Иерусалим. Биография Себаг-Монтефиоре Саймон

26 сентября 1937 года был убит британский окружной комиссар в Галилее Льюис Эндрюс. А 12-го муфтий бежал из Иерусалима, переодевшись в женское платье, — недостойный поступок, который сильно испортил его репутацию в Палестине. Но и скрываясь в Ливане, он продолжал руководить боевыми операциями. Война становилась все более ожесточенной. Муфтий безжалостно требовал повиновения лично себе и безоговорочной поддержки своей жесткой, бескомпромиссной политики.

Британцы пытались сохранить Палестину под своим контролем, но Наблус, Хеврон, некоторые части Галилеи то и дело выходили из-под их контроля. На какое-то время они потеряли даже Старый город. Британцы рекрутировали бойцов «Хаганы» в созданную ими Полицию еврейских поселений, но этим «полицейским» с огромным трудом удавалось защищать свои отдаленные фермы. Радикальные сионисты были недовольны политикой сдержанности Бен-Гуриона. «Иргун Цваи Леуми», к началу восстания насчитывавшая около 1500 человек, предпочитала политику возмездия. После каждого нападения арабов в арабские кафе в Иерусалиме теперь летели гранаты. В «Черное воскресенье» в ноябре 1937 года они совершили несколько скоординированных терактов. Вейцман и Бен-Гурион были в ужасе, но действия «Иргуна» встречали все большую поддержку среди ишува: ряды организации все время пополняли новобранцы.

По мере того как головорезы муфтия убивали все больше умеренных арабов, таяли последние надежды на возможность мирного сосуществования и у самых умеренных сионистов — таких, как Иехуда Магнес, американский еврей и президент Еврейского университета, который еще недавно считал возможным «государство двух народов» с двухпалатным еврейско-арабским парламентом. Сдержанность Бен-Гуриона тоже имела свои пределы. Британцы пошли на крайние меры: они стали практиковать метод коллективного наказания деревень, а однажды разрушили целый район в Яффо. В июне 1937 года вышел закон о смертной казни за ношение оружия. В октябре в Иерусалим прибыл Чарльз Тегарт, бывший в течение 30 лет начальником полиции Калькутты и известный своей эффективностью и суровым нравом.

Прежде всего он распорядился построить несколько десятков укрепленных железобетонных полицейских участков и постов и начал возводить «забор безопасности» вдоль северной границы Палестины, через которую поступало оружие из Ливана. Он создал службу разведки и контрразведки, а также специальные следственные тюрьмы, где допрашивали пленных арабских боевиков. В Западном Иерусалиме Тегарт организовал полицейскую школу, где инструктировал своих следователей, как именно следует пытать подозреваемых; в частности, в ходу была «водяная пытка», когда в ноздри заключенному вливали воду из двух кофейников. Эту пытку применяли, пока губернатор Кит-Роуч строжайше не запретил ее. Артур Харрис, офицер Королевских ВВС, впоследствии «прославившийся» как разрушитель Дрездена, бомбил мятежные деревни. Однако сама Европа все ближе подходила к грани новой войны, и британцы не имели возможности прислать в Палестину достаточное количество войск, чтобы самостоятельно подавить восстание. Они все больше нуждались в помощи евреев.

И вот в Иерусалим прибыл молодой специалист по специальной военной подготовке и борьбе с партизанами Уорд Уингейт. Он остановился дома у верховного комиссара Вокхопа и сразу заметил, что Вокхоп «прислушивается ко всем советам и поэтому упускает все возможности». Его собственные рекомендации сводились к тому, что следует сделать из вооруженной еврейской милиции профессиональный спецназ и дать арабам на своей шкуре почувствовать, что такое настоящая партизанская война. Уингейт стал как бы сионистской версией Лоуренса Аравийского (Вейцман тут же прозвал его «Лоуренсом Иудейским»). По забавному совпадению, два этих необычных англичанина, знатока арабов, были двоюродными братьями.

Уорд Уингейт и Моше Даян: падение старого города

Сын состоятельного колониального полковника, считавшего своей миссией обращение евреев в христианство, воспитанный на Библии и имперских ценностях, Уингейт бегло говорил по-арабски и, как и Лоуренс, сделал себе имя, командуя нерегулярными войсками — в данном случае Восточным арабским корпусом в Судане. «Он был похож, — писал Вейцман, — одновременно и на ученика, и на взрослого мужчину, человека действия, чем сильно напоминал мне Лоуренса». Знаток и симпатизант арабов, Уингейт по прибытии в Иерусалим испытал нечто сравнимое с обращением Павла на пути в Дамаск — настолько поразила его энергия сионистов и одновременно оттолкнули бандитизм муфтия и антисемитизм британских офицеров: «Все против евреев! Раз так, я за них!»

Уингейт начал инспектировать осажденные в своих гарнизонах британские войска и еврейские фермы. Посреди ночи в какое-нибудь поселение заявлялся странный визитер в широкополой шляпе «борсалино» или в тропическом шлеме, в мятом льняном костюме и форменном галстуке британского артиллерийского офицера, больше всего похожий на «подозрительного типа из тех, что болтаются целыми днями в самых сомнительных кафе Тель-Авива». Всегда вооруженный до зубов, 33-летний капитан Уингейт — со «сверлящим взглядом голубых глаз, орлиными чертами и несколько отсутствующим видом, свойственным ученым мужам», — приезжал на седане «студебеккер», битком набитом боеприпасами, картами, винтовками «ли-энфилд», ручными гранатами, — и с непременной Библией в руках. Уингейт решил, что «из евреев получатся солдаты лучше наших». В марте 1938 года британский командующий Арчибальд Уэйвелл, на которого этот «замечательный человек» произвел большое впечатление, поручил Уингейту тренировку специальных еврейских частей, чтобы использовать эти так называемые «особые ночные подразделения» против мятежников. Уэйвелл не представлял еще, с кем он имеет дело: «Я не был тогда осведомлен о его родстве с Т. Э. Лоуренсом».

Устроив штаб-квартиру в отеле «Фаст» близ Яффских ворот, Уингейт быстро выучил иврит и вскоре получил от сионистов почетное прозвище Друг (ха-Ядид), тогда как арабы считали его врагом, а британские офицеры — безрассудным чудаком. Выехав из Правительственной резиденции, он поселился с женой Лорной в Тальпиоте. Лорна была «очень юна, очень красива и похожа на фарфоровую куклу. Люди не сводили с нее глаз», — вспоминала Руфь Даян, жена Моше Даяна, 22-летнего сына репатриантов из России. Он родился в первом еврейском кибуце в Палестине, был бойцом «Хаганы», служил в Полиции еврейских поселений. «Однажды вечером, — вспоминал Даян, — появился один парень из отделения „Хаганы“ в Хайфе в сопровождении странного человека. Уингейт был худощав; на боку у него постоянно висел револьвер, и он всегда носил с собой маленькую Библию. Перед очередной акцией он всегда читал отрывок из нее, касающийся той местности, где нам предстояло проводить операцию».

Этот воинственный евангелист возглавил свои Особые ночные подразделения, и арабские боевики вскоре вынуждены были «признать, что им теперь не найти ни одной безопасной тропы: их повсюду могла подстерегать засада». За время арабского восстания и позднее, в годы Второй мировой войны, британцы обучили 25 тыс. еврейских солдат, включая бойцов диверсионных отрядов «Палмах» под командованием Ицхака Саде, успевшего повоевать в Красной армии, а впоследствии ставшего начальником генерального штаба «Хаганы». «Вы — сыны Маккавеевы, — говорил им Уингейт. — Вы — лучшие солдаты еврейской армии!» Опыт и боевой дух этих подразделений впоследствии стали основой Армии обороны Израиля.

В сентябре 1938 года премьер-министр Невилл Чемберлен в числе прочих глав европейских государств подписал с Гитлером Мюнхенское соглашение. Оно развязало руки Гитлеру и позволило ему расчленить Чехословакию, однако оно же дало возможность Британии высвободить часть своих войск в Европе. В Палестину прибыло подкрепление — 25 тыс. человек. Арабские мятежники в Иерусалиме предприняли отчаянный шаг: 17 октября они захватили весь Старый город, вытеснили британский гарнизон, забаррикадировали ворота и даже выпустили марки с надписью «Аль-Кудс». Вазиф Джавгарийе, живший поблизости от Яффских ворот, с гордостью смотрел на арабский флаг, реявший над Башней Давида. У Западной стены вооруженные арабы до смерти запугали окруженного ими раввина. Но уже 19 октября британцы пошли на штурм ворот и отвоевали Старый город, убив, по свидетельству Вазифа, наблюдавшего за атакой из своего окна, 19 арабов: «Я не в силах описать ночь сражения британской армии с повстанцами. Мы видели взрывы, слышали страшный грохот бомб и свист пуль».

Для евреев Уингейт был героем. Но британские офицеры считали его операции неэффективными. К тому же их раздражали его «странности»: Уингейт мог открыть дверь гостям абсолютно голым и завел интрижку с еврейской оперной певицей. Даже Даян признавал: «По обычным меркам его нельзя было назвать нормальным. После операции он усаживался в угол совершенно голый и читал Библию, хрустя сырой луковицей». Дивизионного командира Уингейта генерал-майора Бернарда Монтгомери раздражали его военное безрассудство и рьяная поддержка сионистов. Позднее Монтгомери скажет Даяну: «Уингейт был „психически неуравновешенным“». В конце концов его отозвали в британский штаб Иерусалима — у англичан теперь были собственные войска, и они больше не нуждались в помощи еврейских коммандос[284].

«Меня не волнует, евреи вы или арабы, — говорил Монтгомери представителям обеих сторон. — Мой долг — установить закон и порядок. И я намерен это исполнить». Монтгомери объявил, что арабское восстание «полностью и окончательно подавлено». При этом погибло 500 евреев и 150 британцев. Но наибольший ущерб восстание принесло палестинскому арабскому обществу, которому теперь предстояло восстанавливаться: десятая часть всех мужчин в возрасте от 20 до 60 лет были убиты, покалечены или изгнаны. Погибло около 4 тыс. арабов, многие были убиты своими же. 146 человек были приговорены британцами к смертной казни, 50 тыс. заключены в тюрьмы. Пять тысяч домов оказались разрушены. Крах восстания пришелся как нельзя вовремя: Британии очень скоро могли потребоваться войска в Европе. «Мне во многих отношениях очень жаль покидать Палестину, — сказал Монтгомери. — Но предстоит воевать за ее пределами».

Тем временем Невилл Чемберлен, чей отец предлагал создать национальный очаг еврейского народа в Уганде, решил отменить Декларацию Бальфура. Случись война, у евреев все равно не было бы иного выбора, как поддержать Британию в борьбе против нацистов. У арабов же выбор имелся. «Если мы должны обидеть одну из сторон, — заявил Чемберлен, — давайте обидим евреев, а не арабов». Он пригласил представителей обеих сторон, а также арабских государств на конференцию в Лондон.

Арабы хотели, чтобы их главным делегатом был муфтий, но поскольку британцы даже слышать об этом не хотели, прибыло две арабских делегации: делегацию непримиримых возглавил двоюродный брат муфтия Джамаль аль-Хусейни, делегацию умеренных — Нашашиби. Хусейни остановились в отеле «Дорчестер», Нашашиби — в «Карлтоне». Сионистов представляли Вейцман и Бен-Гурион. Открывать конференцию 7 февраля 1939 года в Сент-Джеймсском дворце Чемберлену пришлось дважды — арабы и сионисты отказались от прямых переговоров.

Чемберлен надеялся, что ему удастся убедить сионистов согласиться на приостановку еврейской иммиграции в Палестину. Но все было безрезультатно. 15 марта стала очевидна вся бессмысленность его уступок Гитлеру — фюрер оккупировал Чехословакию. Через два дня Малкольм Макдональд, министр по делам колоний, выпустил очередную «Белую книгу», в которой предлагалось ограничить покупку палестинской земли евреями и сократить иммиграцию до 15 тыс. человек в год в течение пяти лет; по прошествии этих пяти лет арабы получали право запретить иммиграцию вообще. Через десять лет Палестина получала независимость, причем ни о каком еврейском государственном образовании речи вообще не шло. Это было лучшее предложение, которое палестинцы когда-либо получали от британцев или кого угодно другого за весь ХХ век. Однако муфтий, в очередной раз продемонстрировав вопиющую политическую некомпетентность и маниакальную неспособность к компромиссу, отверг его из своего ливанского далека.

Бен-Гурион готовил «Хагану» к войне с британцами. Евреи устраивали беспорядки в Иерусалиме. Второго июня члены «Иргуна» взорвали бомбу на рынке за Яффскими воротами — погибло девять арабов. 8 июня, в последнюю ночь своей пасхальной поездки в Иерусалим, молодой американец Джон Ф. Кеннеди, сын посла США в Лондоне, услышал 14 взрывов, произведенных боевиками «Иргуна» и оставивших без электричества весь Святой город. Теперь уже многие разделяли точку зрения Монтгомери: «Евреи убивают арабов, а арабы убивают евреев, и так будет продолжаться, по всей вероятности, еще лет пятьдесят».

Муфтий и Гитлер: мировая война в Иерусалиме

Адольф Гитлер, казалось, был способен сокрушить все на своем пути, и муфтий Иерусалима увидел здесь возможность нанести удар сразу двум их общим врагам — британцам и евреям. Франция пала; войска Вермахта продвигались к Москве, а Гитлер уже приступил к осуществлению своего «окончательного решения» — уничтожению всех европейских евреев[285]. Муфтий перебрался в Ирак, где попытался вести антибританские интриги, потерпел неудачу, бежал в Иран, а оттуда, преследуемый по пятам британскими агентами, совершил головокружительное путешествие, добравшись в конце концов до Италии. 27 октября 1941 года Бенито Муссолини принял его в римском палаццо Венеция. Дуче не поддержал идею создания Палестинского арабского государства. Если евреям так хочется иметь свою страну, «пускай создают Тель-Авив в Америке, — сказал дуче. — В Италии и так уже живет 45 тыс. евреев, и скоро им не найдется места нигде в Европе». Муфтий, «чрезвычайно удовлетворенный встречей», полетел в Берлин.

28 ноября в 16:30 его принял в своей ставке крайне озабоченный Адольф Гитлер: русские остановили немцев на подступах к Москве. Переводчик муфтия сообщил фюреру, что, согласно арабской традиции, следует подать кофе. Гитлер нервно ответил, что никогда не пьет кофе. Муфтий вежливо осведомился, нет ли у фюрера какой-то проблемы со здоровьем. Переводчик постарался его успокоить, но фюреру пояснил, что гость все же ожидает кофе. Гитлер возразил, что даже членам верховного командования не позволяется пить кофе в его присутствии. Но затем быстро вышел из комнаты и вернулся в сопровождении эсесовского охранника, который нес лимонад.

Хусейни попросил Гитлера поддержать «независимость и единство Палестины, Сирии и Ирака», а также создание Арабского легиона — соратника Вермахта. Беседуя с вполне вероятным владыкой мира, муфтий уже не ограничивался Палестиной, а предлагал создание Арабской империи под его собственным владычеством.

Гитлер выразил удовлетворение, что у него с муфтием общие враги: «Германия вовлечена в борьбу не на жизнь, а на смерть с двумя оплотами еврейского могущества — Британией и Советским Союзом». И конечно же, не могло быть и речи ни о каком еврейском государстве в Палестине. Гитлер намекнул муфтию на свое видение еврейского вопроса: «Германия будет настаивать на том, чтобы каждое европейское государство само решило собственный еврейский вопрос». Фюрер добавил: «Как только мы достигнем южных отрогов Кавказа, Германия сосредоточится на уничтожении еврейского элемента в арабской сфере влияния».

Однако пока Британия и СССР еще не сокрушены, с амбициозными планами муфтия на Ближнем Востоке придется какое-то время подождать. Гитлер признался, что ему «приходится все обдумывать и говорить сдержанно и взвешенно», чтобы не обидеть союзное правительство Виши во Франции. «Мы тревожимся за вас, — сказал он Хусейни. — Мне известна история вашей жизни. Я с интересом наблюдал за вашим долгим и опасным путешествием. И я счастлив, что теперь вы с нами». После чего Гитлер с восхищением указал на голубой цвет глаз и рыжеватые волосы муфтия — по его мнению, явные признаки арийской крови.

Муфтий разделял с Гитлером не только стратегическую враждебность по отношению к Британии, но и расовый, животный антисемитизм, причем в самой опасной форме. В написанных спустя многие годы мемуарах Хусейни вспоминал, как рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, который очень ему нравился, летом 1943 года упомянул в конфиденциальной беседе, что нацисты «уже истребили более трех миллионов евреев». Муфтий никогда не раскаивался в своих действиях: «Германия была нашим истинным другом, — утверждал он. — В прошлом она не являлась империалистической державой и не причинила зла ни одной мусульманской стране. И я по-прежнему уверен, что если бы Германия и ее союзники победили во Второй мировой войне, в Палестине и на всем арабском Востоке от сионистов не осталось бы и следа»[286].

Евреи Иерусалима не удивились, узнав о пребывании муфтия аль-Хусейни в германской столице. Взглядам и действиям самого муфтия нет оправдания. Но нельзя утверждать на этом основании, будто все арабские националисты — нацисты и антисемиты. Вазиф Джавгарийе, который, как мы увидим ниже, относился с большим сочувствием к бедственному положению евреев, писал в дневнике, что иерусалимские арабы «желали победы Германии» только потому, что ненавидели британцев за «их несправедливость, бесчестность и Декларацию Бальфура. Они часто собирались послушать новости, ожидая сообщений о новых германских победах, и глубоко печалились, слыша хорошие для Англии вести».

«Как бы странно это ни звучало, — вспоминал Хасим Нусейбе, — но во время войны Иерусалим наслаждался беспрецедентным миром и благоденствием». Британцы применяли к еврейским боевикам самые строгие меры: Моше Даян и его соратники по «Хагане» были взяты под стражу и сидели в крепости Акра. Но еще в мае 1941 года, когда перед британской Палестиной замаячила перспектива быть зажатой между Германией и Италией, наступающими в Северной Африке, и вишистской Сирией, сионисты при поддержке британцев создали «Палмах» — «ударные роты», небольшие диверсионные подразделения, в которые вошли бойцы, прошедшие специальную подготовку у Уингейта и Саде.

Даяна освободили из тюрьмы, и он отправился на север, где проводил разведку боем, изучая возможности для британского вторжения в Сирию и Ливан. Однажды в ходе перестрелки в Южном Ливане в бинокль Даяна угодила французская винтовочная пуля. Осколки бинокля повредили Даяну левый глаз, и он был теперь вынужден всю жизнь носить черную глазную повязку, которую Даян ненавидел, потому что, по его словам, чувствовал себя в ней «ущербным калекой». «Если бы я только мог избавиться от своей черной повязки, — сетовал он. — Внимание, которое она привлекала, было невыносимо. Я предпочитал сидеть дома затворником, чем наблюдать реакцию людей, которых встречал, куда бы я ни шел». Для лечения Даян с молодой женой вернулся в Иерусалим. Он «полюбил бродить по Старому городу, особенно по узкой тропинке на его стенах». «Новый город был мне чуждым, — признавался Даян. — Зато Старый город вызывал у меня неподдельный восторг». А «Хагана» тем временем с помощью британцев готовилась уйти в подполье — в случае, если Германия захватит Палестину.

Иерусалим был излюбленным прибежищем изгнанных королей: и Георг II Греческий, и король Югославии Петр, и эфиопский император Хайле Селассие — все жили в отеле «Царь Давид». Император прошел босиком по улицам города и возложил свою корону к подножию алтаря в церкви Гроба Господня. По-видимому, его молитвы были услышаны: он вернулся на престол[287].

И днем и ночью коридоры и бары отеля «Царь Давид» были заполнены толпой египетских, ливанских, сирийских, сербских, греческих и эфиопских князьков, аристократов, магнатов, аферистов, вымогателей, бездельников, сутенеров, жиголо, куртизанок, кинозвезд и шпионов всех воюющих держав, а также сионистов и арабов. Офицерам и дипломатам в британских, австралийских и американских мундирах приходилось чуть ли не локтями прокладывать себе дорогу по гостиничным коридорам, чтобы только попасть в какой-нибудь бар и заказать вожделенный сухой мартини. В 1942 году в отеле зарегистрировалась новая гостья — одна из самых знаменитых арабских звезд своего времени, олицетворявшая закат декадентского Иерусалима, космополитичного левантийского перекрестка. Она пела под именем Асмахан. И везде, где появлялась эта опасная, неотразимая женщина — одновременно и друзская принцесса, и египетская кинозвезда, и grande horizontale (великая куртизанка), и шпионка всех разведок Европы, — ей удавалось создавать вокруг себя интригу и тайну.

Певческий талант у Амаль аль-Атраш, представительницы благородного, но обедневшего семейства сирийских друзов, бежавших в 1918 году в Египет, обнаружился в 14 лет, а в 16 она уже записала свою первую песню. Она быстро прославилась на радио, а затем и в кино — легко узнаваемая красотка с очаровательной родинкой на подбородке. В 1933 году Амаль вышла замуж за своего двоюродного брата — сирийского эмира аль-Атраша (они вступали в брак и разводились дважды). Она настояла на своем праве вести образ жизни свободной западной женщины даже в собственном дворце в горах, хотя много времени проводила в отеле «Царь Давид». В мае 1941 года принцесса была завербована британской разведкой и отправилась в вишистский Дамаск, чтобы очаровывать и подкупать сирийских лидеров, склоняя их к поддержке союзников. После того как британцы и войска Свободной Франции отвоевали Сирию и Ливан, ей лично выразил благодарность за сотрудничество генерал Шарль де Голль. Очаровывая окружающих своим пением, неотразимым изяществом и безудержной сексуальностью (поговаривали о ее бисексуальных наклонностях), Асмахан работала одновременно на французскую и британскую разведку, получая большие вознаграждения от обеих сторон как важный агент влияния. Посланник Черчилля генерал Спирс был сражен ее красотой и шармом. «Она была и всегда будет одной из самых красивых женщин, каких мне только доводилось видеть, — так отзывался он об Амаль. — Ее глаза были огромными, зелеными, как море, переносящее в рай. Она сражала наповал британских офицеров со скоростью и точностью пулемета. И, вполне естественно, она нуждалась в средствах». Иные злословили, что если вы любовник Амаль, то никогда не будете единственным мужчиной в ее будуаре: один генерал прятался под кроватью, другой возлежал на кровати, а с люстры свисал Спирс.

Разочарованная вероломством союзников, не выполнивших обещания немедленно предоставить арабам независимость, принцесса выкрала секретные бумаги у одного из своих британских любовников и попыталась передать их немцам. Когда ее задержали в момент перехода турецкой границы, она набросилась с кулаками на арестовавшего ее офицера. А когда французы отказались в дальнейшем платить ей, Амаль переехала в Иерусалим. Ей было тогда всего 24 года. В отеле «Царь Давид» Амаль сделалась «королевой лобби». Она проводила в отели ночи напролет, потягивая любимый коктейль из виски с шампанским и соблазняя богатых и знатных палестинцев, британских офицеров, а также их жен. В сети Амаль угодил даже принц Али Хан. Один ее французский приятель вспоминал: «Она была женщиной до мозга костей. Elle tait diabolique avec les hommes»[288]. Английские дамы по созвучию с фамилией аль-Атраш дали ей презрительную кличку «принцесса Трэш»[289]. Она настолько шокировала своим поведением своих благонравных соотечественников-друзов, что на премьере ее первого фильма те стали палить из револьверов в экран; в общем, Амаль на многие годы опередила свое время. Бывало, она становилась худшим врагом самой себе. Амаль попыталась выселить из лучших апартаментов отеля египетскую королеву-мать Назли, закрутив интрижку с королевским камергером. Ссора из-за мужчины с некоей египетской танцовщицей кончилась тем, что обе дамы публично в клочья изодрали платья друг другу.

Амаль видела в сионизме одну только пользу — он помогал следовать моде: «Хвала Господу за этих венских скорняков — по крайней мере, вы можете найти в Иерусалиме приличное меховое манто». Проведя в городе год и выйдя замуж в третий раз — на этот раз за египетского плейбоя, — Амаль в 1944 году уехала в Египет, чтобы сняться в главной роли в фильме «Любовь и месть». Но еще до окончания съемок она утонула в Ниле в результате загадочной автомобильной катастрофы, подстроенной, если верить слухам, чуть ли не одновременно британской разведкой, гестапо, королем Фаруком (которому она отказала) и ее соперницей, знаменитой египетской певицей Умм-Кульсум. Если ее родной брат Амаль Фарид был Фрэнком Синатрой арабского мира, то ее можно назвать арабской Мэрилин Монро. Ангельское пение Асмахан, особенно в фильме «Волшебные ночи Вены», до сих пор находит своих почитателей.

Улицы Иерусалима того времени кишели американскими и австралийскими солдатами. Главный претендент на роль «паши Иерусалимского» губернатор Эдвард Кит-Роуч вынужден быть устраивать регулярные медицинские осмотры австралийцам, оккупировавшим бордель мадам Зейнаб в гостинице «Хенсменс» в центре Нового города. Но и это не могло полностью предотвратить распространение венерических болезней. В итоге Кит-Роуч «выслал Зейнаб и со всем ее сбродом из своего района».

Летом 1942 года немцы продвинулись в направлении Кавказа, а Африканский экспедиционный корпус генерала Эрвина Роммеля высадился в Ливии и наступал на Египет. Под угрозой оказалось само существование ишува. За разработку планов полного уничтожения евреев Северной Африки и Палестины отвечал у Роммеля штандартенфюрер СС Вальтер Рауфф. «Лица иерусалимских евреев выражали горе, печаль и страх, особенно когда немцы подошли к Тобруку», — вспоминал Вазиф Джавгарийе. Некий злой арабский шутник при виде евреев разбрасывал горстями песок (араб. рамиль звучит похоже на «Роммель»). «Они начинали плакать и пытались убежать», — вспоминал Вазиф. Его семейным врачом был еврей, и Вазиф предложил спрятать его с женой, когда придут нацисты. Но врач уже предпринял меры предосторожности: он показал ему два шприца с ядом — для себя и жены.

Но в октябре 1942 года генерал Монтгомери разбил немцев при Эль-Аламейне — это событие Вазиф сравнил с чудом давно прошедших лет — когда ассирийский царь Синаххериб, почти уже взявший Иерусалим, вдруг в одночасье снял осаду и ушел. С другой стороны, в ноябре до Иерусалима дошли первые ужасные вести о Холокосте: «Массовая бойня польских евреев!» — сообщала Palestine Post. Три дня евреи Иерусалима скорбели и молились у Стены об убиенных и о собственном спасении.

Худшее время для ограничения еврейской иммиграции, предписанного «Белой книгой» 1939 года, трудно было выбрать. И пока в нацистской Европе истреблялся народ Израиля, британские войска возвращали в Европу корабли с отчаявшимися евреями, которые чудом добрались до Палестины, где им не разрешали сойти на берег. Арабское восстание, «окончательное решение» Гитлера и «Белая книга» Макдональда убеждали даже самых умеренных сионистов в том, что единственный способ заставить Британию предоставить евреям обещанный «национальный очаг» — это применение силы.

Под контролем Еврейского агентства[290] находились подпольная армия «Хагана» численностью 25 тыс. бойцов, а также особые роты спецназа «Палмах» — еще 2000 солдат, обученных британцами. Бен-Гурион был теперь неоспоримым сионистским лидером. По описанию Амоса Оза, он «был человеком плотным, невысоким и округлым, как беременная женщина, ростом менее чем метр шестьдесят… Была у него серебряная грива — грива пророка: волосы „амфитеатром“ поднимались вокруг лысины. На краю его огромного лба кустились необычайно густые седые брови, а под ними сверлили пространство голубовато-серые, видящие все насквозь маленькие глазки. Взгляд их был остер, как бритва. Нос его был широк, мясист, груб, бесстыдно эротичен, как носы евреев на антисемитских карикатурах. А вот губы были тонкие — в ниточку, — запавшие внутрь, зато челюсть… вызывающе выдавалась вперед, словно кулак (такая челюсть встречается у старых моряков)». Этот «сильный, сжатый как пружина» человек напоминал Озу «то ли сурового старца из горной деревни, то ли энергичного карлика древних времен».

Но войну против Британии начали не «Хагана» и «Палмах», а еще более воинственный «Иргун» под командованием нового, сурового и непреклонного вождя.

50. Грязная война

1945–1947 гг.

Менахем Бегин: черная суббота

«Я борюсь — значит, я существую», —говорил Менахем Бегин, перефразируя Декарта. Родившийся в Брест-Литовске, этот обитатель штетла уже в 16-летнем возрасте вступил в «Бейтар» Жаботинского в Польше. Но очень скоро выяснилось, что он крайний радикал: он стал критиковать своего кумира и ковать собственную, более суровую и непримиримую, идеологию милитаристского сионизма — «войны за освобождение против тех, кто удерживает землю наших отцов», — сочетая максималистскую политику с эмоциональной религиозностью. После того как Гитлер и Сталин, начав Вторую мировую войну, поделили Польшу, Бегин, оказавшийся на советской территории, был арестован сталинским НКВД как британский шпион и отправлен в ГУЛАГ. «Что же стало с этим британским агентом? — шутил позже Бегин. — Именно британская полиция вскоре обещала самую большую награду за его голову».

Освобожденный в результате соглашения, заключенного Сталиным в 1941 году с польским генералом Сикорским, Бегин вступил в польскую армию Крайову, которую формировал Сикорский, и в конце концов через Персию попал в Палестину. Сформировавшийся в темные времена сталинской мясорубки и гитлеровской живодерни, в которых сгинули его родители и родной брат, Бегин прошел куда более суровую школу, чем Вейцман или Бен-Гурион. «Не Масада, — говорил он, — а Модиин [откуда Маккавеи начали свое восстание] должен быть символом еврейской борьбы». Жаботинский умер от сердечного приступа еще в 1940 году, и теперь, в 1944-м, Бегин стал командиром «Иргуна», состоявшего в тот момент из 600 бойцов. Старые сионисты считали его плебеем и провинциалом. В очках без оправы, «с мягкими беспокойными руками, редеющими волосами и влажными губами»[291], Бегин и вправду обликом больше походил на еврейского учителя из провинциального местечка, чем на профессионального революционера. При этом он обладал завидным «терпением охотника, сидящего в засаде».

Хотя «Иргун» поддержал союзников против нацистов, некоторые крайние радикалы во главе с Авраамом Штерном отделились от него, создав новую подпольную группу, которую сами они назвали «Лехи» (сокращение ивритских слов «Борцы за свободу Израиля»), а британцы окрестили «бандой Штерна». Они подняли собственное восстание против британцев. В феврале 1942 года Штерн был застрелен британской полицией, но его организация продолжала действовать.

По мере того как победа союзников становилась все более вероятной, Бегин начал испытывать на прочность британский режим в Иерусалиме. Трубление в шофар (ритуальный рог) у Западной Стены в дни Нового года и День искупления (Йом-Кипур) было запрещено с 1929 года (хотя еврейская молодежь под влиянием Жаботинского ежегодно пыталась нарушить запрет). В октябре 1943 года Бегин также велел трубить в шофар. Британская полиция немедленно начала разгонять молящихся евреев. А в 1944 году, когда снова зазвучал шофар, британцы воздержались от каких-либо ответных мер. Бегин расценил это как признак слабости.

Этот мастер разработки и организации силовых акций объявил Британии настоящую войну, и в сентябре 1944 года боевики «Иргуна» согласованно атаковали британские полицейские участки в Иерусалиме, а затем среди бела дня застрелили на улице офицера Управления уголовных расследований. Бегин, прозванный Стариком, несмотря на свои неполные 30 лет (такое же прозвище имел и Бен-Гурион), ушел в подполье, постоянно меняя адреса и переодеваясь в старого бородатого хасида. За его голову британцы пообещали награду в 10 тыс. фунтов стерлингов.

Еврейское агентство осуждало терроризм, но после того, как союзники 6 июля 1944 года высадились в Нормандии[292], боевики «Лехи» дважды пытались организовать покушение на верховного комиссара Гарольда на улицах Иерусалима. В ноябре того же года они убили в Каире Уолтера Гиннесса, лорда Мойна, министра-резидента в Египте и личного друга Черчилля. Лорд Мойн был настолько бестактен, что предложил Бен-Гуриону при поддержке союзников основать еврейское государство не на Сионе, а в Восточной Пруссии. Черчилль называл сионистских экстремистов «самыми жестокими бандитами». А резко осуждавший террористов Бен-Гурион в 1944–1945 годах даже помогал британцам выслеживать бойцов «Иргуна» и «Лехи» — в ходе так называемой операции «Сезон» было арестовано около 300 человек.

8 мая 1945 года, в день окончания войны в Европе, новый Верховный комиссар, фельдмаршал виконт Горт устроил салют у отеля «Царь Давид» и амнистировал еврейских и арабских политзаключенных. Город ликовал. Однако реальность разделенного города дала о себе знать на следующий же день: евреи и арабы вышли каждые на свою демонстрацию; и те, и другие недвусмысленно заявляли, что не собираются подчиняться городским властям.

Тем временем на выборах в Великобритании Черчилль потерпел поражение. Новый премьер-министр Клемент Эттли выбрал в качестве гимна избирательной кампании своей Лейбористской партии стихотворение Уильяма Блейка, обещая английскому народу «новый Иерусалим», — однако демонстрировал полную неспособность управиться со старым.

Встревоженные британцы собирали силы для предстоящей схватки. Что лучше — сделать город, в котором проживает 100 тыс. евреев, 34 тыс. мусульман и 30 тыс. христиан, государством Иерусалим под управлением британцев, как предлагал предыдущий Верховный комиссар Гарольд Макмайкл? Или разделить город, оставив под контролем Британии лишь святые места, как настаивает нынешний комиссар виконт Горт? В любом случае британцы решительно намеревались прекратить еврейскую иммиграцию в Палестину — даже невзирая на то, что многие сегодняшние иммигранты были чудом выжившими узниками гитлеровских лагерей смерти. Уцелевшие евреи, разбросанные по всей Европе и проживавшие в убогих лагерях для перемещенных лиц, пытались любыми способами выехать в Палестину. Британцы же всячески препятствовали иммиграции, которую считали нелегальной. Судно Exodus-1947 («Исход-1947»), пытавшееся доставить из Франции в Эрец-Израэль 4,5 тыс. беженцев (многие из них — бывшие узники концлагерей), было остановлено британскими военными кораблями в нейтральных водах и взято на абордаж (беженцы оказали отчаянное сопротивление, при этом трое из них погибли). Затем британцы с каким-то почти неправдоподобным бездушием отправили корабль обратно в Европу, в Гамбург, где насильно сняли людей с корабля и снова разместили их в лагерях. Даже сдержанное в оценках Еврейское агентство назвало этот случай «морально отвратительным».

Бен-Гурион, Бегин и «Лехи» договорились о создании единой структуры, которая занялась бы нелегальной переправкой из Европы еврейских иммигрантов, а также координацией борьбы против англичан: нападениями на их воинские поезда, аэродромы, военные базы и полицейские участки по всей стране. Но две радикальные группировки лишь на словах согласились действовать солидарно с «Хаганой», которая продолжала придерживаться политики сдержанности. Главной мишенью «Иргуна» стало Русское подворье с его величественными гостиницами, которые британцы ныне превратили в укрепленную штаб-квартиру полиции. 27 декабря «Иргун» взорвал здание Следственного управления полиции — бывший странноприимный дом для русских паломников, Николаевское подворье. Бегин специально приехал на автобусе из Тель-Авива в Иерусалим, чтобы обозреть дело своих рук. В январе 1946 года «Иргун» напал на тюрьму, устроенную британцами в Мариинском подворье, прежде предназначавшемся для приюта русских паломниц[293].

Британцы, потрясенные этими атаками, обратились за помощью к Америке. Американские евреи в основном поддержали сионизм. Однако президент Франклин Рузвельт никогда публично не выступал в поддержку создания еврейского государства. В Ялте Рузвельт и Сталин затронули тему Холокоста. «Я сионист», — сказал Рузвельт. «Я, в общем, тоже», — ответил Сталин, упомянув, что он пытался основать «национальный очаг евреев в Биробиджане». Правда, евреи прожили там лишь два или три года, «а потом рассеялись кто куда». Евреи, добавил советский вождь, — это «перекупщики, спекулянты и паразиты». Впрочем, Сталин очень рассчитывал, что любое еврейское государство станет советским сателлитом.

Рузвельт умер в том же 1945 году. Его преемник Гарри Трумэн, стоявший за то, чтобы поселить переживших Холокост евреев в Палестине, обратился к британцам с просьбой не препятствовать иммиграции. Воспитанный в баптистских идеалах, бывший фермер, банковский клерк и галантерейщик из Канзас-Сити, Трумэн ничем особенным не проявил себя на посту сенатора от штата Миссури. Но он сочувственно относился к евреям и уважал историю. В 1945 году новый президент посетил Берлин. Озирая лежавший в руинах город, он «размышлял о Карфагене, Баальбеке, Иерусалиме, Риме, Атлантиде». Давнишняя дружба с его бывшим торговым партнером евреем Эдди Джейкобсоном, влияние просионистски настроенных советников, а также «чтение древней истории и Библии сделали его горячим сторонником создания национального еврейского очага», — записал помощник президента Кларк Клиффорд. И все же Трумэна, столкнувшегося с сопротивлением Государственного департамента, нередко раздражало сионистское лобби. К тому же он очень настороженно относился к любому признаку того, что обездоленные, почти уничтоженные в ходе войны евреи теперь хотят диктовать свою волю миру. «Сам Иисус Христос не мог угодить им, пока ходил по земле, — огрызался Трумэн. — Кто же, черт возьми, может надеяться, что это получится у меня?» Однако он согласился на создание Англо-американской комиссии.

Члены комиссии остановились в отеле «Царь Давид». Царившую там атмосферу один из них, лейборист Ричард Кроссман, нашел «ужасающей: частные детективы, сионистские агенты, арабские шейхи, журналисты — все только и делали, что выслеживали друг друга». Ночью богатые арабы и британские генералы собирались на вилле Кэти Антониус. Теперь она была одинока. Обреченный брак Антониусов начал распадаться еще во время Арабского восстания. В годы войны Кэти развелась с больным мужем — через две недели он скоропостижно умер и был похоронен на горе Сион. На его надгробии высечена надпись: «Восстаньте, арабы, очнитесь от сна». Но званые вечера на вилле по-прежнему оставались легендарными. Кроссман, восхищенный «вечерними нарядами, сирийской едой и напитками, танцами на мраморном полу», пришел к выводу, что арабы устраивают лучшие приемы: «Легко понять, почему британцы предпочитают евреям высшее сословие арабов. Арабской интеллигенции присуща французская культура, удивительная, высокая, трагическая и одновременно беспечная. В сравнении с ними евреи более напоминают настороженных, нервных буржуа из Центральной Европы».

Премьер Эттли надеялся, что Трумэн поддержит его политику запрета еврейской иммиграции, но Англо-американская комиссия рекомендовала британцам незамедлительно легализовать 100 тыс. беженцев. Трумэн публично поддержал эти рекомендации. А разгневанный Эттли, совершенно не собиравшийся их выполнять, осудил вмешательство американцев. Еврейское агентство продолжало тайно привозить беженцев из Европы — за три года в Палестину въехало 70 тыс. евреев. Военизированные еврейские организации, в свою очередь, продолжали донимать британцев. По всей Палестине прокатилась волна тщательно спланированных диверсий на важнейших стратегических объектах и нападений на английских военнослужащих, кульминацией которых стала «Ночь мостов»: за одну ночь, с 16 на 17 июня, было взорвано семь мостов, нанесен серьезный ущерб железнодорожным складам в Хайфе. При закладке взрывчатки под один из мостов заряд взорвался преждевременно, и 14 бойцов «Палмаха» погибли.

Британцы сокрушили арабское восстание; теперь им нужно было сокрушить евреев. В июне 1946 года вернувшийся в Иерусалим виконт Монтгомери Аламейнский, теперь уже фельдмаршал и начальник британского Генерального штаба, сетовал: «Британское правление существует лишь номинально; настоящими правителями мне представляются евреи с их негласным лозунгом „Не смейте нас трогать!“». Но Монтгомери не собирался следовать этому лозунгу.

В субботу 29 июня генерал Ивлин «Бабблз» Баркер начал операцию «Агата» — атаку на сионистские организации. Он арестовал 3 тыс. евреев, однако Бен-Гуриона, находившегося в тот момент в Париже, ему схватить не удалось. Баркер создал в Иерусалиме «три зоны безопасности», превратив и так уже укрепленное Русское подворье в настоящую крепость, которую евреи прозвали «Бевинград», по имени тогдашнего британского министра иностранных дел Эрнеста Бевина. Среди евреев этот день стал известен как «черная суббота», а Баркер в одночасье превратился в самый ненавидимый символ британских репрессий. Баркер бывал на всех званых вечерах Кэти Антониус, которая вскоре стала его любовницей: письма Баркера к Кэти полны страсти, пикантных подробностей и антисемитских рассуждений. Генерал не боялся делиться со своей любовницей военными секретами, перемежая их риторическими вопросами: «Почему мы боимся заявить во всеуслышание, что ненавидим евреев?»

Боевики «Лехи» сначала хотели убить Баркера с помощью бомбы, спрятанной в детской коляске. Но затем Менахем Бегин из «Иргуна» при поддержке «Лехи» предложил устроить более масштабный теракт: «черную субботу» для британцев, эхо которой должно было потрясти весь мир. Бен-Гурион и Еврейское агентство выступали против подобной акции, зато «Хагана», прежде осуждавшая террористические методы, на этот раз поддержала Бегина.

Отель «Царь Давид» был как бы «светским храмом» подмандатного Иерусалима, а его южное крыло занимали различные службы британской администрации, в том числе разведка. 22 июня 1946 года члены «Иргуна», переодетые арабами и служащими отеля в нубийских одеждах, доставили в подвалы гостиницы молочные бидоны, в которых было около 200 кг взрывчатки.

«Иргун» сделал несколько анонимных звонков в отель, в редакции газет и во французское консульство, чтобы предупредить о предстоящей атаке и чтобы персонал и постояльцев «Царя Давид» успели эвакуировать. Но все эти звонки были проигнорированы, да и сделаны они были слишком поздно: случайно ли, умышленно ли — неизвестно до сих пор. Бегин в нетерпении ждал поблизости: «Каждая минута тянулась, как день. Двенадцать тридцать одна, двенадцать тридцать две. Нулевой момент приближался. Прошли почти полчаса. Двенадцать тридцать семь. Внезапно весь город как будто вздрогнул!»

Взрыв разрушил все южное крыло «Царя Давида», погиб 91 человек, в том числе британцы, евреи и арабы[294]. Среди погибших было пять агентов Ми-5, но большинство работников секретной службы уцелели. Они выбирались, пошатываясь, из-под завалов, покрытые каменной пылью, всем своим видом призывая на террористов гнев Божий. Бен-Гурион немедленно осудил взрыв отеля; он счел, что действия Бегина несут угрозу всей еврейской общине, и Еврейское агентство вышло из Единого командования движения сопротивления.

Взрыв отеля «Царь Давид» привел к тому, что ответные действия британцев становились все более жестокими, но вместе с тем это событие в перспективе ускорило отказ Лондона от Палестинского мандата. Стычки евреев и арабов в Иерусалиме прекратились. «Ощущение было такое, — писал Амос Оз, — будто внезапно свело какой-то незримый мускул. Все пророчили войну. Иерусалим словно перегородил занавес». Евреи ждали серьезных репрессий. Гражданских служащих Британии спешно эвакуировали из города.

Крутые меры Монтгомери: дело майора Фаррана

В октябре «Иргун» взорвал Британское посольство в Риме. В ноябре в Иерусалим вновь приехал фельдмаршал Монтгомери. «Я встретил Монти на одном из вечеров Кэти Антониус», — вспоминал Насреддин Нашашиби. Фельдмаршал разрабатывал план сурового возмездия «Иргуну». Новый начальник полиции Британского мандата полковник Никол Грей набирал в новые карательные спецподразделения крепких ребят — бывших полицейских и бойцов спецназа. Типичным таким рекрутом был ирландец майор Рой Фарран, награжденный орденом «За выдающиеся заслуги» и Военным крестом, офицер ирландского спецназа, сорвиголова, в любую минуту готовый пустить в ход оружие.

Прибыв в Иерусалим, Фарран сразу попал на инструктаж в «Бевинграде», за которым последовал обед в отеле «Царь Давид». Затем Фарран с другими полицейскими-новобранцами отправился патрулировать Иерусалим в поисках подозрительных личностей, которых следовало бы допросить, если вообще не пристрелить на месте. У новых патрульных не было опыта скрытного наблюдения, они не знали местных языков и обычаев, так что неудивительно, что Фарран был до смешного не успешен в этом патрулировании, — до тех пор пока 6 мая 1947 года в квартале Рехавия его отряд не наткнулся на школьника по имени Александр Рубович, расклеивавшего листовки «Лехи». Рубович был безоружен. Британцы затолкали его в машину, но в суматохе Фарран потерял свою фетровую шляпу, на внутренней ленте которой с ошибкой было выведено чернилами его имя «Фаран». Он надеялся, что напуганный подросток выдаст ему более крупную рыбу из «Лехи». Фарран вывез Рубовича из Иерусалима по Иерихонской дороге в горы, привязал к дереву, избивал примерно час, а затем и вовсе камнем размозжил парню голову. Тело Рубовича, скорее всего, стало добычей шакалов.

Пока встревоженный еврейский Иерусалим искал пропавшего мальчика, майор Фарран рассказал о происшествии своему начальнику в полицейской столовой в Катамоне. Затем он неожиданно исчез, бежав из Иерусалима. Сначала дело старались замять, но когда тайное стало явным, шум поднялся на весь мир. Боевики «Лехи» заявили, что будут убивать всех британских солдат подряд, пока Фарран не вернется в город. В конце концов он вернулся и сдался властям в казармах Алленби. 1 октября 1947 года Фарран предстал перед военно-полевым судом в превращенном в крепость здании суда в Тальбийе, но был оправдан за недостатком улик. Тело Рубовича так и не нашли. Два офицера ночью вывезли Фаррана в броневике из города и доставили в Газу. Члены «Лехи» поклялись убить его. В 1948 году, почти ровно через год после исчезновения Александра Рубовича, в семейный коттедж Фарранов в Стаффордшире пришла посылка на имя Р. Фаррана. Роя не было дома, и посылку вскрыл его брат, у которого был такой же инициал (его звали Рекс). Раздался взрыв — брат майора Фаррана погиб[295].

Эта история еще больше разожгла ненависть ишува к британцам. Когда британцы повесили одного из членов «Иргуна» за участие в террористических актах, Бегин взорвал клуб британских офицеров в Голдсмит-хаузе (погибли 14 человек) и устроил побег заключенных из Акрской тюрьмы. Когда двух членов «Иргуна» подвергли телесному наказанию в тюрьме, Бегин поймал и выпорол двух британских сержантов, а когда его двое боевиков были повешены в Акрской тюрьме, Бегин приказал поймать и повесить двух первых попавшихся британских солдат за «антиеврейскую деятельность».

Черчилль, в тот момент лидер британской оппозиции, назвал действия Эттли «бессмысленной и грязной войной с евреями с целью отдать Палестину арабам или вообще бог знает кому». Даже во время войны Черчилль изгонял или сурово наказывал антисемитов, занимавших высокие посты в британской администрации Палестины. Но теракты «Иргуна» и «Лехи» на фоне традиционного английского уважения к арабам и столь же традиционного антисемитизма вызывали теперь у все большего числа британцев стойкое отвращение к евреям. Британские дезертиры, а иногда и действующие военнослужащие помогали арабским вооруженным формированиям.

Новый верховный комиссар генерал Аллан Каннингем в частной беседе называл сионизм «национализмом, замешанным на психологии евреев, подчас совершенно ненормальной и не поддающейся лечению». Генерал Баркер приказал своим подчиненным бойкотировать все еврейские рестораны, магазины и увеселительные заведения, объяснив это так: «Мы сможем ударить евреев именно там, где эта раса ощутит удар наиболее болезненно, намного более болезненно, чем любая другая раса, — ударив по их карману». Премьер-министр сделал Баркеру выговор, но ненависть уже разъела генерала изнутри. В своих любовных письмах к Кэти Антониус он выражал надежду, что арабы убьют как можно больше этих «проклятых евреев… омерзительный народ!» Послания неизменно заканчивались лирическим: «Кэти, я тебя очень люблю!»

14 февраля 1947 года уставший от кровопролития и не знающий, как решить ближневосточную проблему, Эттли согласился на отказ от британского Палестинского мандата. 2 апреля он призвал недавно созданную ООН сформировать Специальный комитет по делам Палестины (UNSCOP) для решения ее будущей судьбы. Спустя четыре месяца комитет предложил разделить Палестину на два государства — арабское и еврейское. Иерусалим получал международный статус и передавался под управление ООН. Бен-Гурион одобрил этот план, несмотря на то, что границы еще не были полностью определены. Он понимал, что Иерусалим — сердце еврейского народа, но считал его потерю в настоящий момент «платой за государственный суверенитет». Верховный арабский комитет при поддержке Ирака, Саудовской Аравии и Сирии отверг саму идею раздела, требуя признания «единой независимой Палестины». 29 ноября члены ООН должны были проголосовать за или против плана раздела. После полуночи иерусалимляне с трепетом в сердцах замерли у своих радиоприемников.

Абд аль-Кадир Хусейни: иерусалимский фронт

За резолюцию от 29 ноября 1947 года проголосовало 33 государства, включая США и СССР, против — 13. Воздержались 10, в том числе Великобритания. Хрипловатый голос из радиоприемника подвел итог: «Предложение принято». «А через две-три минуты изумления, приоткрытых, словно от жажды губ, широко распахнутых глаз, — вспоминал Амос Оз, — разом завопила и наша забытая богом улица, расположенная на окраине квартала Керем-Авраам, на севере Иерусалима… В этом первом страшном крике… отнюдь не было радости… Это был скорее вопль ужаса и крайнего изумления, вопль катастрофы, сотрясающий камни и леденящий кровь». Однако уже через мгновение «прокатился вопль радости и счастья», и «вся толпа начала петь», танцевать и обниматься. Евреи даже целовали «потрясенных английских полицейских».

Арабы сразу же отказались признать, что у ООН есть полномочия разделить страну. 94 % земли все еще принадлежали 1,2 млн. палестинских арабов; евреев было около 600 тыс. Обе стороны готовились к войне, а еврейские и арабские экстремисты соперничали друг с другом в демонстрации первобытной дикости. Иерусалим оказался «в состоянии войны с самим собой».

Толпы арабов хлынули в еврейские кварталы, избивая прохожих, поджигая дома и громя магазины с криком «Смерть евреям!». Анвар Нусейбе, владелец старых апельсиновых рощ и нескольких особняков, адвокат с кембриджским дипломом, с грустью наблюдал за тем, как Иерусалим погружается в «пыль, шум и хаос», а «профессора, доктора и владельцы магазинов с обеих сторон вступают в перестрелки с теми, кто при иных обстоятельствах мог быть гостями у них дома».

2 декабря в Старом городе было убито трое евреев. 3-го вооруженные арабы напали на квартал Монтефиоре, а через неделю — на Еврейский квартал: 1500 евреев затаились за стенами своих домов, не отваживаясь выступить против 22 тыс. арабов. И арабы, и евреи, жившие в смешанных районах, спешно покидали свои дома. 13 декабря боевики «Иргуна» взорвали бомбу на автобусной остановке за Дамасскими воротами, убив пятерых арабов и еще больше ранив. Дядя Анвара Нусейбе чудом уцелел, но «чья-то оторванная рука, прилипшая к камням городской стены», еще долго терзала его память. В течение двух недель были убиты 74 еврея, 71 араб и 9 британцев.

7 декабря в Иерусалим для встречи с верховным комиссаром прибыл из Тель-Авива Бен-Гурион. Его конвой попал по дороге в засаду. «Хагана» призвала в свои ряды всех молодых людей в возрасте от 17 до 25 лет. Арабы также готовились к войне. Различные вооруженные формирования пополняли добровольцы-иностранцы: иранцы, сирийцы, боснийцы. Некоторые из них уже имели опыт участия в боевых действиях. Прибывали и фундаменталисты-джихадисты. Самое крупное формирование — Арабская освободительная армия — насчитывало около 5 тыс. бойцов. Судя по цифрам на бумаге, численное превосходство арабских группировок, поддержанных регулярными армиями семи арабских государств, было подавляющим. Генерал Баркер, к этому времени покинувший Палестину, в очередном письме к Кэти Антониус ликовал: «Евреи будут истреблены!» Но реальность была иной: Арабскую лигу — основанную в 1945 году организацию арабских государств, недавно ставших независимыми, — раздирали бесконечные распри. Никто из арабских лидеров не хотел ни обуздать собственные династические амбиции, ни отказаться от своих территориальных притязаний.

Абдалла, новоиспеченный хашимитский король независимой Трансиордании, все еще мечтал присоединить Палестину к своему королевству. Дамаск грезил великой Сирией. Король Египта Фарук считал себя полноправным лидером арабского мира и терпеть не мог Хашимитов — как трансиорданского Абдаллу, так и иракского Фейсала. Те же, со своей стороны, ненавидели короля Саудовской Аравии Абд аль-Азиза аль-Сауда, выгнавшего их из Аравии. И все арабские вожди вместе не доверяли иерусалимскому муфтию, который продолжал видеть себя главой независимого Палестинского арабского государства.

В атмосфере подобной разобщенности, вероломства и некомпетентности Иерусалим стал рождать собственных военных героев. Анвар Нусейбе, раздраженный «грязными интригами и поражениями», основал совместно с другими династическими кланами, Халиди и Даджани, комитет «Врата Ирода», целью которого была закупка вооружения. Двоюродный брат Анвара, Абд аль-Кадир Хусейни, сражавшийся против англичан в Ираке еще в 1941 году, а затем затаившийся до конца войны в Каире, возглавил штаб-квартиру объединенных арабских сил, названную Иерусалимским фронтом.

Хусейни, всегда носивший куфию и китель цвета хаки, перекрещенный пулеметными лентами, был наследником иерусалимской аристократии, сыном и внуком мэров, потомком Мухаммеда. Химик по образованию, поэт-любитель, издатель газет и, по общему мнению, мужественный воин — он стал олицетворением арабского героя. «Я был еще ребенком, — вспоминал его кузен Саид аль-Хусейни, — но мне навсегда запомнились его харизма, его притягательность, тот ореол восхищения, что окружал его везде, где бы он ни появлялся. Им восторгались все, и мал и велик». На службе у Абд аль-Кадира состоял и юный студент из Газы по имени Ясир Арафат, гордившийся тем, что его мать состоит в родстве с Хусейнидами.

Сионисты обстреливали Храмовую гору из Еврейского квартала. Арабы из квартала Катамон пытались подстрелить мирных прохожих на еврейских улицах города. 5 января «Хагана» атаковала Катамон и разрушила отель «Семирамида», убив при этом 11 мирных арабов-христиан, не имевших никакого отношения к боевикам. Этот акт насилия ускорил исход арабов из города, хотя Бен-Гурион уволил ответственного за нападение офицера «Хаганы». Через два дня «Иргун» взорвал блокпост арабов у Яффских ворот, который блокировал доставку продовольствия в Еврейский квартал. 10 февраля 150 вооруженных ополченцев Хусейни напали на квартал Монтефиоре. Боевики «Хаганы» оказали сопротивление, но были, в свою очередь, обстреляны британскими снайперами, засевшими в отеле «Царь Давид». Один еврейский боец погиб. До конца британского правления официально оставалось еще четыре месяца, но Иерусалим уже захлестнула полномасштабная, пусть и асимметричная, война. За прошедшие с момента голосования в ООН шесть недель были убиты 1060 арабов, 769 евреев и 123 англичанина. И за каждую смерть все стороны пытались отомстить в двойном размере.

Сионисты были довольно уязвимы в Иерусалиме: 48-километровый кусок дороги из Тель-Авива проходил по арабской территории, и Абд аль-Кадир Хусейни, командовавший Иерусалимской бригадой численностью в тысячу человек — частью Армии джихада, созданной некогда муфтием, — атаковал дорогу постоянно. «Арабский план, — вспоминал Ицхак Рабин, родившийся в Иерусалиме офицер „Палмаха“, — заключался в том, чтобы заставить 90 тысяч иерусалимских евреев покориться». И этот план скоро начал работать.

1 февраля боевики Хусейни при содействии двух британских дезертиров взорвали редакцию газеты Palestine Post. 10 февраля они снова напали на квартал Монтефиоре, и «Хагана» смогла отбить их лишь после шестичасового боя. Британцы для защиты Монтефиоре устроили командный пункт ниже Яффских ворот. 13 февраля они арестовали четырех боевиков «Хаганы», обезоружили их, а затем выдали арабской толпе; она растерзала евреев. 22 февраля Хусейни поручил британским дезертирам устроить взрыв на улице Бен-Йегуды; погибли 52 мирных еврея. В ответ «Иргун» расстрелял десять британских солдат.

Попытка оборонять арабские зоны в Иерусалиме, вспоминал Нусейбе, «напоминала полив из прохудившегося шланга, который, залатанный в одном месте, обязательно дает течь сразу в двух других местах». «Хагана» взорвала старый замок Нусейбе. Бывший арабский мэр Иерусалима Хусейн Халиди жаловался: «Все бегут из города, мне тоже вряд ли удастся продержаться долго. Иерусалим для нас потерян. В Катамоне никого не осталось. Шейх-Джаррах опустел. Каждый, у кого есть чековая книжка или хоть немного денег, пытается перебраться в Египет, в Ливан, в Дамаск». Зато в город хлынули потоки беженцев из арабских пригородов и окрестных деревень. Кэти Антониус уехала в Египет; ее особняк взорвали бойцы «Хаганы» — но только после того, как обыскали его и нашли ее любовную переписку с генералом Баркером. Тем не менее Абд аль-Кадиру Хусейни удалось вполне надежно отрезать еврейский Западный Иерусалим от побережья.

Евреев, так же как и арабов, не покидало чувство, будто они теряют Иерусалим. В начале 1948 года Еврейский квартал в Старом городе был осажден, и его оборону сильно затрудняло то, что множество проживавших в нем ультраортодоксальных евреев отказывались брать в руки оружие. «Что с Иерусалимом?» — спросил Бен-Гурион своих генералов, собравшихся в его тель-авивской штаб-квартире 28 марта. «Эта битва — решающая. Падение Иерусалима может стать смертельным ударом для всего ишува». В резерве у генералов имелось только 500 человек. Евреи находились в обороне с момента голосования ООН, но теперь Бен-Гурион, наконец, приказал осуществить операцию «Нахшон», чтобы освободить дорогу Тель-Авив — Иерусалим и начать более масштабное наступление (план «Д»). Целью операции было защитить территории, отведенные евреям резолюцией ООН, но также и Западный Иерусалим. «Этот план, — пишет историк Бенни Моррис, — прямо призывал к разрушению оказывающих сопротивление арабских деревень и изгнанию их жителей», однако «нигде в этом документе не говорится о намерении или хотя бы желании изгнать всех арабов, живущих в Палестине». В одних случаях палестинцы остаются в своих домах, в других — их изгоняют.

Деревня Кастель была одной из тех, что обеспечивали контроль над дорогой, ведущей в Иерусалим с побережья. В ночь на 2 апреля «Хагана» захватила Кастель, но Хусейни сосредоточил своих боевиков (включая иракских добровольцев), твердо решив отбить деревню. Впрочем, и он, и Анвар Нусейбе прекрасно сознавали, что нуждаются в помощи. Они срочно обратились в Дамаск с просьбой о том, чтобы им выделили несколько артиллерийских орудий, но испытали глубокое разочарование из-за некомпетентности и интриг генералов Арабской лиги. «Раз вы сдали Кастель, — сказал иракский командующий, — то и вернуть его — ваше дело, Абд аль-Кадир». «Дайте нам оружие, которое я прошу, и мы вернем его», — с трудом сдерживаясь, ответил Хусейни. «А в чем проблема, Абд аль-Кадир? У вас что, совсем нет пушек?» — спросил генерал. Хусейни взорвался: «Вы предатели! История запомнит, что из-за таких, как вы, мы потеряем Палестину. Мы с моими моджахедами отобьем Кастель или умрем!» В ту же ночь он написал стихотворение для своего семилетнего сына Фейсала, которому по прошествии десятилетий суждено было стать палестинским «министром по делам Иерусалима» в администрации Ясира Арафата:

Это земля храбрецов, земля наших предков,
У евреев нет права на эту землю.
Разве могу я спать спокойно, когда враг владеет ею?
Мое сердце болит и горит, отчизна зовет меня!

Следующим утром командующий уже был в Иерусалиме и собирал свое войско.

Оружейный салют на Хараме: Абд аль-Кадир Хусейни

7 апреля Абд аль-Кадир повел 300 бойцов и трех британских дезертиров на Кастель. В 11 часов вечера они атаковали деревню, но были отброшены. На рассвете следующего дня Хусейни пошел на передовую, чтобы сменить раненого офицера. Стоял густой туман, и когда его маленький отряд приближался к селению (не зная твердо, где именно проходит линия фронта), часовой «Хаганы», подумав, что слышит шаги еврейского подкрепления, крикнул на арабском жаргоне: «Здорово, парни!» «Привет, ребята!» — откликнулся Хусейни по-английски. Бойцы «Хаганы» часто говорили по-арабски, но никогда — по-английски. Часовой почувствовал опасность и выпустил автоматную очередь. Одна пуля попала в Хусейни. Его товарищи бежали, бросив командира. «Воды, воды», — тщетно просил раненый. Несмотря на помощь, которую оказал ему еврейский врач, Хусейни умер. Золотые часы и пистолет с рукояткой из слоновой кости дали понять бойцам «Хаганы», что это какой-то высокопоставленный араб. Но кто именно?

Однако вскоре «Хагана» перехватила радиопереговоры арабов, обсуждавших, как им вернуть тело убитого командира. Стало также известно, что командование принял его брат Халид. Весть о смерти Хусейни распространилась со скоростью ветра. К деревне Кастель отовсюду устремились арабские ополченцы — кто на автобусе, кто на грузовике, а кто и на осле. Они отбили деревню. Бойцы «Палмаха», не желая отступать, гибли на позициях. Арабы убили 50 евреев, захваченных в плен, и изуродовали их тела. И — вместе с телом Хусейни — они вернули себе ключи от Иерусалима.

«Какой печальный день! Его мученическая кончина повергла в уныние всех, — записывает в своем дневнике Вазиф Джавгарийе. — Воин патриотизма и арабской доблести!» В пятницу 9 апреля «никто не остался дома. Все вышли, чтобы присоединиться к погребальной процессии. Я тоже был на похоронах», — рассказывает Вазиф. Тридцать тысяч скорбящих — арабские боевики, потрясающие своими винтовками, легионеры из Трансиордании, крестьяне, представители старых кланов — присутствовали на погребении Хусейни. Он был похоронен на Храмовой горе рядом с могилами своего отца и короля Хусейна в иерусалимском Арабском пантеоне. Раздался залп из одиннадцати орудий; вооруженные арабы в яростном отчаянии начали палить в воздух, и один из свидетелей даже заверял, что от шальных пуль тогда погибло больше людей, чем при штурме Кастеля. «Пальба стояла такая, словно шел бой. Колокола звонили, повсюду слышались крики, требования мести; все ждали нападения сионистов», — вспоминал Анвар Нусейбе. Арабские боевики так желали проводить в последний путь своего командира, что не оставили в Кастеле даже минимальной охраны. И «Палмах» стер деревню с лица земли.

Пока хоронили Хусейни, 120 боевиков «Иргуна» и «Лехи» совместно атаковали арабскую деревню Дейр-Ясин чуть западнее Иерусалима, учинив там самые постыдные жестокости из всех, какие лежат на совести евреев в той грязной войне. У боевиков был специальный приказ: не причинять вреда женщинам, детям и пленным. Однако войдя в деревню, они сразу попали под обстрел. Четверо еврейских бойцов были убиты на месте, несколько десятков ранены. Атакующие начали забрасывать гранатами дома и убивать всех жителей подряд — мужчин, женщин и детей. Споры о количестве жертв ведутся до сих пор: по разным подсчетам, убито было от 100 до 254 человек, включая несколько семей целиком. Выживших провезли в грузовиках по Иерусалиму, и лишь после этого «Хагана» освободила их.

«Иргун» и «Лехи», конечно же, сознавали, что столь откровенная бойня ужаснет многих мирных арабов и побудит их к бегству. Командир «Иргуна» Бегин, отрицавший, что имели место какие-либо военные преступления, одновременно считал, что «легенда о Дейр-Ясине, можно сказать, приобрела Израилю еще полдюжины батальонов. Паника обуяла всех арабов». Бен-Гурион счел нужным принести извинения королю Абдалле. Тот их не принял.

Месть арабов не заставила себя ждать. 14 апреля к больнице «Хадасса» на горе Скопус отправилась колонна санитарных машин и грузовиков с продовольствием. Американка Берта Спаффорд наблюдала, как «сотни полторы мятежников, вооруженных всеми видами оружия — от древних мушкетонов и кремневых ружей до самых современных автоматов „брен“ и пулеметов „стен“, — затаились в кактусовых зарослях на территории Американской колонии. Их лица искажали ненависть и жажда мщения, — писала Спаффорд. — Я вышла и подошла к ним. Я сказала: „Стрелять из Американской колонии — все равно что стрелять из мечети“». Но они не обратили внимания на слова Берты и пригрозили убить ее, если она не уберется восвояси. Прежде чем вмешались британцы, 77 евреев, в основном врачи и медсестры, были убиты и еще 20 ранены. «Если бы не британские солдаты, — заявил Верховный арабский комитет, — мы не оставили бы в живых ни одного еврея». Вооруженные арабы обезображивали тела убитых и фотографировали друг друга на фоне трупов, распластанных в жутких позах. Эти отвратительные снимки потом продавались в Иерусалиме в качестве открыток.

Дейр-Ясин стал одним из самых известных событий той грязной войны, потому что был сделан ключевой темой массированной арабской пропаганды, которая во всех красках расписывала и раздувала зверства евреев. Эта пропагандистская кампания была призвана укрепить дух сопротивления, но достигла совершенно противоположного результата — вызвала настоящий психоз в арабской среде. Если с декабря до марта свои дома покинули 75 тыс. арабов, то за два месяца после Дейр-Ясина из страны бежали уже 390 тыс. палестинцев. Вазиф Джавгарийе, живший с женой и детьми в Западном Иерусалиме, неподалеку от отеля «Царь Давид», разделял взгляды и настроения простых арабов. Свои переживания он описал в дневнике — уникальном и еще мало изученном источнике.

«Я пребывал в очень тяжелом состоянии, — писал он в середине апреля, — подавленный физически и морально настолько, что даже забросил службу в британской администрации и сидел дома, пытаясь решить, что же делать». Вазиф называет причины, побудившие его покинуть собственный дом. Первая из них — опасное местоположение жилища, «которое простреливалось и арабами от Яффских ворот, и евреями из квартала Монтефиоре, и англичанами из полицейского управления: стрельба не затихала ни днем, ни ночью, так что трудно было даже добираться до дома. Стычки между арабами и евреями, подрывы зданий вокруг нашего дома не прекращались». Британцы, обстреливая квартал Монтефиоре, снесли верх мельницы Мозеса. Но толку все равно не было никакого. Еврейские снайперы из Монтефиоре «стреляли в каждого, кто проходил по улицам. Мы уцелели только чудом». Вазиф обдумывал, как спасти свою коллекцию керамики, дневники и любимый уд. Его здоровье ухудшилось: «Я так ослабел, что не мог сжать руку в кулак. Доктор сказал: надо уезжать». Семья долго спорила: «Что будет, когда действие Мандата закончится? Под чьей властью — арабов или евреев — мы останемся?» Сосед, французский генеральный консул, обещал Вазифу защитить и его дом, и коллекцию. «Даже если нам не суждено вернуться», размышлял Вазиф, все равно надо было паковать чемоданы, чтобы спасти себя и детей: «Мы думали, что покинем дом недели на две, не больше, потому что были уверены, что в скором времени семь [!] арабских армий вступят в страну не для ее захвата, а для ее освобождения, и вернут ее народу. И этим народом были мы!»

Вазиф уехал в последние дни действия Британского мандата… уехал навсегда. Его история — это история многих палестинцев. Некоторые были изгнаны насильно, другие сами уехали от войны в надежде на скорое возвращение — но примерно половина осталась, чтобы стать израильскими арабами, гражданами нееврейского происхождения в стране сионистской демократии. В общей сложности 600–750 тыс. арабов покинули и потеряли свои дома. Они называют этот исход Накба — «катастрофа» или «потрясение».

Бен-Гурион вызвал в Тель-Авив главу Иерусалимского чрезвычайного комитета Дова Йозефа, чтобы решить вопрос поставки продуктов в голодающий город. 15 апреля конвои прорвали блокаду, и продовольствие понемногу потекло в Иерусалим. 20 апреля Бен-Гурион решил лично поехать в город, чтобы отпраздновать Пасху вместе с еврейскими бойцами. Против этой «игры на публику» резко выступил Ицхак Рабин — командир бригады «Харель», входящей в «Палмах». Вскоре после того как конвой, сопровождавший бронированный автобус, в котором ехал Бен-Гурион, тронулся в путь, на него напали арабы. «Я даже приказал вывести из укрытия два похищенных у британцев броневика и послать им на подмогу», — рассказывал потом Рабин. Двадцать человек было убито — но продукты и Бен-Гурион все же были доставлены в еврейскую часть Иерусалима. Он наблюдательно, но с мрачным юмором описал население города: «20 процентов нормальных людей, 20 процентов привилегированных (университет и т. п.), 60 процентов очень странных (провинциальных, каких-то средневековых)» — под последними он имел в виду хасидов.

Дни британского правления истекали. 28 апреля Рабин захватил арабский квартал Шейх-Джаррах, цитадель иерусалимских кланов, но британцы принудили его отступить. Когда пришла пора прощаться с Британским мандатом, евреи удерживали западную часть города, арабы — Старый город и восточные районы. В пятницу 14 мая в восемь часов утра последний Верховный комиссар Палестины Каннингем, одетый в парадную форму, вышел из Правительственной резиденции, дал смотр почетному караулу, сел в свой бронированный «даймлер» и укатил в отель «Царь Давид» — в последний раз проинспектировать свои вооруженные силы.

51. Еврейская независимость, арабская катастрофа

1948–1951 гг.

Британцы уходят. Бен-Гурион: «Мы сделали это!»

Генерал Каннингем уезжал из Иерусалима по обезлюдевшим улицам: на глаза ему попались лишь несколько арабских детей. Британские военные расставили пулеметы на всех углах. При виде быстро пронесшегося «даймлера» юные зрители «захлопали в ладоши, а один отдал честь. В ответ ему тоже была отдана честь». Из аэропорта «Каландия» верховный комиссар вылетел в Хайфу, откуда, уже ночью, отплыл в Англию.

Британские войска эвакуировали свой гарнизон из «Бевинграда» на Русском подворье: 250 грузовиков и танков прогромыхали по улице короля Георга V под взглядами безмолвствовавшей еврейской толпы. Тотчас же началась борьба за британское наследие. Боевики «Иргуна» пошли на штурм Николаевского подворья. Пули свистели и рикошетили по всему городу. Нусейбе бросился в Амман умолять короля Абдаллу спасти Иерусалим, который «однажды уже был разграблен крестоносцами» и которому вновь угрожало разграбление. Король обещал помочь.

В четыре часа пополудни 14 мая 1948 года Ицхак Рабин и солдаты «Палмаха», охранявшие «иерусалимский коридор», услышали по радио заявление Давида Бен-Гуриона, председателя Еврейского агентства. Стоя в зале одного из тель-авивских особняков под портретом Герцля, в присутствии двух с половиной сотен людей, Бен-Гурион зачитал Декларацию независимости: «Мы, члены Народного совета, представители еврейского населения страны Израиля и сионистского движения… настоящим провозглашаем создание еврейского государства — Государства Израиль». Он и его сторонники долго спорили, какое название должно получить еврейское государство. Одни высказывались за Иудею или Сион, но эти имена ассоциировались с Иерусалимом, а сейчас сионисты пытались удержать в руках хотя бы его часть. Другие предлагали назвать государство Иврией или Герцлией. Но Бен-Гурион высказался за Израиль, и с этим предложением согласились все: «В земле Израиля возник еврейский народ». Собравшиеся запели национальный гимн «ха-Тиква» («Надежда»):

Еще не погибла наша надежда
Надежда, которой две тысячи лет
Быть свободным народом на своей земле
В стране Сиона и Иерусалима

Бен-Гурион улыбался журналистам: «Мы сделали это!» — но от откровенного ликования воздержался. Бен-Гурион неоднократно соглашался на раздел Палестины на два государства, но на сей раз евреям предстояло отразить вторжение сразу нескольких регулярных арабских армий, и никто не мог сказать, удастся ли это новорожденному государству. Кроме того, взгляды Бен-Гуриона заметно изменились с 1920-х — начала 1930-х годов, когда он мечтал об общей с арабами социалистической Палестине или федеративном государстве. Ныне, даже перед лицом тотальной войны, он не собирался делить землю Израиля ни с кем.

На иерусалимском фронте солдаты Рабина из бригады «Харель» слишком устали, чтобы слушать выступление Бен-Гуриона. «Эй, парни, выключите его! — попросил один из них. — Я до смерти хочу спать. Отложим разговоры на завтра!» «Кто-то встал и повернул ручку приемника. Повисла тяжелая тишина, — вспоминал Рабин. — Я хранил молчание, подавляя нахлынувшие эмоции». К слову сказать, большинство иерусалимлян также не слышали Декларацию в прямом эфире, потому что арабы отключили электричество.

Через 11 минут президент Трумэн объявил о том, что США де-факто признают Израиль. Под влиянием Эдди Джейкобсона он уже раньше неофициально заверил Вейцмана, что поддержит раздел Палестины. Но Трумэн с трудом справлялся с собственной администрацией, когда дипломаты ООН пытались отсрочить этот раздел. Госсекретарь США Джордж Маршалл, бывший во время Второй мировой войны начальником генштаба, открыто возражал против признания Израиля. Однако Трумэн все же поддержал создание нового государства, а Сталин стал первым, кто признал Израиль де-юре.

В Нью-Йорке Вейцман, уже почти слепой, обрадованный провозглашением независимости, но чувствовавший себя забытым и покинутым, ждал в своем номере отеля «Уолдорф Астория», когда Бен-Гурион предложит ему стать первым президентом Израиля. Трумэн предложил Вейцману нанести первый официальный государственный визит в качестве президента Израиля в Белый дом. Позднее, когда Эдди Джейкобсон выразил американскому президенту признательность за «помощь в создании Израиля», Трумэн ответил: «Помощь в создании? Да я же царь Кир! Я настоящий царь Кир!» А когда его благодарил главный раввин Израиля, на глазах Трумэна показались слезы. Президент Вейцман направился в Израиль, опасаясь, что «еврейские святилища в Иерусалиме, пережившие варваров Средневековья, ныне пребывают в плачевном состоянии».

В Иерусалиме Анвар Нусейбе и некоторое число ополченцев, в основном из бывших полицейских, делали все что в их силах, чтобы удержать Старый город до прихода арабских армий. Нусейбе был ранен в бедро, и ему ампутировали ногу. Но партизанской войне пришел конец. В войну вступали регулярные армии, и положение Израиля было крайне тяжелым. Пять армий Лиги арабских государств — Египта, Трансиордании, Ирака, Сирии и Ливана — вторглись в Израиль с очень простой миссией: истребить всех евреев. «Это будет война на уничтожение, — заявил генсек Лиги Аззам-паша, — это будет великое побоище, о котором станут рассказывать так же, как рассказывают о резне, учиненной монголами или крестоносцами». Командующие арабских армий были уверены в себе — даже слишком уверены. Свыше тысячи лет евреи были жителями исламских империй: иногда к ним относились терпимо, иногда подвергали гонениям, но они всегда оставались покорными и смиренными. «Арабы считали себя великими воинами, а евреев — народом лавочников, — вспоминал генерал Джон Глабб, английский командующий Арабским легионом короля Абдаллы. — Египтяне, сирийцы и иракцы полагали, что им не составит труда разгромить евреев». Рвение джихада смешивалось с надменным национализмом. Арабы и помыслить не могли, что евреи осмелятся противостоять их армиям, а многие джихадистские группировки, сражавшиеся вместе с регулярными войсками, издавна были проникнуты фанатическим антисемитизмом. Половину египетских сил составляли моджахеды «Братьев-мусульман». В их числе был и Ясир Арафат.

Однако интервенция с ее кровожадными надеждами и политическим цинизмом обернулась бедствием для палестинцев: она помогла выковать больший по площади и более сильный Израиль, чем тот, что мог бы сформироваться без этой войны. Теоретически общая численность арабских сил составляла 165 тыс. человек. Но они были настолько плохо организованы, что в мае арабы смогли вывести на поле боя лишь около 28 тыс. солдат — то есть примерно столько же, сколько израильтяне. Поскольку самым боеспособным соединением был признан 9-тысячный обученный британцами Арабский легион Абдаллы, король и был официально назначен Верховным командующим вооруженных сил Арабской лиги.

Стоя на мосту Алленби и вытащив пистолет, Абдалла выстрелил в воздух и воскликнул: «Вперед!»

Абдалла Нетерпеливый

Король Абдалла «любил посмеяться и был открыт в общении». Мы покинули его в тот момент, когда он получил от Уинстона Черчилля свое пустынное королевство. По описанию Лоуренса Аравийского, Абдалла был «невысокий, крепкий, светлокожий шатен с аккуратно подстриженной бородой, словно компенсировавшей слишком выраженную округлость гладкого лица с необычно узким ртом». Жизнь его изобиловала приключениями, и он не раз поражал Лоуренса своим пренебрежением к условностям и эпатирующими поступками: «Однажды Абдалла трижды выстрелил по кофейнику, который трижды ставили на голову какого-то придворного чудака, и трижды сбил его с расстояния двадцати метров». Как представитель рода хашимитов, этот потомок Мухаммеда в 37-м поколении позволял себе поддразнивать улемов: «Разрешено ли любоваться красивой женщиной?» — спрашивал он муфтия. «Большой грех, Ваше Величество». «Да, я знаю, в Коране сказано: „Если увидишь женщину, отведи глаза свои“. Но ведь ты не можешь отвести глаза, пока не посмотрел на нее!» Абдалла был гордым бедуином, рожденным в Османской империи; уже подростком он командовал армиями и был «мозгом» Великого арабского восстания. Амбиции Абдаллы были беспредельны, и всего, что он хотел, он хотел немедленно. Недаром он заслужил прозвище Нетерпеливый. Но ждать Иерусалима ему пришлось долго.

«Он не только солдат и дипломат, но и классически образованный ученый», — отзывался о нем Рональд Сторрз, запомнивший впечатление, которое Абдалла произвел на него, когда «нараспев декламировал „Семь од“ доисламской поэзии». Британский посол в Аммане Алек Кёркбридж называл его «королем с искрой в глазах». В роли политика Абдалла любил острое словцо. Однажды его спросили, когда он наконец примет дипломата, который ему очень не нравился. «Когда мой мул ожеребится», — ответил Абдалла.

Но теперь, с образованием независимого Израиля, мул ожеребился, и Абдалла совершенно трезво оценивал силы сионистов, цитируя турецкую поговорку: «Доведется встретить медведицу на узкой тропинке, называй ее: дорогая тетушка». На протяжении ряда лет он часто беседовал с Вейцманом и еврейскими коммерсантами, предлагая им «национальный очаг» под своей эгидой в обмен на согласие признать его королем Палестины. Абдалла часто бывал в Иерусалиме и встречался там со своим союзником Раджибом Нашашиби, но терпеть не мог муфтия и считал, что сионизм с каждым годом усиливается во многом благодаря «именно таким вот арабским партизанам, которых никогда не устроит ни одно решение».

Король вел тайные переговоры с сионистами о заключении пакта о ненападении: он намеревался лишь занять земли на западном берегу Иордана, отведенные ему согласно плану раздела ООН, пообещав при этом не нарушать ооновские границы еврейского государства. Британцы дали на это согласие. «Я не хочу создавать новое арабское государство, которое позволило бы арабам ездить на мне, — говорил он Голде Меерсон (позже Меир), которая по заданию Бен-Гуриона тайно приезжала в Амман на секретные переговоры с королем. — Я хочу быть наездником, а не конем». Но теперь кони понесли: после «грязной войны», и в особенности после Дейр-Ясина он чувствовал себя обязанным воевать с евреями. При этом другие арабские государства хотели обуздать амбиции Абдаллы не меньше, чем спасти Палестину от евреев, а египтяне и сирийцы к тому же планировали отгрызть от Палестины собственные куски.

Глабб-паша, отдавший всю жизнь делу создания боеспособной хашимитской армии, берег своих солдат и рисковать ими без особой нужды не хотел. Арабский легион Абдаллы осторожно продвигался через Иудейские горы к Иерусалиму, еврейские пригороды которого уже атаковала партизанская Арабская освободительная армия.

Однако 16 мая «Хагана» захватила полицейский участок в квартале Меа-Шеарим и весь квартал Шейх-Джаррах, а также весь Новый город южнее стен и былые оплоты британцев в центре — Русское подворье и здание YMCA. «Мы заняли почти весь Иерусалим, не считая „Августы Виктории“ и Старого города», — заявил ошеломленный Бен-Гурион. «SOS! Евреи у наших стен!» — Анвар Нусейбе бросился к королю умолять его о вмешательстве. Абдалла всегда помнил о своей роли в истории: «Хвала Аллаху, я — мусульманский правитель, хашимитский король, и отец мой был королем всех арабов». Он передал своему командующему: «Мой дорогой Глабб-паша, всем хорошо известно, сколь важен Иерусалим для арабов-мусульман и арабов-христиан. Любое бедствие, перенесенное жителями города, оказавшегося в руках евреев, будет иметь для нас далеко идущие последствия. Все, что мы имеем сегодня, мы должны сохранить — Старый город и дорогу на Иерихон. Я прошу вас исполнить это так быстро, как только возможно, дорогой мой».

Абдалла: битва за Иерусалим

Королевские «войска были преисполнены ликования; многие транспортные средства были украшены ветками или букетами розовых олеандровых цветков». Двигавшийся к Иерусалиму Арабский легион «более напоминал карнавальное шествие, чем армию, идущую на войну», — вспоминал Глабб. 18 мая первые легионеры заняли позиции вокруг стен Старого города, откуда, как писал Глабб, «почти 1900 лет тому назад сами иудеи метали свои дротики в приближавшиеся легионы Тита». Король «сильно тревожился, как бы евреи не заняли весь Старый город, а особенно Харам, где был похоронен его отец Хусейн, последний король Хиджаза». Части Глабба прорвались через занятый израильтянами Шейх-Джаррах к Дамасским воротам.

В Старом городе сначала ополченцы, а затем арабские легионеры окружили Еврейский квартал, оплот старейших еврейских семейств Палестины, среди которых было много престарелых хасидских ученых. Квартал обороняли всего 190 бойцов «Хаганы» и «Иргуна». Рабин пришел в ярость, узнав, что для спасения Старого города были выделены такие малые силы. «Разве только такие силы еврейский народ может мобилизовать для освобождения своей столицы?» — кричал он на командующего частями «Хаганы» в Иерусалиме Давида Шалтиэля.

Рабин предпринял безуспешный штурм Яффских ворот. Одновременно другие еврейские части прорвались в Старый город через Сионские ворота и попытались удержать их. 80 палмахников присоединились к защитникам ворот, но потом укрепление все же пришлось отдать. К этому времени к Старому городу уже подтянулся весь Арабский легион. Битва за Старый город была отчаянной. «Бои велись, — свидетельствовал Глабб, — за каждое помещение, во всех темных коридорах, на крошечных лестницах, ведущих во внутренние дворы, и даже в подвалах». Наконец он отдал приказ приступить к методичной зачистке Еврейского квартала, последовательно вытесняя его защитников и захватывая их позиции. Раввины молились о помощи Господа. Бен-Гурион был в бешенстве: «Иерусалим может пасть в любую минуту! Атакуйте любой ценой!»

26 мая легионеры захватили площадь Хурва и взорвали динамитом стоящие на ней синагоги. Через два дня «двое старых раввинов с согбенными от возраста спинами вышли по узкому переулку к арабам с белым флагом», — рассказывал Глабб. На других рубежах этого крошечного театра войны, но всего в нескольких сотнях метрах оттуда, Рабин наблюдал такую же «мрачную сцену» с горы Сион. «Я был в ужасе», — признавался он позднее. 39 из 213 защитников были убиты, 134 ранены. «Так город Давида был захвачен врагом, — вспоминал Бегин. — Горе охватило нас». Глабб пребывал в приподнятом настроении: «Я очень люблю Иерусалим. Библия оживает перед нашими глазами». Однако он приказал разгромить Еврейский квартал: 22 из 27 его синагог были разрушены. И вновь со времен мусульманского завоевания в 1187 году евреи лишились доступа к Западной стене.

Полицейский форт Латруна, переданный британцами Арабскому легиону, Глабб использовал для блокады дороги в Западный Иерусалим. Бен-Гурион неоднократно приказывал захватить Латрун, однако все атаки евреев были отбиты. Иерусалимские евреи, и так уже жившие в подвалах, голодали до тех пор, пока израильтяне не освоили новый маршрут для поставок в город продовольствия — так называемую «Бирманскую дорогу» (Дерех Бурма), проходившую южнее, в стороне от Латруна.

11 июня посредник ООН граф Фольке Бернадот, внук шведского короля, участвовавший в переговорах с Гиммлером по спасению евреев в последние месяцы войны, добился договора о арабо-израильском перемирии. Он предложил новый вариант раздела, по которому весь Иерусалим отходил королю Абдалле. Израиль отверг этот план. Между тем Бен-Гуриону пришлось подавить бунт в собственных рядах: Менахем Бегин, давший согласие на слияние «Иргуна» с регулярной армией новосозданного государства, попытался все же наладить собственный контрабандный канал поставки оружия по морю. Корабль «Альталена» с контрабандным грузом подошел к берегам Израиля, но Бен-Гурион после долгих переговоров приказал израильской артиллерии потопить корабль. Бегин, решив не развязывать гражданскую войну, вышел из подполья на открытую политическую арену.

Когда срок перемирия Бернадота истек, военные действия возобновились. На следующий день прилетел египетский «спитфайр» и сбросил бомбы на Западный Иерусалим. Воодушевленные этой поддержкой, легионеры атаковали Новый город со стороны Сионских ворот и стали продвигаться к церкви Нотр-Дам. «Обернувшись, они могли видеть Купол Скалы и аль-Аксу, — писал Глабб. — Они сражались на путях Господних», а израильтяне тем временем вновь пытались отбить Старый город.

«Сможем ли мы удержать Иерусалим?» — спросил Абдалла у Глабба.

«Они никогда не захватят его вновь, Ваше Величество!»

«Если вам в какой-то момент покажется, что евреи все же могут отбить Иерусалим, тут же скажите мне, — приказал король. — Я пойду туда и умру на стенах города». Израильская контратака провалилась, но силы Израиля росли: новое государство могло теперь выставить 88 тыс. бойцов против 68 тыс. у арабов.

За десять дней до заключения второго перемирия израильтяне захватили Лидду и Рамлу. Первый план Бернадота привел сионистов в такую ярость, что шведу теперь не оставалось ничего иного, как предложить интернационализировать Иерусалим. 17 сентября граф пожаловал в Святой город. Но экстремисты из «Лехи» под началом Ицхака Шамира (через много лет он станет израильским премьер-министром) решили уничтожить и шведа, и его планы. Когда Бернадот из своей штаб-квартиры в Правительственной резиденции поехал через Катамон в Рехавию на встречу с мэром израильской части города Довом Йозефом, его джип остановили на блокпосту для досмотра. Из стоящего неподалеку другого джипа выскочили трое боевиков с автоматами. Двое открыли огонь по колесам, а третий смертельно ранил Бернадота выстрелом в грудь, после чего нападавшие скрылись. Граф умер в больнице «Хадасса». Взбешенный Бен-Гурион приказал распустить «Лехи», но убийц так и не нашли.

Абдалла закрепился в Старом городе. На Западном берегу Иордана король удерживал южные районы, иракцы заняли север. На южных подступах к Иерусалиму уже был виден египетский авангард. В середине сентября Лига арабских государств признала палестинское «правительство» с штаб-квартирой в Газе; его возглавил муфтий, министрами стали члены иерусалимских кланов[296]. Но когда перемирие закончилось, израильтяне быстро разгромили египтян, захватив к тому же всю пустыню Негев. Униженные поражением египтяне отослали муфтия обратно в Каир. Его политической карьере пришел конец.

В конце ноября 1948 года подполковник Моше Даян, теперь командующий израильскими частями в Иерусалиме, согласился на перемирие с иорданцами. В первой половине 1949 года Кнессет, израильский парламент, собравшийся в здании Еврейского агентства на улице короля Георга V, избрал Хаима Вейцмана президентом государства Израиль. Но это был представительский, церемониальный пост, и очень скоро 75-летний Вейцман почувствовал, что премьер-министр Бен-Гурион и другие члены правительства полностью им пренебрегают. Удрученный своей ролью, Вейцман с горькой самоиронией называл себя «узником Реховота» — города, в котором он основал Институт естественных наук, ныне носящий его имя. И хотя его официальная резиденция находилась в Иерусалиме, он «сохранял предубеждение по отношению к этому городу»: «Даже теперь я чувствую себя в нем неуютно». Вейцман умер в 1952 году.

Согласно договору о прекращении военных действий, подписанному в апреле 1949 года под контролем представителей ООН, разместившихся в британской Правительственной резиденции, Иерусалим все же был разделен. Израиль получил западную часть города с отдельным островком — горой Скопус, Абдалла сохранил за собой Старый город, Восточный Иерусалим и Западный берег реки Иордан. Договор обещал иудеям доступ к Стене, на кладбище на Масличной горе и к гробницам в Кедронской долине. Но этот пункт соглашения не выполнялся, и евреев не подпускали к Стене в течение 19 последующих лет[297], а надгробия на их кладбищах постоянно осквернялись.

И израильтяне, и Абдалла в равной мере боялись потерять свои части Иерусалима. ООН настаивала на продолжении обсуждения интернационального статуса города, а пока что обе стороны занимали Иерусалим как бы полулегально, и всего два государства официально признали за Абдаллой право владения Старым городом. Вейцмановский начальник штаба Джордж Вейденфельд, начальник канцелярии Вейцмана, родившийся в Вене и выросший в Лондоне молодой сионист, хозяин собственного издательского дома в Лондоне, развернул кампанию, призванную убедить мир в том, что Западный Иерусалим должен принадлежать Израилю.

11 декабря Иерусалим был провозглашен столицей Израиля.

Главным победителем с арабской стороны был Абдалла Нетерпеливый. Спустя 32 года после Арабского восстания он наконец заполучил Святой город: «Никто не отнимет у меня Иерусалим, пока я не буду убит».

52. Разделенные

1951–1967 гг.

Король иерусалимский: кровь на храмовой горе

«Укрепленная полоса проволочных заграждений с минными полями, огневыми точками, наблюдательными пунктами рассекла весь город, — писал Амос Оз. — Бетонный занавес опустился и отделил нас от квартала Шейх-Джаррах, от других арабских кварталов Иерусалима». Часто звучали снайперские выстрелы: в 1954 году они стали смертельными для девяти человек, 54 человека были ранены. Даже попытки сторон сотрудничать были мучительны: в 1950 году ООН пришлось посредничать в вопросе о кормлении тигра, льва и двух медведей в Библейском зоопарке на принадлежащей Израилю горе Скопус. Официально было заявлено следующее: «Решение надлежит принять исходя из двух возможностей: 1) на израильские деньги следует купить арабского осла, чтобы скормить его израильскому льву или 2) израильский осел должен быть пропущен через территории, принадлежащие Иордании, чтобы он мог быть съеден упомянутым львом». В итоге животные были перемещены в составе конвоя ООН через иорданскую территорию в Западный Иерусалим.

Семейство Нусейбе за колючей проволокой глубоко переживало «Катастрофу» (Накбу): «У меня случился нервный срыв», — признавался Хасим Нусейбе. А его племяннику Сари недоставало столь привычной прежде картины «английских и арабских аристократов, развязных парвеню, торговцев из среднего класса, дам полусвета, обслуживающих солдат, богатого сплава смешанных культур, епископов, мусульманских имамов и чернобородых раввинов, наполнявших одни и те же улицы».

В ноябре Абдалла был коронован королем Иерусалимским (как ни странно, церемонию провел коптский епископ). Он стал первым королем со времен Фридриха II, получившим в управление Святой город. А 1 декабря Абдалла самолично провозгласил себя в Иерихоне королем Палестинским и переименовал свою Трансиорданию в Соединенное Королевство Иорданию. Хусейниды и арабские националисты обвиняли Абдаллу за его политику компромисса и не могли простить ему то, что он — единственный из арабских лидеров — преуспел в результате палестинской Катастрофы.

Король обратился к старым кланам Иерусалима, чье положение теперь весьма заметно поправилось. Он предложил Раджибу Нашашиби пост премьера Иордании. Нашашиби отказался, но согласился войти в кабинет министров. Король назначил также Раджиба губернатором Западного берега, хранителем Двух Харамов (Иерусалимского и Хевронского), подарил ему автомобиль «студебеккер» и пожаловал титул Раджиб-паша[298]. (Иорданцы всё еще получали османские титулы в 1950-х годах.) Франтоватый племянник Раджиба Насреддин Нашашиби стал королевским камергером. Ненавистного же муфтия Абдалла сместил с должности и назначил на его место шейха Хусама аль-Джараллу — того самого, которого обошли с этим званием в 1921 году.

Абдаллу не раз предупреждали о том, что против него замышляются заговоры и готовятся покушения. Но король неизменно отвечал: «Пока мои дни не сочтены, никто не сможет причинить мне вреда; когда же срок, отмеренный мне, истечет, никто не сможет меня защитить». Все эти опасности не омрачали радость и гордость 69-летнего короля от сознания того, что он владеет Святым городом. «Когда я был маленьким, — вспоминал его внук Хусейн, — дедушка часто повторял мне, что Иерусалим — один из самых красивых городов на свете». И с течением времени Хусейн видел, что любовь деда к этому городу становится только сильней. Абдалла разочаровался в своем старшем сыне Талале, но внука обожал, баловал и растил из него будущего короля. В школьные каникулы дед с внуком завтракали вместе каждый день: «Я заменил ему сына», — писал Хусейн.

В пятницу 20 июля 1951 года король Абдалла вместе с внуком отправился в Иерусалим. Он велел 16-летнему Хусейну, воспитаннику английской школы Хэрроу, надеть военную форму и все медали. Перед отъездом король сказал внуку: «Дитя мое, однажды тебе придется взять ответственность на себя, — и добавил: — Когда придет мой час, я хотел бы быть убитым выстрелом в голову. Это лучше всего». По дороге в Святой город дед с внуком сделали остановку в Наблусе ради встречи с двоюродным братом бывшего муфтия, Мусой аль-Хусейни. Глубоко поклонившись королю, Муса заверил Абдаллу в своей верности.

В Иерусалим на пятничную молитву король прибыл прямо перед полуднем. Его сопровождали внук, Глабб-паша, королевский камергер Насреддин Нашашиби и Муса Хусейни. Угрюмая толпа на Хараме выглядела не слишком радостной, а охрана короля из арабских легионеров была столь многочисленной, что Хусейн пошутил: «Это что — похоронная процессия?» Абдалла посетил могилу отца, затем проследовал в аль-Аксу и велел охране держаться немного поодаль. Но Муса Хусейни остался поблизости от короля. На пороге аль-Аксы перед Абдаллой склонился шейх мечети, целуя королевскую руку. В то же мгновение из-за створки двери появился молодой человек. Подняв пистолет, он приставил дуло прямо к уху короля и выстрелил. Смерть Абдаллы была мгновенной. Пуля вышла через глаз, король упал, его белый тюрбан откатился в сторону. Все кругом попадали на землю, «скрючившись, словно согбенные и насмерть перепуганные старухи, — рассказывал Хусейн, — я же, наверное, потерял в тот момент голову, потому что бросился на убийцу». Тот обернулся. «Я увидел оскаленные зубы, полубезумные глаза. У него было оружие, и я заметил, как он навел его на меня, затем увидел дымок, услышал хлопок и ощутил удар в грудь. „Это смерть?“ — подумал я. Но пуля ударилась в металл». Абдалла спас жизнь внуку, велев ему надеть медали.

Открывшие пальбу охранники застрелили убийцу. Сжимая в объятиях мертвого короля, из носа которого обильно текла кровь, Нашашиби несколько раз поцеловал его руку. Легионеры начали буйствовать на улицах, и Глаббу стоило большого труда остановить их. Встав на колени у тела короля, Хусейн расстегнул воротник его мундира, а затем пошел рядом с носилками, на которых покойного несли в Австрийский хоспис. Немного придя в себя, Хусейн спешно уехал в Амман.

Король Иордании Хусейн: последний король иерусалимский

Поговаривали, что за покушением на Абдаллу стояли бывший муфтий и король Египта Фарук. Мусу Хусейни арестовали и допросили с пристрастием, а затем казнили вместе с еще тремя подозреваемыми. Это покушение было только одним в ряду убийств и заговоров, последовавших за поражением арабов. В 1952 году короля Фарука, последнего представителя албанской династии Мухаммеда Али-паши, свергла хунта Свободных офицеров; возглавили переворот генерал Мохаммед Нагиб и полковник Гамаль Абдель Насер.

Королю Иордании Абдалле по закону наследовал его сын Талал, страдавший от сильных приступов шизофрении, — во время одного он чуть не убил свою жену. 12 августа 1952 года молодой принц Хусейн отдыхал в женевском отеле, когда в его апартаменты вошел официант с конвертом на серебряном подносе: письмо было адресовано «Его Величеству королю Хусейну». Его отец Талал отрекся от престола. Хусейну было тогда 17 лет, он очень любил гоночные автомобили и мотоциклы, самолеты и вертолеты, и сам умел всем этим управлять. А еще он любил красивых женщин — и пять из них взял в жены. В отличие от деда, который никогда не переставал мечтать о великом хашимитском королевстве и посвятил свою жизнь обладанию Иерусалимом, Хусейн постепенно осознал: для него будет достижением уже то, что ему удастся остаться королем Иордании.

Офицер, обученный в британской военной академии «Сандхерст», любезный и обходительный, монарх имел прозападные взгляды, а его режим финансировали сначала Великобритания и затем США. На троне Хусейн удержался исключительно благодаря ловкому лавированию между силами, участвовавшими в политических играх арабского мира. Временами он был вынужден терпеть удушающие объятия ненавидящих его радикальных тиранов, таких как египетский диктатор Насер или иракский Саддам Хусейн. Как и дед, он был готов сотрудничать с израильтянами. А по прошествии нескольких лет и вовсе проникся особой симпатией к Рабину.

80-летний Черчилль, вернувшийся в 1951 году в кресло премьер-министра, пробурчал как-то в разговоре с одним из своих чиновников: «Вам бы следовало отдать Иерусалим евреям — это они сделали его таким известным». Но город был по-прежнему разделен на две части, восточную и западную, «раздражающей вереницей ограждений, стен и колючей проволоки, со знаками на еврейском, английском и арабском языках, гласившими: „Стоп! Опасно! Впереди граница!“» Ночью в Иерусалиме то и дело раздавались пулеметные очереди. Единственным проходом, соединявшим сектор Израиля и сектор Иордании, служил КПП «Ворота Мандельбаума», ставший не менее известным, чем чек-пойнт «Чарли», который через несколько лет появится в разделенном стеной Берлине. Фактически это были не ворота как таковые, а дом Симхи и Эстер Мандельбаумов, торговцев текстилем родом из Белоруссии, чей прежний добротный дом, ставший оплотом «Хаганы», был в 1948 году взорван Арабским легионом. На его руинах затем и вырос контрольно-пропускной пункт.

Заминированные и оплетенные колючей проволокой заграждения разделяли тогда еврейского подростка Амоса Оза и малолетнего палестинца Сари Нусейбе, сына Анвара, живших по соседству. Впоследствии Оз и Нусейбе — оба замечательные писатели и противники фанатизма — стали друзьями. «Ислам, — писал Нусейбе, — для таких семей, как наша, был тем же, чем, как я позднее узнал, был иудаизм для Амоса Оза, который жил в нескольких десятках метров от нас, почти сразу за нейтральной зоной». В те дни мальчики наблюдали, как новый наплыв иммигрантов в который раз изменял Иерусалим. Арабы, особенно иракские, отыгрывались за поражение на еврейских общинах своих стран. Спасаясь от их мести, в Израиль переселились еще 600 тыс. евреев. Но наибольшее влияние на новый облик города оказали уцелевшие члены ультраортодоксальных общин харедим («трепещущих»), сохранявших культуру европейских штетлов и старомодный покрой одежды Центральной Европы прошлых веков, а также веру в мистическую силу радостной молитвы. «Практически и дня не проходило без того, — вспоминал Сари Нусейбе, — чтобы я не прокрадывался через ничейную полосу». Там, в квартале Меа-Шеарим, он «видел людей, одетых в черное. Иногда эти бородатые существа оглядывались на меня». Кто они такие? — терзался любопытством подросток.

Часть харедим поддерживала сионистов, а часть была самыми ярыми антисионистами, например, Толдот Аарон из Меа-Шеарим. Вторых вообще было гораздо больше. Харедим считали, что только Бог восстановит Храм. Эти застывшие в своем развитии, непреклонные и закостенелые в ритуале общины делились на хасидов и литваков; и те, и другие говорили на идиш. Хасиды, в свою очередь, подразделялись на множество еще более мелких общин, вышедших из семи главных «дворов». Каждой из них руководила династия, возводившая свое родословие к какому-нибудь конкретному раввину-чудотворцу — адмору (акроним ивритских слов «наш господин, учитель и наставник»). Различия в одежде и иные малопонятные для посторонних отличия между общинами заметно обогащали и без того пестрый колорит израильского Иерусалима[299].

Израильтяне превращали Западный Иерусалим в современный столичный город[300], являвший собой странное сочетание мирского и религиозного. «Израиль был социалистическим и светским, — вспоминает Джордж Вейденфельд. — Высшее общество было сосредоточено в Тель-Авиве, тогда как Иерусалим вращался вокруг старого Иерусалима раввинов, прибывших из Германии и живших в районе Рехавия интеллектуалов, обсуждавших на своих кухнях искусство и политику, и израильской элиты — высших чиновников и генералов типа Моше Даяна». И если харедим жили своей особой, замкнутой жизнью, то светские евреи, такие как Вейденфельд, частенько обедали в самом роскошном ресторане Иерусалима — «У Финка», в меню которого фигурировали совершенно некошерные гуляш и колбаски. Амос Оз чувствовал себя неуютно в этом мозаичном городе, где так причудливо смешивались отреставрированные древности и современные руины. «Здесь, в Иерусалиме, можно ли ощутить себя дома, спрашиваю я, даже если прожить тут сто лет? — задавался он вопросом в романе „Мой Михаэль“. — Иерусалим расширяется и развивается. Новые магистрали. Современная канализация. Общественные здания… Однако это впечатление очень зыбко. Стоит повернуть голову — и в кипении строительных работ откроются взору поляны, усеянные валунами, оливковые деревья, выжженная пустошь, долины, поросшие густым кустарником, запутанные дикие тропки, протоптанные множеством ног. Неподалеку от здания Канцелярии главы правительства в новом комплексе государственных учреждений рассыпалось небольшое стадо. Овцы мирно щиплют травку. Старый пастух застыл на скале. Горы вокруг. Развалины. Ветер в соснах»[301]. Оз в конце концов покинул Иерусалим. А Сари Нусейбе остался.

23 мая 1961 года Бен-Гурион вызвал к себе одного из своих молодых помощников — Ицхака Яакови. «Известно ли вам, кто такой Адольф Эйхман?» — спросил премьер-министр. «Нет», — ответил Яакови. «Это человек, который организовал Холокост, убил вашу семью и отправил вас в Аушвиц», — сказал Бен-Гурион, знавший, что Яакови, сын венгерских ортодоксальных иудеев, в 1944 году был вместе с другими венгерскими евреями отправлен оберштурмбаннфюрером СС Эйхманом в лагерь. Уцелев в Аушвице и дождавшись освобождения, Яакови уехал в Палестину, сражался и был ранен в Войне за независимость. Затем он поселился в Иерусалиме и получил должность в канцелярии премьер-министра.

«Сегодня, — продолжал Бен-Гурион, — вы поедете со мной в Кнессет в качестве гостя и услышите, как я объявляю, что мы предаем Эйхмана суду в Иерусалиме».

Израильской разведке Моссад удалось выкрасть Эйхмана из его тайного убежища в Аргентине, и в апреле 1961 года в здании суда в центре Иерусалима начался судебный процесс по делу одного из главных организаторов Холокоста. Позже Эйхман был повешен в тюрьме Рамлы.

По другую сторону границы король Хусейн называл Иерусалим своей «второй столицей». Но его режим был слишком шатким, чтобы он мог рискнуть официально перенести сюда из Аммана столицу королевства. Святой город был, в конце концов, всего лишь «провинциальным поселением с колючей проволокой в центре». Тем не менее хашимитский Иерусалим отчасти вернул себе старинное обаяние. Западный берег получил в управление брат короля принц Мохаммед. Он только что женился на красивой 16-летней палестинке Фирьял ар-Рашид. «Мы пробыли в Иерусалиме шесть месяцев, — вспоминала принцесса Фирьял, — на самой роскошной, пусть и небольшой, вилле, принадлежавшей Даджани. Правда, мой муж большую часть времени проводил в переговорах с христианами, пытаясь примирить враждующих православных, католиков и армян!»

Король Хусейн назначил Анвара Нусейбе губернатором и хранителем иерусалимских святынь. Семейство Нусейбе в те годы обрело такое влияние, каким не обладало многие столетия прежде: Анвар был также министром обороны Иордании, а его брат Хасим — министром иностранных дел. Все кланы в той или иной степени потеряли свои денежные сбережения и оливковые плантации, но, несмотря на это, многие из них не покинули свои роскошные виллы в Шейх-Джаррахе. Анвар Нусейбе теперь жил напротив Американской колонии, в отделанной под старину вилле с «персидскими коврами, тисненными золотом дипломами на стенах, хрустальными графинами и дюжинами теннисных кубков». Нусейбе был вынужден практиковать «терпимость и экуменизм», участвуя в пятничной молитве в аль-Аксе, а каждую Пасху присоединяясь со всем своим семейством к «крестному ходу высших священнослужителей в облачениях с золотыми крестами, трижды обходивших Гроб Господень», вспоминал его сын Сари. «Нам с братьями пасхальные празднества нравились больше всего, потому что христианские девушки были самыми хорошенькими в городе». Но Храмовая гора пустовала. «Редкие мусульмане поднимались на Харам», — отмечал франко-американский историк Олег Грабар, выдающийся исследователь исламского искусства, начавший изучать Иерусалим в те самые годы.

Сари Нусейбе описывал Старый город, как «кишащий чопорными лавочниками со своими золотыми карманными часами, старыми уличными торговками, вертящимися дервишами» и кафе, откуда доносилось «бульканье воды в кальянах, что курили их посетители». Иорданский Иерусалим был, по словам американского вице-консула Юджина Бёрда, совсем крохотным мирком: «Я никогда прежде не видел такого маленького большого города. Все его приличное общество — человек сто пятьдесят, не более». Некоторые кланы начали заниматься туристическим бизнесом. Хусейни превратили свой «Ориент Хаус» в гостиницу. Поседевшая Берта Спаффорд преобразовала свою Американскую колонию в одноименный роскошный гостиничный комплекс; городской достопримечательностью стала и сама эта гранд-дама со своей неизменной заколкой-брошью в волосах — ведь она виделась или была знакома со многими известными персонами, от Джемаль-паши до Лоуренса Аравийского. Берту даже дважды приглашали участвовать в британской телепередаче This is Your Life («Это ваша жизнь»). Кэти Антониус вернулась и основала в Старом городе сиротский приют, а в своем доме — «первоклассный ресторан-салон», получивший в местной светской хронике название Katakeet. Она всегда выглядела и вела себя так, словно только что «вернулась с коктейль-вечеринки». «Она болтлива и аффектирована», — отзывался о ней американский вице-консул. А по мнению его сына, писателя Кая Бёрда, Кэти — всегда «одетая по последней моде, с ниткой жемчугов, с коротко стриженными волосами», черную смоль которых уже серебрила проседь, — была «отчасти леди-дракон, отчасти леди-флирт». Как бы там ни было, политической остроты интересов она не утратила: «До образования еврейского государства я знавала многих евреев в Иерусалиме. Теперь же я дам хорошую затрещину любому из моих арабских друзей, который вознамерится торговать с евреем. Мы проиграли первый раунд, но не проиграли войну».

Великие державы всегда поддерживали свои религиозные общины в Иерусалиме. И совсем неудивительно, что и теперь за иерусалимскими алтарями развернулась скрытая холодная война, «столь же яростная, как в переулках Берлина» и еще больше разделившая город. Американский вице-консул Бёрд посоветовал ЦРУ выделить 80 тыс. долларов на ремонт золотых луковичных куполов церкви Марии Магдалины, построенной великим князем Сергеем Александровичем: если этого не сделает ЦРУ, это сделает КГБ, уверял он. Русская Православная Церковь после революции 1917 года оказалась разделена на две части. Русскую Православную Церковь Заграницей с резиденцией в Нью-Йорке поддерживало ЦРУ, Русскую Православную Церковь в СССР контролировало КГБ. Иорданцы, верные союзники американцев, передали оказавшиеся под их контролем русские храмы Русской Православной Церкви Заграницей, тогда как израильтяне, памятуя о том, что Сталин первым официально признал их государство, передали русскую православную недвижимость Советам, основавшим в Западном Иерусалиме новую миссию под управлением «священника» — полковника КГБ, прежде служившего советником в Северной Корее[302].

В тихой восточноиерусалимской заводи по-прежнему доминировали «Хусейни, Нусейбе, исламские ученые и христианские епископы; и не будь „ничейной земли“ и лагерей для беженцев, — писал Сари Нусейбе, — могло бы показаться, будто ничего и не случилось вовсе».

Но даже этот гибридный Иерусалим снова находился под угрозой. Возвышение Насера, президента Египта, изменило все: над королем Хусейном сгустились тучи, поставив под угрозу само его владение Святым городом.

53. Шесть дней

1967 г.

Насер и Хусейн: снова на грани войны

Рожденный в безвестности, Насер был идеалом арабского государственного деятеля: еще молодым офицером он в 1948 году попал в израильское окружение, получил ранение и еще с тех пор преисполнился решимости возродить уязвленную честь арабов. Он стал самым популярным арабским лидером за последние несколько столетий, однако был настоящим диктатором, опиравшимся на жестокую тайную полицию. Известный в арабском мире как эль-Раис («Вождь»), Насер пропагандировал идеи панарабского социализма, вдохновляя свой народ на борьбу с доминированием Запада и вселяя в египтян надежду, что победы сионистов и поражения арабов рано или поздно будут отмщены.

Насер поддерживал палестинские рейды в Израиль, а израильтяне отвечали на них все более жестко и решительно. Подобный человек во главе Египта, самой влиятельной страны арабского мира, не на шутку тревожил Израиль. В 1956 году Насер бросил вызов угасающим колониальным империям Британии и Франции, национализировав принадлежащий им Суэцкий канал, а также поддержал алжирских повстанцев в их борьбе против французов. Лондон и Париж, решившие уничтожить Насера, заключили тайный союз с Бен-Гурионом. Успешное наступление израильтян на Синайском полуострове, спланированное начальником генштаба Моше Даяном, дало англичанам и французам повод для вторжения в Египет — якобы для того, чтобы развести две враждующие стороны. Но ни Британии, ни Франции не хватило влияния, чтобы довести свою последнюю имперскую авантюру до конца: Соединенные Штаты вынудили их вывести войска. Вскоре после этого король Хусейн снял Джона Глабба с должности командующего своей армией. 1956 год ознаменовал конец британского доминирования на Ближнем Востоке, одновременно обозначив явное усиление влияния США.

Тем временем Насер нацелился на два хашимитских королевства, где его панарабский радикализм был особенно популярен как в народе, так и в офицерских кругах. В 1958 году в ходе военного переворота был убит Фейсал II, король Ирака, двоюродный брат и школьный товарищ Хусейна. Хашимиты еще недавно правили в Хиджазе, Сирии и Ираке, однако теперь Хусейн оставался единственным царствующим членом клана. Насер официально объединил Египет и Сирию в единое государство — Объединенную Арабскую Республику (ОАР), окружив, таким образом, Израиль и доминируя над Иорданией. Но ОАР, которая дважды распадалась и дважды вновь воссоединялась, оказалась довольно хрупким образованием.

«Расти в Иерусалиме было все равно, что расти в волшебной сказке, в которую вторглись Детройт и современные армии; при всем этом волшебство сказки сохранялось, а опасность только добавляла ей таинственности», — писал Сари Нусейбе. Постепенно в Иерусалим возвращалась жизнь, казалось, окончательно покинувшая его в 1948 году; город вновь становился «мировой столицей паломничества». В 1964-м, накануне паломнического визита в Иерусалим папы Павла VI, король Хусейн велел вновь покрыть золотом свинцовые листы Купола Скалы, который в течение столетий оставался матово-серым. Понтифика встречали принц Мохаммед и принцесса Фирьял, сопроводившие гостя в город, где папу приветствовал мэр Анвар Нусейбе. Но папе, как простому смертному, пришлось пересечь «зеленую линию» через КПП «Ворота Мандельбаума». А когда он попросил разрешения помолиться в греческой часовне Голгофы в храме Гроба Господня, православный патриарх сначала заставил понтифика подать прошение в письменной форме, а затем, получив требуемое, отказал. «Визит папы, — вспоминал Сари Нусейбе, — вызвал настоящий бум»: Хусейни и Нусейбе сносили свои элегантные виллы и строили на их месте безобразные отели.

А король Хусейн теперь боролся за выживание — зажатый в тисках между насеровскими Египтом и Сирией, между арабами и израильтянами, он лавировал, пытаясь реализовать собственные династические амбиции и одновременно успокоить озлобленных, разочарованных палестинцев, считавших, что он предал их. И пока Насер замышлял заговор против короля, Иерусалим и Западный берег неоднократно бунтовали против власти Хашимитов.

В 1959 году ветеран арабо-израильской войны 1948-го по имени Ясир Арафат[303] основал военное освободительное движение под названием ФАТХ — «Завоевание». В 1964 году Насер созвал в Каире саммит Лиги арабских государств, на котором было создано Объединенное арабское командование, которое должно было координировать действия арабских армий в грядущей войне с Израилем. Также было объявлено об основании Организации освобождения Палестины (ООП), первым председателем исполкома которой стал Ахмед аль-Шукейри. В мае того же года король Хусейн против собственного желания собрал в Иерусалиме первую сессию Палестинского национального совета, на котором ООП была сформирована окончательно. Уже в январе следующего года ФАТХ Арафата предпринял небольшой рейд в Израиль из Иордании. Эта операция стала настоящей катастрофой, и единственной ее жертвой пал один из палестинских боевиков, застреленный иорданцами. И все же эта акция воодушевила арабов и ознаменовала начало борьбы Арафата за то, чтобы палестинская проблема оказалась в центре мировой политики. Скоро боевики ФАТХ, в своей форме цвета хаки, куфиях и с пистолетами на поясе, вытеснили из общественного внимания представителей иерусалимских кланов, дискредитированных муфтием и событиями 1948 года. Знамением времени стало вступление в ФАТХ сына Анвара Нусейбе, Сари.

Король Хусейн испытывал терпение палестинцев. Когда губернатор Нусейбе отказался подчиниться одному из королевских приказов, король сместил губернатора и назначил на его место иорданца. В сентябре 1965 года Хусейн, как некогда его дед, тайно встретился с израильским министром иностранных дел Голдой Меир, которая в беседе с ним допустила, что однажды, быть может, «и вы, и мы положим оружие и поставим в Иерусалиме монумент, знаменующий мир между нами».

В 1963 году Бен-Гурион ушел в отставку с поста премьер-министра Израиля, и его преемником стал 68-летний Леви Эшколь, очкастый трудоголик родом из-под Киева. Его главным достижением стал запуск Всеизраильского водопровода: Эшколь явно не был вторым Бен-Гурионом. В начале 1967 года сирийские нападения на северный Израиль спровоцировали воздушную схватку ВВС Израиля и Сирии, в ходе которой было сбито шесть сирийских боевых самолетов, из них два — прямо над Дамаском. Но Сирия продолжала поддерживать все новые рейды палестинцев на территорию Израиля[304].

Советский Союз предупреждал Насера — как оказалось потом, ошибочно, — что Израиль планирует нападение на Сирию. До сих пор неясно, почему Москва передала эти ложные разведданные и почему Насер предпочел в них поверить, хотя у него была не одна неделя, чтобы проверить эту информацию. Несмотря на всю мощь Египта, популярность идей панарабизма и собственную харизму, Насер чувствовал себя униженным из-за ответных уколов израильтян и был раздражен тем, что Сирия постоянно балансирует на грани войны. Желая продемонстрировать, что он не потерпит нападения на Сирию, Насер выдвинул свои войска на Синайский полуостров.

15 мая, в День независимости, встревоженный Эшколь и его начальник штаба, генерал Ицхак Рабин, встретились в иерусалимском отеле «Царь Давид» перед военным парадом: как следует реагировать на угрозы Насера? На следующий день Египет попросил, чтобы ООН вывела своих миротворцев с Синайского полуострова. Скорее всего, Насер желал эскалации кризиса, но при том рассчитывал пока что избежать войны. Если так, то его действия были или безнадежно непрофессиональными, или совершенно безрассудными.

Пока руководители арабских стран и толпы на улицах арабских столиц приветствовали скорое уничтожение еврейского государства, Эшколь колебался и нервничал, чувствуя, что уступает инициативу Насеру. Израиль охватила волна дурных предчувствий и экзистенциального страха. Ицхак Рабин, сознававший, что судьба Израиля сейчас целиком на его плечах, держался только на кофе, прикуривал одну от другой по 70 сигарет в день и находился на грани нервного срыва.

Рабин: депрессия перед битвой

Насер взвешивал шансы: он созвал кабинет министров и прямо спросил своего вице-президента и командующего армией — фельдмаршала Абдель Хакима аль-Амера, злоупотреблявшего наркотиками гедониста и самого старого друга президента:

Насер: Сейчас, когда мы сконцентрировали наши силы на Синае, вероятность войны можно оценить как 50 на 50. Если мы закроем Тиранский пролив, война начнется наверняка. Абдель Хаким, армия точно готова к этому?
Амер: Головой отвечаю, босс! Все в полнейшем порядке!

23 мая Насер приказал блокировать Тиранский пролив — единственный морской путь в Эйлат, ключевой порт Израиля. Сирия проводила мобилизацию, король Хусейн инспектировал свои войска. Рабин и генералы советовали Эшколю нанести упреждающий удар по Египту. Но тот отказывался, полагая, что исчерпаны не все политические средства. Министр иностранных дел Абба Эбан приложил весь свой талант дипломата, чтобы предотвратить войну — или хотя бы заручиться поддержкой Запада в случае, если она все же начнется. А Рабин мучился чувством вины, думая, что не сделал всего, что мог, чтобы спасти Израиль: «Меня не покидало чувство, то ли истинное, то ли ложное, что мне следует взять абсолютно всю ответственность на себя. Я погрузился в глубокий психологический кризис. Почти девять дней я практически ничего не ел, не спал, непрерывно курил и физически был совершенно измотан».

Колеблющийся премьер-министр, начальник штаба, то и дело глотающий успокоительное, генералы, готовые взбунтоваться, и народ, охваченный паникой, — Израиль никого не мог обмануть. В Вашингтоне президент США Линдон Джонсон отказался поддержать превентивный удар израильтян; в Москве премьер Алексей Косыгин настоятельно советовал Насеру не ввязываться в войну. Фельдмаршал Амер, готовясь атаковать Негев, заявил в Каире: «На этот раз войну начнем мы». В самый последний момент Насер приказал ему сдержать на время свой пыл.

Король Хусейн в Аммане понимал: иного выбора, кроме как присоединиться к Насеру, у него нет — если Египет атакует, Иордания должна будет поддержать своих арабских братьев. В ином случае, если Египет проиграет, Хусейна назовут предателем. 30 мая король, облачившись в фельдмаршальский мундир и зарядив свой «магнум», за штурвалом личного самолета вылетел в Каир, где его встретил Насер. «Поскольку ваш визит тайный, — сказал Насер, возвышаясь над низкорослым королем, — что будет, если мы вас арестуем?» «Такая возможность никогда не приходила мне в голову», — ответил Хусейн и согласился предоставить свою 56-тысячную армию под командование египетского генерала Рияда. «Теперь все арабские армии полностью окружают Израиль», — сказал король. Израиль оказался перед угрозой войны на три фронта. 28 мая Эшколь выступил с нервным обращением по радио, что только усилило тревогу израильтян. В Иерусалиме срочно строились бомбоубежища, проводились противовоздушные учения. Ощущалась угроза полного уничтожения, нового Холокоста. Абба Эбан наконец истощил все свои дипломатические возможности, а генералы, политики и народ утратили всякое доверие к Эшколю. И тот вынужден был призвать на помощь самого знаменитого в Израиле солдата.

Командование принимает Даян

1 июня Моше Даян был приведен к присяге как министр обороны, в новое правительство национального согласия в качестве министра без портфеля вошел также Менахем Бегин. Даян, всегда носивший на глазу свою фирменную черную повязку, был верным последователем Бен-Гуриона и презирал Эшколя, а тот за спиной называл его Абу Джильди — так звали одного изворотливого одноглазого арабского бандита.

Моше Даян, ученик Уингейта и начальник штаба во время Суэцкой войны, был настоящим клубком противоречий: археолог — и одновременно расхититель артефактов; безусловный апологет военной мощи и возмездия врагу — и при этом политик, искренне верящий в возможность мирного сосуществования; победитель арабов — и ценитель арабской культуры. «Он был чрезвычайно умен, — вспоминает друг Даяна Шимон Перес. — Его ум был блестящий, и я ни разу не слышал от него ни одной глупости». Еще один соратник Даяна, генерал Ариэль Шарон, говорил, что Даян «может проснуться одновременно с сотней идей в голове. Из них девяносто пять будут опасными, еще три — просто никуда не годными, а еще две — блестящими». Он «презирал большинство людей, — вспоминал Шарон, — и не особо старался скрыть это». Критики Даяна называли его «партизаном и авантюристом», а сам он однажды признался Пересу: «Запомни одно: я ненадежен».

Даян излучал харизму нового еврея — сильного, энергичного и отважного, но «не потому, что следовал правилам, — говорит Перес, — а потому, что нарушал их успешно и с обаянием». Однокурсник Даяна вспоминал о нем так: «Лжец, хвастун, прожектер, примадонна… но, несмотря на это, — объект всеобщего восхищения». Этот не имевший друзей одиночка был не только непредсказуемым и невозмутимым шоуменом, но и безудержным любителем женщин, что Бен-Гурион считал вполне извинительным — ведь Даян «выкован из библейского материала», как царь Давид или адмирал Нельсон. «Тебе надо смириться с этим, — утешал Бен-Гурион жену Даяна Руфь, которая страшно переживала из-за бесконечных измен мужа. — Частная и публичная жизнь великих людей часто проходят на параллельных плоскостях, которые никогда не пересекаются».

Когда Эбан сообщил, что Америка не поддержит удар Израиля, но и не будет пытаться предотвратить его, Даян тут же продемонстрировал свой стратегический талант. Он настаивал, что Израиль должен нанести удар по египтянам, однако по возможности избегать любой конфронтации с Иорданией. Командующий иерусалимским округом Узи Наркис спросил: «А что если иорданцы атакуют гору Скопус?» «В таком случае, — резко ответил Даян, — сожми зубы и держи оборону!»

Насер верил, что уже одержал бескровную победу, однако египтяне продолжали планировать свое наступление на Синае. Иорданцы, усиленные иракской бригадой, начали операцию «Тарик», целью которой было окружение еврейского Западного Иерусалима. Арабский мир, выдвинувший на передовую полмиллиона солдат, пять тысяч танков и 900 самолетов, никогда прежде не был настолько един. «Наша главная цель — уничтожить Израиль», — заявлял Насер. «Наша задача, — вторил ему президент Ирака Ареф, — стереть Израиль с карты мира». Израильские силы насчитывали 275 тысяч человек, 1100 танков и 200 самолетов.

В 07:10 утра 5 июня израильские летчики внезапно нанесли удары по всем аэродромам Египта, фактически полностью уничтожив на земле египетские ВВС. В 08:15 Даян скомандовал наступление на Синае. Генерал Наркис в Иерусалиме пребывал в нервном ожидании, опасаясь, как бы иорданцы не попытались захватить уязвимую гору Скопус и окружить 197 тысяч евреев в Западном Иерусалиме. Однако он все же надеялся, что иорданцы ограничатся символическим участием в войне, спровоцированной Египтом.

Едва пробило восемь, как завыли сирены воздушной тревоги. Свитки Мертвого моря были тут же укрыты в надежном убежище, все резервисты вызваны в части. Иерусалим трижды предупредил короля Хусейна — через госдепартамент США, представительство ООН в Иерусалиме и министерство иностранных дел Великобритании: «Мы не предпримем, повторяем, не предпримем каких-либо действий против Иордании, если Иордания сохранит нейтралитет. Но если Иордания открыто проявит враждебность, Израиль ответит всей своей мощью».

В 08:50 адъютант Хусейна доложил королю: «Ваше Величество, в Египте началось израильское наступление». Связавшись по телефону со своим штабом, Хусейн узнал, что фельдмаршал Амер разбил израильские силы и успешно контратакует. В 09:00 король прибыл в штаб; там Хусейну доложили, что его командующий, египетский генерал Рияд, приказал атаковать израильские цели и захватить Правительственную резиденцию в Южном Иерусалиме. Насер позвонил, чтобы подтвердить: Египет побеждает, израильская авиация уничтожена.

В 09:30 мрачный и встревоженный король обратился к своему народу: «Час возмездия пробил».

5–7 июня 1967 г.: Хусейн, Даян и Рабин

В 11:15 иорданская артиллерия открыла огонь по еврейскому Иерусалиму. Из шести тысяч выпущенных снарядов часть поразила Кнессет, дом премьер-министра, а также больницу «Хадасса» и церковь Успения на горе Сион. Выполняя приказ Даяна, израильтяне ответили сдержанно — только из стрелкового оружия.

В 11:30 Даян приказал нанести удар по иорданским ВВС. Хусейн и его старший сын, будущий король Абдалла II, наблюдавшие за военными действиями с крыши королевского дворца, беспомощно смотрели, как противник уничтожает их боевые самолеты.

Тем временем Израиль предложил прекращение огня в Иерусалиме, но иорданцы не были в этом заинтересованы. Из громкоговорителей на Куполе Скалы гремели призывы муэдзинов: «Возьмите в руки оружие и верните себе свою страну, украденную у вас евреями».

В 12:45 иорданцы захватили Дом правительства — пусть там размещалась нейтральная миссия ООН, зато это здание господствовало над Иерусалимом. Даян немедленно приказал штурмовать Дом правительства, и после четырехчасового боя здание удалось отбить. К северу от него были развернуты минометы и артиллерия, начавшие обстрел иорданских позиций.

Даян чтил Иерусалим, однако он понимал, что политические сложности, связанные с этим городом, угрожают самому существованию Израиля. И когда члены израильского правительства спорили о том, следует ли штурмовать Старый город или просто подавить артиллерийский огонь иорданцев, Даян высказался против штурма: его беспокоила ответственность за Храмовую гору, которую придется взять на себя Израилю, если святыня окажется под контролем еврейского государства. В результате Даян оказался в меньшинстве, когда настаивал на том, чтобы любые акции в Иерусалиме не проводились до тех пор, пока не будет захвачен Синай.

«Та ночь стала настоящим адом, — писал Хусейн. — Было светло, как днем. Земля и небо озарялись вспышками ракет и взрывами бомб, градом сыпавшихся с израильских самолетов».

Шестого июня в 02:10 израильские десантники были разделены на три группы и генерал Наркис призвал их «искупить грех 48-го года» (в Войне за независимость Наркис лично сражался за Иерусалим). Первая группа пересекла ничейную землю у КПП «Ворота Мандельбаума», чтобы захватить Арсенальный холм (в свое время Алленби устроил там склад боеприпасов): ожесточенная схватка стоила жизни 71 иорданцу и 35 израильтянам. Десантники быстро наступали через квартал Шейх-Джаррах, мимо отеля «Американская колония», к музею Рокфеллера, который сдался в 07:27.

Иорданцы все еще удерживали комплекс «Августа Виктория», господствовавший над местностью между горой Скопус и Масличной горой. Хусейн отчаянно пытался спасти Старый город; на этот раз он сам предложил перемирие. Но было слишком поздно. Насер позвонил, чтобы сказать Хусейну, что они должны будут заявить, будто арабов разгромили американцы и британцы, а не один только Израиль.

Хусейн на джипе помчался в долину Иордана, где столкнулся с собственными частями, отступавшими с севера. Иорданцы, чья штаб-квартира с 1948 года размещалась в армянском монастыре, расположили у каждых ворот Старого города по 50 человек и выжидали. Израильтяне хотели захватить «Августу Викторию», но их «шерманы» перепутали поворот и по ошибке въехали в Кедронскую долину. Когда танки находились у Гефсиманского сада, они подверглись яростному обстрелу иорданцев со стороны Львиных ворот; были убиты пять человек и потеряны четыре машины. Израильтяне укрылись во внутреннем дворе гробницы Богоматери.

Даян присоединился к Наркису на горе Скопус, с которой открывался вид на Старый город. «Что за дивная картина!» — сказал Даян, но снова не дал разрешения атаковать. Однако на рассвете 7 июня стало известно, что Совет безопасности ООН уже подготовил резолюцию о прекращении огня. Менахем Бегин призвал Эшколя пока не поздно идти на штурм Старого города. Даян понял, что рискует не успеть. Он приказал Рабину захватить «самую трудную и самую желанную цель войны».

Сначала израильтяне подвергли бомбардировке гребень горы у комплекса «Августа Виктория», применив в том числе и напалм; иорданцы бежали. Затем израильские десантники заняли Масличную гору и стали продвигаться вниз, в сторону Гефсиманского сада. «Мы заняли высоты над Старым городом, — сказал своим людям командир десантников полковник Мордехай „Мота“ Гур. — Скоро мы вступим в него. Древний город Иерусалим, о котором мечтали и к которому стремились десятки поколений нашего народа, — мы первыми войдем в него. Еврейский народ ждет от нас победы. Гордитесь! И удачи!»

В 09:45 израильские «шерманы» открыли огонь по Львиным воротам: автобус, блокировавший их, был уничтожен, а створки ворот выбиты снарядом. Под кинжальным огнем иорданцев израильские десантники прорвались в ворота, затем пробились на Виа Долороза, и полковник Гур повел свою группу к Храмовой горе. «Представьте: вы на колесно-гусеничном вездеходе после двух дней боев, выстрелы по-прежнему оглашают воздух, и внезапно вы оказываетесь на этом широком открытом пространстве, которое с детства знакомо каждому по картинкам, — писал офицер разведки Арик Ахмон. — И хотя я не слишком религиозен, я думаю, что там вряд ли нашелся хоть один человек, которого не переполняли бы эмоции. Произошло нечто совершенно особенное». После небольшой перестрелки с иорданцами Гур объявил по рации: «Храмовая гора в наших руках!»

Между тем соединение Иерусалимской бригады прорвалось через портал Сионских ворот в Армянский квартал, а оттуда — по крутому склону холма — в Еврейский квартал. В то же время другая часть этого подразделения ворвалась в Старый город через Мусорные ворота. Все они пробивались к Стене. Тем временем Гур и его парашютисты, закрепившиеся на Храмовой горе, не знали, как спуститься оттуда к Стене, пока некий старый араб не показал им Магрибские ворота, и в результате все три группы десантников оказались у святыни одновременно. Держа свой шофар и Тору, бородатый Шломо Горен, главный раввин Армии Израиля, подошел к Стене и начал читать траурную молитву Кадиш, а солдаты молились, плакали, аплодировали и плясали, а некоторые пели новый гимн города — «Золотой Иерусалим».

В 14:30 Моше Даян в сопровождении Ицхака Рабина и Узи Наркиса, пройдя мимо дымящихся подбитых танков, вошел в город. Шагая по «пустынным улочкам, мрачную тишину которых нарушали лишь выстрелы снайперов», Рабин вспомнил детство. «Приближаясь к Стене, я испытал необыкновенное волнение», — признавался он позднее. Когда офицеры обходили Храмовую гору, Даян увидел израильский флаг на вершине Купола Скалы и приказал его немедленно снять. А у Рабина «перехватило дыхание» при виде «слез в глазах солдат, этих мужчин в военной форме, только что вышедших из боя». Но это были слезы искупления, слезы надежды.

Раввин Горен очень хотел ускорить приход эры Мессии, взорвав динамитом мечети на Храмовой горе. Но генерал Наркис резко отказал ему: «Прекратите!». «Вы войдете в анналы истории», — попытался убедить его Горен. «Я уже вписал свое имя в анналы истории Иерусалима», — ответил Наркис. «Это был кульминационный момент в моей жизни, — вспоминал раввин. — Годами я втайне вынашивал мечту, что когда-нибудь сыграю свою роль в деле возвращения Западной стены еврейскому народу. Теперь эта мечта воплотилась в жизнь, и совсем неожиданно я вдруг задался вопросом: а почему из всех людей именно я удостоился такой чести?» Раввину выпала и честь дать этой войне название: всегда скромный и полный достоинства, величавый и немногословный, он выбрал самое простое название: Шестидневная война. Насер предпочел иное — Аль-Накса, «Отступление».

Даян написал на клочке бумаге: «Пусть мир снизойдет на весь дом Израилев!» — и засунул записку в щель между камнями Ирода. А затем провозгласил: «Мы объединили Иерусалим — разделенную столицу Израиля. И он никогда больше не будет разделен». Но при этом Даян — израильтянин, уважавший арабов и пользовавшийся их огромным уважением (они называли его Абу Муса — «сын Моисея»), — тут же добавил: «Своим арабским соседям Израиль протягивает руку мира: мы гарантируем всем народам всех вероисповеданий полную свободу молитвы. Мы пришли не для того, чтобы завоевать святые места, принадлежащие другим, но чтобы жить вместе со всеми в согласии». На обратном пути Даян сорвал «несколько диких цикламенов нежного розовато-лилового цвета, что росли между Стеной и Магрибскими воротами», чтобы подарить их своей многострадальной и терпеливой супруге.

Даян много размышлял об Иерусалиме и выработал свою собственную политическую линию. Через десять дней он вернулся в мечеть аль-Акса, снял обувь и, сидя в одних носках на ковре, объяснил шейху Харам аш-Шариф и улемам: Иерусалим отныне принадлежит Израилю, но Храмовая гора остается под контролем вакфа. И даже теперь, когда евреи — через две тысячи лет! — вновь получили доступ на Хар ха-Баит, им по-прежнему запрещено там молиться. Государственно мудрое решение Даяна остается в силе и поныне.

Президент Насер временно ушел в отставку, однако никогда не выпустил из рук бразды правления и даже простил своего безответственного друга фельдмаршала Амера. Тем не менее последний затеял военный переворот, был арестован и при загадочных обстоятельствах умер в тюрьме. Насер настаивал, что «Аль-Кудс никогда не может быть оставлен в руках врага», но он так и не оправился от поражения и через три года скончался от сердечного приступа. Король Хусейн впоследствии признался, что 5–7 июня были худшими днями в его жизни. Он потерял половину своей территории и главное — Иерусалим. В частных разговорах он не скрывал горечи: «Я не могу смириться с тем, что Аль-Кудс был потерян в мое царствование».

Эпилог

У каждого есть два города, свой родной и Иерусалим.
Тедди Коллек. Интервью

Вследствие исторической катастрофы, из-за того что Тит, император римский, разрушил Иерусалим и народ Израиля был изгнан из своей страны, я родился в одном из городов изгнания. Но во все времена мнил я, будто родился в Иерусалиме.

Страницы: «« « ... 6 7 8 91011 12 13 » »»