское подкрепление на подходе, предложил освободить короля Фулька в обмен на крепость. После этого случая Фульк и Мелисенда примирились.

Тем временем Занги, уже разменявший шестой десяток, продолжал беспокоить соседей: он угрожал не только городам крестоносцев — Антиохии и Эдессе, — но и снова атаковал Дамаск, правитель которого, атабек Унур, был так встревожен, что решил заключить союз с иерусалимскими христианами.

В 1140 году он отправился в Иерусалим в сопровождении своего мудрого советника — сирийского вельможи и лучшего мусульманского писателя того столетия.

Усама ибн Мункыз: великие события и насмешки судьбы

Усама ибн Мункыз был одним из тех редких игроков, которые знают каждого, кто имеет значение в конкретный момент или в конкретном месте, и всегда умеют оказываться в центре событий. За свою долгую карьеру этот ловкий придворный, воин и писатель ухитрился послужить всем великим исламским лидерам того времени — от Занги и фатимидских халифов до Саладина — и был знаком по меньшей мере с двумя королями Иерусалимскими.

Представитель династии, правившей сирийской крепостью Шейзар, Усама был лишен права наследования, а потом его семья погибла во время землетрясения. Пережив эти удары, он стал конным воином — фарисом, готовым служить любому правителю, который предложит лучшие условия. Теперь 45-летний Усама состоял на службе у Унура Дамасского. Он жил ради битв, охоты и сочинительства. Его отчаянный и полный неудач путь к власти, богатству и славе был столь же кровавым, сколь и нелепым: фраза «еще одна насмешка судьбы» постоянно встречается в его мемуарах, озаглавленных «Книга назидания». Но помимо всего прочего, он был прирожденным писателем: пусть его планы и интриги часто терпели крах, зато этот эстетствующий арабский Дон Кихот прекрасно осознавал, что хорошо рассказанная история может украсить его остроумные, занимательные и подчас меланхоличные писания. Усама был настоящим адибом — изощренным арабским беллетристом-универсалом, который с равным успехом мог рассуждать о наслаждениях, доставляемых женщинами, и о подвигах мужчин, описывать и эротические сцены, и блеск битвы. Под его пером рассказ о посохе путника превращался в настоящее философское эссе о наступлении старости.

Вот с таким-то спутником и прибыл в Иерусалим атабек Унур. «Мне часто доводилось посещать короля франков во время перемирия», — писал Усама, у которого с Фульком установились на удивление доверительные отношения[150]. Король и Усама как-то беседовали о сущности рыцарства. «Мне говорили, что ты великий наездник, — сказал Фульк. — А я и не подозревал, что ты герой». «О, господин мой, — ответил Усама, — я просто один из всадников своего народа и племени»[151]. Нам неизвестно, как выглядел Усама, но похоже, что его внешность производила большое впечатление на франков.

Во время своих визитов в Иерусалим Усама увлеченно изучал характер и нравы латинян, в которых он видел «всего лишь животных, обладающих достоинством доблести в сражениях и ничем больше» («Книга назидания») — хотя его собственные сочинения демонстрируют, что у мусульман тоже было немало диких и примитивных обычаев. Как всякий хороший репортер, он фиксировал противоположности — и достоинства, и недостатки обеих сторон. На старости лет, при дворе Саладина, оглядываясь на прошедшую жизнь, он, должно быть, размышлял над тем, что видел Иерусалим в зените славы королевства крестоносцев.

Иерусалим Мелисенды: жизнь высших и низших сословий

Иерусалим времен королевы Мелисенды многие христиане считали истинным центром мира — совсем не похожим на тот зловонный, опустошенный город, каким он был после франкского завоевания сорок лет назад. В самом деле, на картах того времени Иерусалим представлен в виде круга, пересеченного, словно ветвями креста, двумя перпендикулярными главными улицами. В точке их пересечения стоял храм Гроба Господня, а Святой город, таким образом, утверждался как «пуп земли».

Королевский двор занимал Башню Давида и построенный по соседству с ней дворец. Центром же духовной власти был Патриарший дворец (рядом с Храмом Гроба). Обычные бароны в Заморье пользовались, вероятно, большим комфортом, чем европейские короли у себя дома — в Европе даже самым могущественным властителям приходилось носить грубую одежду из нестиранной овечьей шерсти и жить в каменных, холодных, продуваемых всеми ветрами замках, обставленных топорно сработанной мебелью. И хотя далеко не все вожди крестоносцев жили с такой роскошью, как сеньор Бейрута Жан Ибелин, его бейрутский дворец отражает, в общем и целом, стиль той эпохи: мозаичные полы, мраморные стены, расписные своды, фонтаны и сады. Даже в домах у обычных горожан были дорогие ковры, дамасские гобелены, изысканный фаянс, резные инкрустированные столы и даже фарфоровая посуда.

Иерусалим сочетал некоторые неудобства приграничного города с суетной роскошью королевской столицы. Даже в Святом городе не самые уважаемые дамы — например, любовница патриарха — щеголяли своими драгоценностями и шелками, раздражая более почтенных матрон. Население Иерусалима достигло в это время 30 тысяч человек, не считая множества паломников: это был плавильный котел христианской цивилизации и военный форпост, всю жизнь которого определяли Бог и битва. Франки — и мужчины, и женщины — теперь приобрели привычку регулярно мыться (на улице Скорняков имелись общественные бани); римская канализация все еще функционировала, и в большинстве домов, по всей вероятности, имелись уборные. Даже самые исламофобски настроенные крестоносцы многое позаимствовали у Востока.

В бою крестоносцы теперь надевали куфии — арабские головные платки — и белые льняные накидки поверх доспехов, которые благодаря этому меньше раскалялись на солнце. А в городе рыцари одевались так же, как и все местные жители: в шелковые бурнусы и даже тюрбаны. Иерусалимские дамы носили длинные нижние платья с короткими накидками или длинными халатами, расшитыми золотыми нитями, обильно красились, а на улице обычно скрывали лицо под вуалью. Зимой и мужчины, и женщины носили меха, однако это было запрещено для аскетических тамплиеров, олицетворявших святое христианское воинство. Духовно-рыцарские ордена вообще задавали тон: тамплиеры носили подпоясанные плащи с капюшонами и с нашитыми красными крестами, а госпитальеры ходили в черных плащах с белым крестом на груди. Ежедневно 300 тамплиеров под грохот копыт и лязг оружия выезжали из Соломоновых конюшен, чтобы поупражняться в военном искусстве за пределами города. А в Кедронской долине оттачивали свое мастерство пехотинцы-лучники.

Город наводняли не только французские, норвежские, германские и итальянские воины и пилигримы, но и восточные христиане — сирийцы и греки с их короткими бородками, длиннобородые армяне и грузины в высоких шапках, заполнявшие общежития странноприимных дворов и многочисленные маленькие таверны. Уличная жизнь концентрировалась вокруг римской Кардо, что тянулась от ворот Св. Стефана (ныне Дамасские), оставляя по правую руку Гроб Господень и Патриарший квартал, а затем вливалась в три параллельные крытые рыночные улицы, соединенные пересекающимися проулками, пронизанные ароматом специй и стряпни. Паломники покупали еду и шербет в лавках на улице Скверной Стряпни (Rue Malcuisinat), меняли деньги на улице Сирийских Менял неподалеку от Гроба Господня; безделушки и сувениры приобретались на улице Латинских Золотых дел мастеров, а меха — на улице Скорняков.

Еще до Крестовых походов ходила поговорка, что «нет бродяги страшнее, чем пилигрим в Святую землю». А Заморье в те годы представляло собой настоящую средневековую версию Дикого Запада: головорезы и убийцы, искатели приключений и проститутки — все устремились сюда, мечтая разбогатеть, однако чопорные хронисты почти ничего не рассказывают нам о ночной жизни Иерусалима. Но нет сомнений в том, что туркополам (наемным конным лучникам из местных) и пуленам (нищим и ориентализированным потомкам крестоносцев первого поколения и их мусульманских любовниц), венецианским и генуэзским купцам и новоприбывшим рыцарям — всем им были нужны таверны и развлечения, которые имеются в любом гарнизонном городе. Поперек двери в тавернах была протянута лязгающая цепь, чтобы какой-нибудь лихой рыцарь не вздумал заехать внутрь верхом. У дверей лавок можно было частенько увидеть солдат за игрой в карты или кости. Корабли из Европы доставляли в Святую землю гулящих девок для услаждения воинов Утремера. Позже один из чиновников султана Саладина даст насмешливое описание их прибытия, мусульманский взгляд на происходящее:

«Франкские прелестницы, грязные и порочные, горделиво представали публике в своих разорванных и залатанных платьях, развязные и надутые, готовые совокупляться и продавать себя за золото. С красивыми задницами, пошатывающиеся, словно подвыпившие подростки, они предлагали то, что было скрыто меж их бедер, как некую святыню, и каждая волочила за собой длинный шлейф платья, зачаровывая блеском, покачиваясь, как молодой саженец, и горя нетерпением поскорее сбросить свои одежды».

Большинство из них оказывались в конце концов в притонах портовых городов, Акры и Тира, на улицах которых было полно итальянских моряков. Но и Иерусалиму, хотя его правители и стремились укрепить христианскую нравственность и благочестие, не было чуждо ничто человеческое.

Если паломник заболевал, госпитальеры ухаживали за ним в больнице, способной вместить две тысячи пациентов. Как ни удивительно, они оказывали также помощь мусульманам и евреям, и в больнице были даже халяльная и кошерная кухни, чтобы иноверцы могли есть мясо, приготовленное согласно их законам. Но прежде всего заботились о смерти: Иерусалим был, по сути дела, некрополем, где мечтали упокоиться престарелые или больные паломники, чтобы ожидать Воскресения в священной земле. Бедных хоронили бесплатно в трех братских могилах на кладбищах Мамилла (напротив Яффских ворот) и в Акелдаме[152] на южном склоне долины Еннома. Во время одной из эпидемий, разразившихся в городе ближе к концу столетия, ежедневно умирало полсотни паломников, и каждую ночь после вечерни по городу ездили повозки, подбирая тела.

Жизнь Иерусалима вращалась вокруг двух храмов — Гроба Господня и Храма Господня, а время его текло по церковному календарю. В ту «по преимуществу театрализованную эпоху, — пишет историк Джонатан Райли-Смит, — использовались любые технологии, чтобы воздействовать на чувства публики посредством зрелищ», и иерусалимские святыни были своего рода подмостками, богатые декорации которых постоянно переделывались и совершенствовались ради усиления эффекта. Ежегодно 15 июля отмечалась годовщина взятия города, и торжественная процессия с патриархом во главе шествовала от Гроба Господня до Храмовой горы. В процессии принимали участие чуть ли не все жители города. На горе патриарх служил молебен перед Храмом, а затем процессия выходила из города через Золотые ворота — те самые, через которые первый крестоносец, император Ираклий, в 630 году внес в Иерусалим Животворящий Крест. Затем процессия шествовала против часовой стрелки вдоль городских стен к огромному кресту, установленному на том месте у северной стены, где во время решающего штурма Готфрид первым ворвался в Святой город. Пасхальные празднества были самой зрелищной и впечатляющей постановкой. Перед восходом солнца в Вербное воскресенье патриарх и прочие духовные особы, неся Животворящий Крест, шествовали от Вифании в направлении города, в то время как еще одна процессия с пальмовыми ветвями спускалась с Храмовой горы в Иосафатову долину навстречу патриарху. Воссоединившись, они отпирали Золотые ворота[153] и совершали обход вокруг священной площадки Храма, а затем начиналась служба в Templum Domini.

В Великую субботу иерусалимляне собирались в ротонде Гроба Господня в ожидании схождения Благодатного огня. Русский паломник Даниил описывает «великую тесноту и лютое томление» в толпе, где каждый плакал, стенал и восклицал: «Ужели из-за грехов моих не сойдет Святой Свет?» Затем король спускался пешком ко Гробу с Храмовой горы, но к этому моменту толпа, наводнявшая церковь и двор, была уже такой плотной, что солдатам приходилось прокладывать дорогу для монарха. Войдя внутрь, король, «заливаясь слезами», занимал свое место на возвышении перед Гробом, и его тут же окружали плачущие придворные. Пока духовенство служило вечерню, экстаз верующих в затемненной церкви нарастал до тех пор, пока внезапно не начинал сиять «Святой Свет в святом Гробе», «блистание яркое». Затем перед собравшимися вновь представал патриарх, несущий огонь, которым он зажигал королевскую лампаду. Огонь быстро распространялся в толпе от лампады к лампаде, а затем его проносили по городу, через Большой мост в Храм Господень.

Мелисенда украшала Иерусалим и как город Храма, и как политическую столицу, создав многое из того, что мы видим сегодня. Крестоносцы выработали свой собственный художественный стиль — сплав романского, византийского и ближневосточного искусства. Они часто использовали полукруглые арки и массивные капители, украшенные изысканным резным орнаментом, нередко с растительными мотивами. К северу от Храмовой горы, возле пруда Вифезда (Овчей купели), королева построила величественную церковь Св. Анны. Она стоит и поныне — самый лаконичный и яркий образец архитектуры крестоносцев. В монастырь, давно существовавший на этом месте, когда-то удалялись отвергнутые супруги королей, а незадолго до возведения церкви сюда была пострижена принцесса Иветта, младшая сестра Мелисенды. Привилегированная обитель стала самой богатой в Иерусалиме и была украшена со всей возможной пышностью. Несколько торговых лавок в городе и по сей день помечены надписью ANNA, указывающей, куда именно отчислялась десятая часть дохода. Другие — вероятно, принадлежавшие тамплиерам, — помечены литерой Т.

На Большом мосту, ведущем на Храмовую гору, была сооружена небольшая часовня Св. Жиля. За чертой города Мелисенда восстановила храм Успения над гробницей Пресвятой Богородицы в Иосафатовой долине, в крипте которого она сама впоследствии была погребена (ее гробница сохранилась до наших дней), а также основала монастырь в Вифании, назначив Иветту его настоятельницей. В Храме Господнем по ее повелению была установлена декоративная металлическая решетка, оберегающая Камень Основания: ныне большая ее часть хранится в музее Храмовой горы, однако фрагмент решетки до сих пор остается на своем месте; в реликварии, находящемся у решетки, когда-то, говорят, хранился кусочек крайней плоти Иисуса[154], а сейчас здесь сохраняются три волоска из бороды пророка Мухаммеда.

Во время официального визита в Иерусалим атабеку Дамаска и Усаме ибн Мункызу разрешили помолиться на Храмовой горе. Мусульманские гости христианского города отметили и изоляцию, в которой жили его франкские хозяева, и их космополитизм.

Усама ибн Мункыз и Иегуда Галеви: мусульмане, евреи и франки

Усама подружился с некоторыми тамплиерами, которых ему довелось встретить на войне и в период перемирия. Теперь они сопровождали его и атабека Унура на священную эспланаду Храмовой горы — это место былополностью христианизировано, и здесь находилась штаб-квартира тамплиеров.

Некоторые крестоносцы теперь говорили по-арабски и строили себе дома с внутренними дворами и фонтанами, как у мусульманской знати. Иные даже полюбили арабскую еду. Усама встречал франков, не употреблявших в пищу свинину и предлагавших гостям «весьма приятную трапезу — совершенно чистую и очень изысканную». Большинство франков не одобряли, однако, тех, кто слишком уж «овосточился»: «В наши дни Господь обратил Запад в Восток, — писал Фульхерий Шартрский. — Тот, кто был римлянином или франком, стал здесь галилеянином или палестинцем». С другой стороны, были определенные пределы у дружбы Усамы с тамплиерами, и предрассудки последних время от времени давали о себе знать. Один из рыцарей, возвращавшийся домой в Европу, со всей доброжелательностью предложил Усаме захватить с собой его сына, чтобы мальчик получил образование на Западе. «Когда он вернется, он будет подлинно разумным человеком», — заверил тамплиер, и Усаме с трудом удалось скрыть, как оскорбили его эти слова.

Когда они вместе молились в Куполе Скалы, один из франков, обратившись к атабеку, спросил: «Хочешь ли ты узреть Бога, когда он был ребенком?» «Разумеется», — ответил Унур. Тогда франк подвел Унура и Усаму к иконе Богоматери с младенцем. «Вот Бог, когда он был ребенком», — сказал крестоносец, и Усама сообщает об этом с насмешливым презрением.

Затем Усама вошел в Templum Domini, бывший Купол Скалы, чтобы помолиться там (его друзья-храмовники разрешили ему это, несмотря на то, что он открыто восклицал: «Аллах Акбар!» — «Бог велик!»). Тут произошел досадный инцидент: к Усаме подскочил один из франков «и, развернув меня лицом на восток, воскликнул: „Так молись!“» Другие тамплиеры быстро оттащили собрата и извинились перед гостем, сказав: «Это чужестранец. Он приехал на этих днях из франкских земель и никогда не видал, чтобы кто-нибудь молился иначе». Из этого Усама заключил, что «все франки, недавно переселившиеся из франкских областей на Восток, отличаются более грубыми нравами, чем те, которые обосновались здесь и долго общались с мусульманами». Эти новые переселенцы «проклятый народ, и они всегда будут ненавидеть тех, кто не их расы».

Однако не только мусульманские вожди посещали Иерусалим королевы Мелисенды. Ежедневно на городские рынки приходили окрестные земледельцы; они торговали фруктами и допоздна задерживались в городе. К 1140-м годам законы, запрещавшие мусульманам и евреям оставаться на ночь в городе Христа, соблюдались уже не так строго. Арабский путешественник Али аль-Харави отмечает: «Я жил довольно долго в Иерусалиме во времена франков, чтобы узнать, в чем секрет трюка со Святым огнем». Несколько евреев теперь тоже жили в Иерусалиме, но паломничество в Святой город для иудеев все еще оставалось опасным.

Говорят, что как раз в это время, в 1141 году, из Испании приехал еврейский поэт, философ и врач Иегуда Галеви. В своей любовной лирике и религиозной поэзии он воспевал «Сион, прекрасный, как звезда» и печалился от того, что Святая земля захвачена Эдомом (мусульманами) и Ишмаэлем (христианами).

Думы и боль об одном: край мой во власти Эдома Жестокого[155].

Всю свою жизнь Галеви, писавший стихи на еврейском языке, а говоривший по-арабски, верил в возвращение иудеев на Сион:

Стихи Галеви, ставшие частью службы в синагогах, пропитаны той же щемящей надеждой, какая сквозит в творениях авторов, писавших когда-либо об Иерусалиме:

Я б арфою стал тогда и пел на пирах твоих![157]

Доподлинно неизвестно, был ли в действительности Галеви в Святом городе. Легенда гласит, что когда Галеви входил в городские ворота, на него налетел какой-то всадник, скорее всего, франк, и поэт погиб под копытами — участь, которую он, возможно, предвидел:

Эта смерть, возможно, не слишком удивила бы Усаму, отлично изучившего жестокие франкские законы. По дороге в Иерусалим ему довелось увидеть двух латинян, решавших какой-то судебный спор поединком: в результате один размозжил голову другому. «Вот каковы законы и суд у франков!» — восклицает Усама. Когда некоего человека обвинили в убийстве нескольких пилигримов, его связали и погрузили в бассейн с водой. Если бы обвиняемый утонул, его признали бы невиновным, но он оставался на поверхности, и поэтому его вина была сочтена доказанной «и ему выжгли глаза».

Что касается сексуальных обычаев иноверцев, то у франков нет «никакого самолюбия и ревности», замечает Усама. Один франк застал свою супругу в постели с любовником, однако отпустил его, ограничившись предупреждением, а другой рыцарь, увидев обритый низ живота у своего банщика-мусульманина, велел ему обрить интимное место и себе, и своей супруге. Причем, когда тот «брил ей эти волосы, муж сидел и смотрел». Комментирует Усама и франкскую медицину: некий восточный врач начал лечить с помощью припарки нарыв, образовавшийся на ноге у одного рыцаря. Нарыв вскрылся и начал заживать. Но тут к больному пришел франкский лекарь и задал ему вопрос: «Что тебе приятнее — жить с одной ногой или умереть с обеими?» Получив ожидаемый ответ, лекарь приказал отрубить больную ногу, однако пациент умер. Женщине, «больной сухоткой», восточный врач рекомендовал особую диету, франкский же медик счел, что «дьявол вошел в ее голову», и вырезал бритвой крест у нее на голове, «так что стали видны черепные кости». Затем он натер ей голову солью, и больная тут же умерла. Лучшими докторами считались арабоязычные христиане и евреи: даже короли Иерусалима предпочитали теперь врачей восточной школы. И все же Усама не был предвзят — он приводит также два случая, когда франкское врачевание привело к чудесному исцелению.

Мусульмане считали крестоносцев жестокими грабителями. Но клише, согласно которому воины Креста сплошь были варварами, а мусульмане — утонченными эстетами, весьма далеко от истины. В конце концов, и сам Усама верно служил садисту Занги, и в «Книге назидания» можно найти немало примеров жестокости мусульман, не менее шокирующей современного читателя, чем бесчинства франков: собирание отрубленных голов христиан, распятие и разрубание надвое своих же солдат и иноверцев, суровые наказания исламского шариата. Показателен в этом смысле рассказ Усамы о собственном отце, который в сильнейшем гневе отрубил руку пажу. Жестокость и беспощадные законы определяли действия обеих сторон. У французского рыцаря и исламского фариса было много общего: они служили самоуверенным авантюристам, таким, как Балдуин и Занги, основавшим военные династии. Обе системы строились на земельно-денежных пожалованиях отличившимся воинам. Арабы ценили поэзию и читали стихи не только развлечения ради, но и использовали их в целях пропаганды. Когда Усама состоял в услужении у дамасского атабека, он вел переговоры с египтянами в стихотворной форме. Крестоносцы также очень любили любовную лирику. И рыцарь, и фарис жили по своим, довольно схожим, кодексам чести и были одержимы одним и тем же — религией, войной, женщинами, лошадьми и турнирами.

Немногих солдат и немногих поэтов война восхищала и забавляла так, как Усаму. У его читателя может даже возникнуть ощущение, будто он сам участвует в священной войне в Иерусалимском королевстве. В своих помпезных историях о бесшабашных конных воинах Усама с равной легкостью рассказывал как о чудесных спасениях, так и об ужасной смерти, описывал возбуждение, которое вызывают дикость боя, блеск стали, пена на крупах коней и льющаяся кровь. Но он также был философом, смирявшимся перед судьбой и божественной волей: «Самая незначительная и мелкая вещь может принести вред и погубить, но все это связано с тем, что пошлет воля Аллаха». А главное, обе стороны верили, что, выражаясь словами Усамы, «победа в войне — от Бога». Религия была всем; высочайшей похвалой Усамы для друга оказывались слова: «истинный ученый, настоящий воин и правоверный мусульманин».

И вот безмятежное спокойствие Иерусалима королевы Мелисенды неожиданно нарушил несчастный случай на охоте.

24. Безвыходное положение

1142–1174 гг.

Занги: надменность и возмездие

Когда Усама не воевал и не читал, он со своими ручными гепардами, соколами или собаками охотился на оленей, львов, волков и гиен и в своем пристрастии к охоте ничем не отличался от Занги или короля Фулька, охотившихся так часто, как только оба могли себе позволить. Во время визита Усамы и атабека Дамаска к Фульку их так сильно восхитил один из королевских ястребов-тетеревятников, что король счел необходимым подарить его своим гостям.

10 ноября 1142 года, вскоре после визита Усамы в Иерусалим, король Фульк охотился в окрестностях Акры. Заметив зайца, он пришпорил коня и погнался за дичью. Неожиданно подпруга у его коня лопнула, король упал наземь, а седло свалилось на него сверху и размозжило череп. Спустя три дня король умер. Жители города вышли на улицы проводить погребальную процессию к церкви Гроба Господня. На Рождество Мелисенда короновала своего 12-летнего сына Балдуина III. Но реальной правительницей осталась она сама — по свидетельству Вильгельма Тирского, «женщина мудрая, в делах государственных весьма опытная и столь далекая от обычных слабостей своего пола», что даже в тот век, когда мужчины полностью доминировали, «осмеливалась на самые отважные мероприятия… и так превосходно управляла государством во время малолетства своего сына, что ее справедливо ставили наряду с предками»[158].

В этот момент радости, омраченной горем, и разразилось несчастье. Занги Кровавый захватил Эдессу, перерезал франков и поработил их женщин (обещав, однако, покровительство христианам-армянам). Таким образом, первое государство крестоносцев и колыбель иерусалимской династии было уничтожено. Исламский мир возликовал. Франков, как выяснилось, вполне можно было победить, и следующей целью должен, разумеется, стать Иерусалим. «Если Эдесса — открытое море, — писал Ибн аль-Кайсарани, — то Иерусалим — берег его». Аббасидский халиф пожаловал Занги почетные титулы: Украшение ислама, Победоносный князь, Опора повелителя правоверных. Увы, Занги очень тяжко пил, и это привело к тому, что он был убит в собственной спальне.

Во время осады одного из городов в Ираке некий евнух — возможно, кто-то из тех мальчиков, что были когда-то оскоплены ради наслаждений Занги, — проник в его надежно охранявшийся шатер, вонзил кинжал в спавшего мертвецким сном военачальника и скрылся. Один из приближенных, войдя в шатер, застал Победоносного князя истекающим кровью. Занги умолял, чтобы его оставили в живых: «Увидев меня, он подумал, что я пришел прикончить его, и знаком попросил у меня пощады. Я же в смятении упал на колени и спросил его: „Господин, кто сделал это с тобой?“ Но он не смог мне ответить и испустил дух». Так умер Князь-сокол.

Приближенные Занги тут же разграбили все его имущество, не обращая ни малейшего внимания на остывающее рядом тело, а двое сыновей поделили земельные владения отца. Младший — 28-летний Нур ад-Дин (Нуреддин) — снял с отцовского пальца перстень-печатку и захватил сирийские земли. Талантливый военачальник, при этом менее свирепый, чем отец, он активизировал джихад против франков.

Потрясенная падением Эдессы королева Мелисенда воззвала к папе Евгению II. И тот объявил Второй крестовый поход.

Алиенора Аквитанская и король Людовик: скандал и поражение

На призыв папы отозвались старый пилигрим Конрад III, король Германии, и французский Людовик VII Молодой, которого сопровождала его супруга Алиенора, герцогиня Аквитанская. Но и французская, и немецкая армии, едва вступив в Анатолию, были наголову разбиты турками. Людовик VII с небольшим войском все же прорвался с боями к Антиохии в ходе изнурительного марша, который привел в ужас королеву Алиенору, лишившуюся в пути большей части багажа и утратившую всякое уважение к своему никчемному ханже-мужу.

Раймунд Антиохийский настойчиво уговаривал Людовика помочь ему захватить Алеппо, но тот оставался неколебим в своей решимости совершить прежде всего паломничество в Иерусалим. Опытный Раймунд, приходившийся Алиеноре дядей, был «красивейшим из князей». После тяжелого анатолийского похода его племянница, по свидетельству Вильгельма Тирского, игнорировала свои супружеские обязанности и была неверна мужу. Людовик же, обожавший свою жену, тем не менее считал секс, пусть и в законном браке, лишь вынужденной уступкой слабости человеческой. Не удивительно, что Алиенора называла его «более монахом, нежели мужчиной». Эта богатейшая в Европе наследница, обладавшая острым умом, темноволосая, темноглазая и соблазнительная, была воспитана при куртуазном аквитанском дворе. Церковные хронисты утверждали, что в ее жилах течет греховная кровь, поскольку Алиенора приходилась внучкой Гийому Трубадуру, любвеобильному воину-поэту, чьей Прекрасной дамой была ее же бабка по другой линии — виконтесса Амальберга по прозвищу Данжеросса (Опасная). Позднее Гийом выдал своего сына от первого брака за дочь Данжероссы — это и были родители Алиеноры.

Состояли Алиенора и Раймунд в любовной связи или нет, неизвестно, но их поведение было достаточно провокационным для того, чтобы оскорбить Людовика и спровоцировать международный скандал. Король Франции решил семейную проблему весьма своеобразно: он похитил Алиенору и отправился на встречу с германским королем, уже прибывшим в Иерусалим. Когда Людовик и Алиенора приблизились к городу, «все духовенство и весь народ вышли приветствовать их» и сопровождали короля до храма Гроба Господня «под аккомпанемент гимнов и песнопений». Французская чета остановилась вместе с Конрадом в Templum Domini (Куполе Скалы), где за Алиенорой, должно быть, неусыпно следили французские придворные. Она была заперта в храме в течение нескольких месяцев.

24 июня 1148 года Мелисенда и ее сын Балдуин III созвали в Акре совет, определивший цель нового крестового похода — Дамаск. Еще не так давно этот город был союзником Иерусалима, но сейчас выбор цели казался вполне здравым и благоразумным: захват Дамаска Нур ад-Дином был только вопросом времени. 23 июля короли Иерусалима, Франции и Германии вступили в сады на западной окраине Дамаска, но через два дня по непонятным причинам передвинули лагерь на восток. Прошло еще четыре дня, и крестовый поход был сорван: три короля с позором отступили.

Унур, атабек Дамаска, похоже, подкупил иерусалимских вельмож, убедив их в том, что новоприбывшие крестоносцы ищут лишь трофеев для себя. Столь вопиющая двуличность представляется вполне правдоподобной, однако еще более вероятно, что крестоносцы попросту узнали о том, что на помощь Дамаску идет со своим войском Нур ад-Дин, сын Занги. Жители Иерусалима совсем пали духом при известии об этой катастрофе. Конрад отплыл домой, а Людовик, всецело предавшись аскетическому покаянию, остался в Святом городе отпраздновать Пасху. По возвращении в Европу его брак с Алиенорой был расторгнут[159].

После того, как все царственные гости покинули Иерусалим, королева Мелисенда испытала свой величайший триумф и претерпела величайшее унижение. 15 июля 1149 года она вместе с сыном освятила новую, только что завершенную церковь Гроба Господня, ставшую — и поныне остающуюся — архитектурным шедевром и впечатляющими подмостками для религиозных мистерий крестоносного Иерусалима. Архитекторам Мелисенды пришлось иметь дело с беспорядочным лабиринтом часовен и алтарей в комплексе, построенном в 1048-м и обновленном в 1119 году. Они решили свою задачу с поразительной простотой и дерзостью: перекрыли куполом гигантскую ротонду, в центре которой стояла кувуклия — часовня Гроба, и объединили все элементы комплекса в одну величественную романскую базилику, удлинив ее на восток за счет древнего Священного сада. В восточной стене ротонды был проделан проем, открывавшийся в венец капелл и огромный амбулаторий[160]. На месте же базилики Константина был сооружен обширный клуатр — внутренний монастырский двор. Сохранив вход с южной стороны (как это было в церкви 1048 года), мастера оформили его в виде двойного романского портала (правые врата ныне замурованы кирпичной кладкой). Украшенные скульптурой перемычки над дверными проемами сейчас находятся в музее Рокфеллера. Несравненная резьба, украшающая лестницу, которая ведет в часовню Голгофы, представляет собой, пожалуй, самый утонченный образец искусства крестоносцев. Неожиданная деталь фасада — два изысканных карниза: один непосредственно над порталом, другой наверху фасада. По-видимому, крестоносцы использовали архитектурные детали, каким-то образом найденные ими среди остатков языческого храма Адриана, разрушенного Константином Великим.

И тут против Мелисенды выступил ее сын, потребовавший себе всю полноту власти. Белокурому Балдуину III было в это время уже двадцать лет, принца превозносили за его ум и силу — идеальный франкский король. И у него было всего два порока: он был игроком и соблазнял замужних дам. Однако кризис на севере показал, что Иерусалим нуждался в энергичном короле-воине, не вылезающем из седла: сын Занги Нур ад-Дин разгромил защитников Антиохии и убил Раймунда, дядю Алиеноры.

Балдуин помчался на север. Он успел спасти город. А когда вернулся, потребовал, чтобы на Пасху его короновали. 47-летняя Мелисенда отказалась, и король решил бороться за власть.

Мать и сын: Мелисенда против Балдуина

Мелисенда предложила сыну во владение богатые портовые города Тир и Акру, а Иерусалим оставила за собой. Но «тлевший костер разгорелся», когда Балдуин собрал собственное войско, чтобы завоевать все королевство целиком. Мелисенда поспешила из Наблуса в Иерусалим, сын преследовал ее по пятам. Святой город распахнул свои ворота перед королем. Мелисенда заперлась в Башне Давида. Балдуин осадил ее и «установил все свои осадные орудия», несколько дней метавшие в крепость арбалетные стрелы и камни. В конце концов королева отказалась от власти — и от Иерусалима.

Едва Балдуин вернул себе принадлежавшее ему по рождению право на верховную власть, как на Антиохию вновь напал Нур ад-Дин. А пока король воевал на севере, из своих владений в Ираке выдвинулся с войском клан Ортуков, правивший Иерусалимом в 1086–1098 годах. Турки, готовясь к штурму Святого города, сосредоточились на Масличной горе, однако горожане сделали вылазку и разгромили врага на Иерихонской дороге. Победа окрылила всех, и Балдуин повел войско, осененное Животворящим Крестом, на Аскалон. Длительная осада и тут увенчалась успехом: город пал. Однако на севере Дамаск все же подчинился Нур ад-Дину, который стал теперь правителем всей Сирии и Восточного Ирака.

Нур ад-Дин — «высокий, смуглый человек с бородой, но без усов, приятной наружности и с мягким взором» — мог быть столь же беспощаден и жесток, как Занги. Однако он был рассудительнее отца и лучше владел собой. Даже крестоносцы считали его «отважным и мудрым». Нур ад-Дина обожали все его придворные, в число которых теперь вошел и знакомый нам политический оппортунист Усама ибн Мункыз. Сын Занги так любил игру в поло, что часто играл ночью, при свете факелов. Но именно ему было суждено направить гнев, постепенно охватывавший исламский мир в результате франкского завоевания, в русло нового суннитского сопротивления и возродить уверенность в себе среди полководцев ислама. Новый поток фадаилей, воспевавших достоинства Иерусалима, превозносил цель джихада, объявленного Нур ад-Дином — «Очистить Иерусалим от скверны Креста» (девиз, звучавший несколько иронически, поскольку именно крестоносцы в свое время называли мусульман «осквернителями Святого Гроба Господня»). Нур ад-Дин заранее заказал изысканный резной минбар (кафедру для проповеди), чтобы установить его в мечети аль-Акса, когда он освободит город.

Нур ад-Дин поставил Балдуина в патовую ситуацию. Противники договорились о перемирии, во время которого король попытался заручиться поддержкой Византии и женился ради этого на Феодоре, племяннице императора Мануила Комнина. Церемония их венчания, на котором невеста блистала в «свадебном наряде, украшенном золотым шитьем, драгоценными камнями, гранатами и жемчугами», озарила Иерусалим блеском Константинополя. Однако брак оказался бездетным. Так и не дождавшийся наследника король Балдуин умер в Бейруте 10 февраля 1162 года.

Путь погребальной процессии из Бейрута в Иерусалим был овеян «глубокой и горькой скорбью». Короли Иерусалимские, как и другие представители семейств первых крестоносцев, стали уже вполне восточными вельможами, и со всех окрестных холмов, по свидетельству Вильгельма Тирского, «спускались во множестве иноверцы и следовали за процессией, стеная и плача». Даже Нур ад-Дин не остался равнодушным. «Франки, — заявил он, — потеряли такого князя, подобного которому мир более не знает».

Амори и Агнесса: «Недостаточно хороша для столь святого города, как Иерусалим»

После смерти Балдуина процесс престолонаследия в Иерусалиме чуть не полетел под откос из-за репутации всего одной женщины. Законным наследником Балдуина был его брат Амори, граф Яффский и Аскалонский. Однако патриарх отказывался короновать его, пока Амори не аннулирует свой брак с графиней Агнессой — иерусалимский предстоятель считал, что Амори и Агнесса состоят в слишком близком родстве (и неважно, что у пары к тому времени уже был сын). Истинная же проблема заключалась в том, что жена графа Амори, по словам одного чопорного хрониста, «не годилась в королевы столь Святого города, каков Иерусалим». У Агнессы была весьма дурная репутация — ходили слухи, что она направо и налево изменяет мужу, — но мы не знаем, было ли так на самом деле или она просто ославлена предвзятыми историками. Так или иначе, но Агнесса явно была желанным трофеем, и, по слухам, ее любовниками в разное время были и сенешаль, и патриарх — и это вдобавок к четверым мужьям.

Амори был вынужден развестись с женой, и лишь после этого на голову 27-летнего графа возложили корону. Амори был довольно неуклюжим, он заикался, а смех его, по словам Вильгельма Тирского, «был неприличен, ибо при этом ходило все его тело». Вскоре король к тому же так разжирел, что «его большие, как у женщины, груди свисали до самой талии». Жители Иерусалима подшучивали над ним на улицах города, но Амори не обращал на насмешки никакого внимания: «Он умел при этом делать вид, будто не слыхал того, что ему пришлось услышать». При этом, несмотря на свои груди до пояса, Амори был храбрым воином и весьма рассудительным человеком. Перед новым королем стояла теперь самая сложная стратегическая задача со времен основания королевства. Сирия была потеряна — ее захватил Нур ад-Дин, однако Балдуину III удалось взять Аскалон, а это открывало путь на Египет. Чтобы заполучить этот ценный трофей, нужно было одолеть Нур ад-Дина, и Амори предстояло собрать в кулак всю энергию и всю военную мощь королевства.

Это и стало одной из причин, по которым Амори пригласил в Иерусалим самого, пожалуй, одиозного авантюриста того времени — византийского принца Андроника Комнина. Андроник прибыл в город в сопровождении большого отряда рыцарей, которые оказались как нельзя более кстати: само их присутствие добавляло жителям уверенности. Андроник был двоюродным братом императора Мануила, при этом он умудрился соблазнить племянницу императора (за что его чуть не убили ее разъяренные братья). Двадцать лет принц провел в заточении, прежде чем был прощен и назначен наместником Киликии, где проявил полную некомпетентность и к тому же был уличен в заговоре против императора. После этого он бежал в крестоносное Антиохийское княжество, а оттуда — в Иерусалим. «Но подобный змее на груди или мыши в сундуке, — пишет Вильгельм Тирский, служивший при дворе короля Амори, — он только подтвердил верность слухов, ходивших о нем. Бойтесь греков, а более всех — приносящих дары!»

Король пожаловал Андронику во владение Бейрут. Но немолодой ловелас, которому было уже почти шестьдесят, снова завел интрижку, соблазнив вдовствующую королеву Феодору (вдову покойного Балдуина III). Иерусалим был возмущен, и Андронику в очередной раз пришлось бежать. Похитив Феодору, он явился с ней ко двору Нур ад-Дина в Дамаске[161]. Никто в Иерусалиме не пожалел о том, что этот «змей» уполз, и меньше всех — Вильгельм Тирский, один из наиболее приближенных ко двору клириков и урожденный иерусалимлянин. После учебы в Париже, Орлеане и Болонье Вильгельм вернулся в родные края и стал доверенным советником короля Амори. В течение 20 лет, будучи архиепископом Тирским и чем-то вроде главного министра, Вильгельм своими глазами наблюдал трагедию королевской династии, которую теперь усугубил тяжелейший политический кризис.

Вильгельм Тирский: битва за Египет

Король Амори поручил Вильгельму написать историю латинских и мусульманских королевств — весьма масштабная задача! С историей Утремера проблем не было, но что Вильгельм — пусть он немного и говорил по-арабски — мог знать об исламе?

К этому времени фатимидский Египет находился в состоянии распада и брожения. В Каире открывались превосходные возможности для ловких карьеристов, и естественно, Усама ибн Мункыз был уже тут как тут. Борьба за власть и влияние, хоть и была смертельно опасной, сулила блестящие перспективы. Усаме быстро удалось заработать целое состояние и собрать блестящую библиотеку, но затем что-то опять пошло не так и ему пришлось бежать, спасая собственную жизнь. Он успел посадить свою семью на корабль и погрузить на него свое золото и заветную библиотеку, однако недалеко от гавани Акры судно потерпело крушение, сокровища Усамы погибли, а книги конфисковал король Иерусалима. «Известия о том, что дети мои и женщины наши спаслись, позволили мне легче воспринять новость о том, что все богатство мое было потеряно. Жаль было только книг: их было четыре тысячи. Боль в сердце моем поселилась навеки». Потеря, о которой сокрушался Усама, стала большой удачей для Вильгельма, поскольку именно у него в конце концов оказались книги, которые он использовал, чтобы написать историю ислама.

Между тем Амори был полностью поглощен борьбой за Египет. Он предпринял не меньше пяти походов, и на кон было поставлено чрезвычайно много. Во время второго похода казалось, что Амори вот-вот захватит Египет. Если бы ему удалось завладеть богатствами и ресурсами этой страны, христианское Иерусалимское королевство скорее всего выстояло бы в исторической перспективе и вся история региона была бы иной. Но все обернулось по-другому. Свергнутый египетский визирь бежал к Нур ад-Дину, и тот послал в Египет своего курдского военачальника — энергичного коренастого толстяка Ширкуха. Амори разбил Ширкуха и взял Александрию, однако вместо того, чтобы консолидировать силы и продолжать наступление, он удовлетворился данью и вернулся в Иерусалим.

Благодаря награбленному в Египте Иерусалим процветал. Именно в то время была построена изящная готическая палата на втором этаже Сионской горницы. Южнее Башни Давида Амори воздвиг новый королевский дворец с портиком, увенчанным остроконечной крышей с маленькой купольной башенкой и еще одной большой круглой башней[162].

Но Египет вовсе не собирался мириться с поражением. Увязнув в этом чрезвычайно затратном конфликте, Амори обратился за помощью к константинопольскому императору Мануилу, взял в жены его двоюродную внучку Марию и поручил Вильгельму Тирскому вести переговоры о военном сотрудничестве. Однако детали совместных операций и объем помощи так и не были уточнены. Тем временем Амори со своими союзниками из местных воевал в Египте и почти уже захватил Каир, когда из Сирии вернулся Ширкух. Король отступил, снова удовольствовавшись обещанием египтян выплатить в скором будущем большую дань.

В Газе Амори заболел и попросил своих египетских союзников прислать ему их лучшего врачевателя: король высоко ценил восточную медицину. Египтяне отправили к Амори Моше бен Маймона (Маймонида, или Рамбама) — одного из придворных еврейских лекарей, который по случайному совпадению как раз незадолго до этого возвратился из Иерусалима.

Маймонид: путеводитель растерянных

Маймонид отказался лечить короля крестоносцев — по-видимому, весьма проницательное решение: лишь недавно поселившись в фатимидском Египте, он уже понимал, что перемирие с крестоносцами явно будет недолгим.

Маймонид был беженцем из Испании, которую покинул из-за притеснений со стороны мусульман: золотой век иудео-мусульманской иберийской цивилизации был уже в прошлом. Теперь полуостров был разделен между агрессивными христианскими королевствами на севере и мусульманским югом, захваченным фанатичной берберской династией Альмохадов. Местных евреев поставили перед выбором: или обращение в ислам, или смерть. Молодой Маймонид притворился, что принял новую веру, однако в 1165 году покинул родину и отправился в паломничество в Иерусалим. 14 октября, в месяц тишри, первый месяц нового года по еврейскому календарю, в День искупления (Йом-Кипур) — это считалось самым благоприятным временем для паломничества — Маймонид со своим отцом и братом стоял на Масличной горе. Он впервые видел гору, на которой некогда возвышался иудейский Храм, и ритуально разодрал свои одежды; впоследствии он детально описал, насколько сильно надлежит разрывать (а потом зашивать) на себе одеяние еврейскому паломнику и когда именно это следует делать.

Войдя в город через восточные Иосафатовы ворота, он оказался в христианском Иерусалиме, вход в который евреям все еще был официально запрещен — хотя близ Башни Давида под королевской защитой жили четыре иудея-красильщика[163]. Маймонида глубоко опечалил вид Храмовой горы в руинах: «Ее святость страдает». Он упоминает, что «вошел в большой святой Храм и совершил молитву». Звучит так, словно ему разрешили помолиться у Камня основания в Templum Domini[164] (как в свое время мусульманину Усаме ибн Мункызу). Правда, впоследствии Маймонид запрещал любое посещение Храмовой горы — правило, и ныне соблюдаемое некоторыми ортодоксальными иудеями.

После паломничества в Иерусалим Маймонид (арабы называют его Муса ибн Маймун) вернулся в Египет, где прославился как разносторонний ученый, оставивший труды в самых разных дисциплинах — от медицины до еврейского закона; самый знаменитый из этих трактатов — «Путеводитель растерянных», в нем сплавлены воедино философия, религия и наука. Маймонид служил также придворным врачом. Но Египет пребывал в хаосе, в который его ввергла борьба Амори и Нур ад-Дина за наследие Фатимидов. Амори был неутомим, но неудачлив.

В 1169 году Нур ад-Дин осадил Иерусалим, а Ширкух выиграл битву за Египет, в чем ему весьма помог его юный племянник Салах ад-Дин[165]. Когда же толстый Ширкух умер (1171), Саладин захватил власть в Египте и сделал Маймонида раис аль-яхудом — то есть главой всей еврейской общины Египта, — а также своим личным врачом. В Иерусалиме тем временем тоже требовались хорошие медики — наследник престола был тяжко и неизлечимо болен.

25. Прокаженный король

Страницы: «« « 12345678 » ... »»