Иерусалим. Биография Себаг-Монтефиоре Саймон

26. Саладин

1187–1189 гг.

Саладин: битва

Саладин не спал — всю ночь он готовился к битве, организуя свои основные силы и поддержку, выбирая позиции для двух крыльев своего войска. Он окружил франков. Султан Египта и Сирии был настроен решительно — он не собирался упускать удачу. Его многонациональная армия с отрядами курдов, арабов, турок, армян и суданцев являла собой зрелище завораживавшее, вызывавшее страх и трепет. Вот как описал ее секретарь султана Имад ад-Дин:

На рассвете Саладин, командовавший центром, начал атаку. Вместе с ним в бой шли его маленький сын Афдаль и телохранитель из преданных тюрок-мамлюков. На франков обрушился град стрел. Саладин повел всадников и конных лучников прямо на тяжеловооруженных рыцарей. Для Ги было важно любой ценой удержать живой щит пехоты вокруг конных рыцарей; Саладин старался любой ценой расколоть этот щит.

Епископ Акрский поднял перед королем Святой Крест. Воины Ги выстояли под первыми ударами неприятеля. Но уже вскоре мучимые жаждой франкские солдаты дрогнули и начали отходить вверх по склону холма, оставляя рыцарей без прикрытия. Те решили атаковать. Раймунд Триполитанский и Балиан Ибелинский галопом ринулись навстречу силам султана. Саладин приказал племяннику Таки аль-Дину, командовавшему правым флангом, разомкнуть ряды. Крестоносцы проскакали в гущу вражеских солдат, но тут ряды мусульман начали снова смыкаться, все плотнее сжимая кольцо. Лучники Саладина, в основном армяне, осыпали коней крестоносцев «тучами стрел, подобных саранче», в результате рыцари спешились и «из львов обратились в ежей». В этот нестерпимо жаркий день пешие рыцари в тяжелых латах, страдающие от жажды, обожженные адским пламенем горящего кустарника, не понимающие, кто ими командует, гибли один за другим, пытались бежать или сдавались в плен.

Король отступил к одному из Рогов и разбил там свой красный шатер. Рыцари окружили его, готовясь к последнему бою. «Когда франкский король отступил к вершине холма, — вспоминает сын Саладина Афдаль, — его рыцари предприняли отчаянную контратаку и отбросили мусульман обратно к моему отцу». На какой-то момент показалось, будто мужество франков угрожает самому Саладину. Афдаль заметил смятение отца: «Он изменился в лице и схватился за бороду, но затем бросился вперед с криком „Смерть неверным!“» Тогда мусульмане опять ударили и смяли христиан, которые вновь отступили вверх по склону. «Когда я увидел, что франки бегут, я воскликнул вне себя от радости: „Мы победили их!“» Но изнуренные жаждой христиане попытались пробиться еще раз и «опять отбросили наших людей туда, где стоял мой отец». Саладин собрал своих воинов, и те опрокинули людей Ги. «Мы победили их!» — снова воскликнул Афдаль. «Не кричи, — сказал ему отец, — они не разбиты, пока стоит этот шатер». И в этот момент Афдаль увидел, как шатер рухнул. Епископ Акрский был убит, Святой Крест захвачен мусульманами. Ги и его рыцари были настолько обессилены, что плашмя лежали в своих доспехах прямо на земле вокруг шатра. «Тогда отец мой спешился, — рассказывает Афдаль, — и упал ниц, благодаря Аллаха со слезами радости».

Саладин вершил суд под навесом перед своим великолепным шатром, который еще продолжали ставить, когда эмиры начали приводить пленных. Как только шатер был наконец установлен, он пригласил туда короля Иерусалимского и Рено Каракского. Ги настолько ослабел от жажды, что Саладин предложил ему чашу шербета, охлажденного льдом с горы Хермон. Король утолил жажду и передал чашу Рено, и тут Саладин сказал: «Это ты дал ему пить. Я не давал ему пить». Итак, Рено не была предложена защита, которой пользуется гость по обычаю арабского гостеприимства.

Затем Саладин вскочил в седло и отправился поздравить своих воинов и осмотреть поле боя и «павших, раздетых, рассеянных по полю, разорванных, расчлененных, разрубленных, с вытекшими глазами, вспоротыми животами, рассеченных напополам» — обычную мясорубку средневековой битвы. По возвращении султан снова призвал к себе Ги и Рено. Короля задержали в сенях шатра, а Рено провели внутрь. «Бог даровал мне победу над тобой, — сказал Саладин. — Часто ли тебе приходилось нарушать свои клятвы?» «Нарушать клятвы — в обычае принцев», — дерзко ответил Рено. Саладин предложил ему принять ислам, но Рено с негодованием отказался. Султан вскочил, выхватил свою кривую саблю и отсек ему руку у самого плеча. Стражники прикончили рыцаря. Обезглавленное тело протащили ногами вперед на глазах у Ги и выбросили из шатра.

Затем в шатер ввели короля Иерусалимского. «Не в обычае у царей убивать царей, — заметил Саладин. — Но этот человек перешел все границы дозволенного — вот почему он получил то, что получил».

Поутру Саладин выкупил у своих людей две сотни пленных тамплиеров и госпитальеров по 50 динаров за каждого. Христианским воинам было предложено обратиться в ислам, но лишь немногие согласились. Тогда Саладин спросил у суфийских мистиков и исламских ученых, не вызовется ли кто из них добровольцем, чтобы перебить рыцарей? Большинство просило о такой чести, но некоторые предпочли найти себе замену, чтобы не стать посмешищем в глазах воинов из-за своего неумения. Саладин со своего возвышения молча наблюдал за этой грязной, любительской резней, в которой гибли последние из тех, кто составлял мощь христианского Иерусалима. Тела убитых бросили на том месте, где они рухнули, и даже год спустя поле битвы «было покрыто костями».

Саладин отослал в Дамаск короля Иерусалимского, Святой Крест, подвешенный в перевернутом виде к пике, и пленных воинов, которых было так много, что, по свидетельству одного из слуг Саладина, «каждый человек тащил за собой на веревках от шатров по тридцать пленников». Франкские рабы стоили всего по три динара, а одного и вовсе уступили за башмак.

Султан тем временем развивал наступление, стремясь завоевать остатки Утремера. Он захватил прибрежные города Сидон, Яффо, Акру и Аскалон, и только в Тире его постигла неудача: отважный Конрад, маркиз Монферратский (его брат недолгое время был первым мужем Сибиллы), подоспел как раз вовремя, чтобы спасти эту ключевую крепость-порт. Тогда брат Саладина и его наместник в Египте, аль-Адиль ибн-Айюб, посоветовал султану поспешить к Иерусалиму. Аль-Адиль опасался, как бы случайная болезнь не свалила его брата, пока тот еще не успел захватить Святой город: «Если ты сегодня ночью умрешь от колики, Иерусалим останется в руках франков».

Саладин осаждает Иерусалим: резня или сдача?

В воскресенье 20 сентября 1187 года Саладин осадил Иерусалим. Он разбил свой лагерь к западу от города, напротив Башни Давида, но потом передвинулся на северо-восток, к тому месту укреплений, которое когда-то штурмовал Готфрид.

Иерусалим был наводнен беженцами, но при этом в городе под началом патриарха и двух королев — Сибиллы и Марии, вдовы короля Амори, а ныне жены Балиана Ибелина, — оставалось всего двое рыцарей. Патриарх Ираклий едва нашел 50 человек для защиты стен. К счастью, как раз в этот момент сам Балиан прибыл в Иерусалим, чтобы спасти свою жену и детей. Он получил гарантии безопасности от Саладина, пообещав султану, что больше не возьмет в руки оружия. Однако горожане умоляли его принять на себя командование. Балиан не мог отказать им и, как один рыцарь другому, написал Саладину письмо, в котором просил у султана прощения. Саладин извинил вынужденное вероломство и даже предоставил эскорт для сопровождения Марии и детей Балиана прочь из города.

Подарив им драгоценные одежды и устроив пир в их честь, султан посадил детей Балиана себе на колени и заплакал, зная, что они больше не увидят Иерусалима. «Мы лишь временно владеем сокровищами мира сего», задумчиво изрек он.

Балиан посвятил в рыцари всех благородных молодых людей от 16 лет и старше, а также 30 горожан простого звания, вооружил каждого мужчину в городе и периодически производил вылазки. Когда Саладин начал штурм, женщины собрались в храме Гроба Господня, молились там и обрили себе головы в знак покаянии, а монахи и монахини в торжественном шествии прошли босиком под стенами города. К 29 сентября саперы Саладина подвели подкопы под стены и заминировали их. Франки уже готовились умереть, подобно святым мученикам, однако Ираклий разочаровал их, сообщив, что в этом случае их жены и дочери будут порабощены и окажутся в гаремах. Сирийские христиане, ненавидевшие латинян, сговорились открыть ворота мусульманам. 30-го числа, когда воины ислама начали приступ, Балиан отправился на переговоры с Саладином.

«Мы поступим с вами так же, как вы [в 1099 году] поступили с жителями Иерусалима. Смерть, порабощение и другие безжалостные вещи — вот что вас ждет», — сказал Саладин Балиану. «Султан, — ответил Ибелин, — нас в городе очень много. И если мы убедимся в неизбежности смерти, мы сами убьем наших жен и детей, разрушим святилище Скалы и мечеть аль-Акса».

Тогда Саладин назвал свои условия. Он готов милостиво отпустить из города королеву Сибиллу и даже вдову короля Рено, но остальных горожан придется выкупить — или все они будут проданы в рабство.

Саладин: человек

Саладин вовсе не походил на либерального джентльмена, чьи манеры были утонченнее, чем у неотесанных франков (а именно таким его изображали европейские писатели XIX века). Однако по меркам строителей средневековых империй эта репутация была бы вполне заслуженной. Наставляя одного из своих сыновей, как следует строить свою державу, он дал такой совет: «Я достиг того, что имею, проявляя доброту о людях. Не держи зла ни на кого, ибо смерть никого не пощадит. Будь внимательным в своих отношениях с людьми». Внешность Саладина не была особенно впечатляющей, и он был совершенно лишен тщеславия. Когда один из придворных, проскакав по луже в Иерусалиме, забрызгал грязью его шелковые одежды, Саладин лишь рассмеялся. Он никогда не забывал, что судьба, бывшая к нему столь благосклонной, могла в любое мгновение перемениться. И хотя его путь к власти был достаточно кровавым, он старался избегать ненужной жестокости и говорил своему любимому сыну Захиру: «Предостерегаю тебя от того, чтобы проливать кровь понапрасну и делать кровопролитие привычным для себя делом, поскольку кровь никогда не засыпает». Когда какие-то мусульманские бандиты, проникшие в тыл к христианам, похитили ребенка у одной женщины, она перешла линию фронта, чтобы воззвать к Саладину. Тот, тронутый до слез, тотчас же велел разыскать ребенка и вернул его матери. В другой раз, когда один из его сыновей попросил у султана разрешения казнить нескольких франкских пленных, Саладин сделал сыну выговор и категорически запретил трогать пленников, чтобы юноша не вошел во вкус убийства.

Юсуф ибн Айюб, сын курдского авантюриста, родился в 1138 году в Тикрите (в этом же иракском городе родится через много столетий Саддам Хусейн). Отец Юсуфа и его дядя, полководец Ширкух, служили Занги и Нур ад-Дину. Юноша рос в Дамаске, где делил время между вином, картами и женщинами. По ночам он играл в поло с Нур ад-Дином, который в конце концов назначил его начальником полиции Дамаска. Юсуф изучал Коран и был также большим знатоком родословных породистых лошадей. Когда Нур ад-Дин послал Ширкуха воевать в Египет, тот взял с собой племянника Юсуфа, которому тогда было уже 26 лет.

Во главе двух тысяч конных чужеземных наемников, отчаянно рискуя, дядя и племянник сумели и отвоевать Египет у Фатимидов, и защитить его от иерусалимских крестоносцев. В январе 1169 года Юсуф, принявший к тому времени почетное имя Салах ад-Дин[168], убил египетского великого визиря, место которого тут же занял его дядя. Но Ширкух вскоре умер от сердечного приступа, и последним фатимидским визирем стал сам Саладин. В 1171 году умер последний халиф из династии Фатимидов, и Саладин упразднил шиитский халифат в Египте (который с тех пор остается суннитской страной), за одну ночь перерезал суданскую гвардию в Каире, а затем присоединил к своим расширяющимся владениям Мекку, Медину, Тунис и Йемен.

Когда в 1174 году умер Нур ад-Дин, Саладин двинулся с войском на север и продолжил свою экспансию, захватив Дамаск. Он присоединил к своим владениям большую часть современного Ирака и Сирии, а также Египет, однако слабым звеном его империи была территория современной Иордании, которую частично контролировали крестоносцы. Поэтому война с ними была требованием не только религиозного рвения, но и насущной имперской политики. Сам Саладин предпочитал Дамаск, видя в Египте лишь «дойную корову»: «Египет — это шлюха, — шутил он, — пытавшаяся разлучить меня с моей законной женой, Дамаском».

Саладин не был диктатором[169]. Его империя представляла собой лоскутное одеяло, сотканное из амбиций алчных эмиров, мятежных князей и честолюбивых братьев, сыновей и племянников, которым он жаловал уделы в обмен на верность, налоги и воинов. Саладину всегда не хватало денег и солдат. Лишь его харизма удерживала империю от распада. Он не был выдающимся полководцем и часто терпел поражения от крестоносцев, но был чрезвычайно упорен, при этом «никогда не лишал себя общества женщин и посвящал время удовольствиям». Большую часть жизни Саладин воевал с другими мусульманами, но теперь его главной страстью, его миссией стала священная война за возвращение Иерусалима: «Я отказываюсь от земных наслаждений, — сказал он. — Я пресытился ими».

Однажды, во время войны, прогуливаясь по берегу моря, Саладин сказал своему министру Ибн Шаддаду: «Я мечтаю о том, что когда Аллах даст мне завоевать все остальное побережье, я разделю свои земли, составлю завещание и пущусь в плавание по этому морю — в погоню за неверными — и буду преследовать их до тех пор, пока на лице земли не останется никого, кто бы отрицал Бога. Либо же я умру, пытаясь сделать это». Он следил за чистотой ислама еще более жестко, чем Фатимиды. Узнав о юном мусульманине-еретике, проповедовавшем в его землях, Саладин приказал распять его и оставить тело на кресте на много дней. Сидя ночами в окружении военачальников и ученых мужей, принимая гонцов и просто беседуя, он чувствовал себя наиболее счастливым. Он чтил ученых и поэтов, и его двор был бы не полон без 90-летнего Усамы ибн Мункыза, вспоминавшего потом, как султан разыскал его и вырвал из когтей злого рока.

Саладин хромал и часто болел, и тогда за ним ухаживал двадцать один врач — семь мусульманских лекарей, семь евреев (в том числе Маймонид) и семь христиан. Но стоило султану подняться для молитвы или приказать подать свечей, придворные сразу понимали: вечер окончен. И если сам Саладин был выше того, чтобы кого-то попрекать или бранить, то его гедонистическая и честолюбивая родня не была столь же сдержанна.

Танцовщицы и афродизиаки: двор Саладина

По свидетельству сатирика аль-Вахрани, юные принцы устраивали оргии, на которых гости бегали голыми на четвереньках, завывая, словно собаки, и высасывали вино из пупков поющих девушек — «а в это время мечети зарастали паутиной». Дамасские арабы непрерывно ворчали по поводу правителя-курда. Писатель Ибн Унайн издевался над египетскими чиновниками Саладина, особенно над чернокожими суданцами: «Будь я столь же черным, да еще и с головой, как у слона, толстыми руками и огромным членом, тогда бы ты склонил ухо к моему прошению». Саладин отправил Ибн Унайна в изгнание за подобные дерзости.

Племянник Саладина Таки аль-Дин был самым талантливым полководцем султана, но также и самым тщеславным и беспутным из всех принцев. Его пристрастия были столь извращенными, что ему приписывали выражение «это даже слаще, чем когда проститутка бьет тебя туфлей». Сатирик Вахрани иронически советовал принцу: «Если бы ты вышел в отставку, то мог бы окончательно забыть о покаянии и собрать коллекцию проституток из Мосула, танцовщиц из Алеппо и певичек из Ирака».

Приапические утехи Таки были столь непомерными, что он начал терять вес, энергию и, в конце концов, эрекцию. Принц обратился за советом к еврейскому врачу Маймониду. Своих единоверцев доктор призывал к умеренности в «еде, питье и соитии», но знатных пациентов лечил иным способом. Маймонид написал специально для племянника Саладина целый трактат, озаглавленный «О половом сношении». Сочинение тоже предписывало умеренность во всем, в том числе и в употреблении вина, рекомендовало отношения с женщинами не слишком старыми и не слишком юными, но также предлагало некоторые медицинские средства — специальную настойку из вина с алоэ и «чудодейственный секрет» средневековой виагры — массаж высокородного пениса за два часа до свидания с использованием масла, в котором были размешаны муравьи цвета шафрана. Доктор обещал, что эрекция будет сохраняться еще долго после соития.

Саладин любил Таки. Он назначил племянника наместником Египта, но впоследствии сильно разгневался на него, поскольку тот пытался завоевать себе собственное королевство в Северной Африке, отвлекая на это слишком много войск. Теперь этот неугомонный честолюбец вместе с другими членами семьи Саладина прибыл в Палестину, чтобы отпраздновать освобождение Иерусалима.

Город Саладина

Саладин наблюдал, как латинские христиане покидают Иерусалим навсегда; горожане должны были заплатить выкуп в десять динаров за каждого мужчину, пять — за женщину и один — за ребенка. Никто не мог выйти из городских ворот, не предъявив расписку об уплате выкупа, однако чиновники Саладина заработали целые состояния, за взятки разрешая христианам выскользнуть из города в мусульманском платье или спуская их в корзинах с городских стен. Сам Саладин был равнодушен к деньгам, и хотя он собрал 220 тысяч динаров выкупа, большая их часть была разбазарена впустую.

Однако тысячи горожан не смогли собрать денег на выкуп. И тогда мужчин обратили в рабов, а женщин — в пленниц гарема. Балиан заплатил 30 тысяч динаров, чтобы выкупить семь тысяч иерусалимских бедняков, а брат Саладина аль-Адиль ибн Айюб попросил, чтобы ему отдали тысячу этих несчастных, и отпустил их на волю. Сам Саладин отдал по 500 человек Балиану и патриарху Ираклию. Мусульмане были поражены, когда увидели, как последний, заплатив за себя десять динаров, покидает город с повозками, тяжело нагруженными золотом и коврами. «Сколько знатных жен было опозорено, сколько девочек, едва достигших брачного возраста, выдано замуж; сколько девственниц обесчещено и сколько гордых женщин предано поруганию! Сколько алых женских губ было покрыто поцелуями, сколько строптивиц укрощено! — пишет секретарь Саладина Имад ад-Дин с жутковатым ликованием. — Сколько благородных мужей взяли их себе в качестве наложниц, и как много высокородных дам было продано за гроши!»

Христиане, двумя колоннами уходившие из Иерусалима, оглянулись в последний раз и залились слезами, восклицая: «Он, звавшийся господином среди городов иных, стал рабом и прислугой!»

В пятницу 2 октября Саладин въехал в Иерусалим и приказал очистить от всяких следов неверных Храмовую гору, которую мусульмане называли Харам аш-Шариф. С Купола Скалы под вопли «Аллах Акбар!» был сброшен крест, его протащили по всему городу и разбили на куски. Изображения Иисуса были сорваны со стен, монастырь к северу от Купола разрушен, перегородки, делившие внутреннее пространство мечети аль-Акса на частные и парадные покои, были разобраны. Сестра Саладина прибыла из Дамаска с караваном верблюдов, навьюченных мехами с розовой водой. Султан и его племянник Таки лично окропили здания и дворы Харама. Саладин установил в аль-Аксе резной деревянный минбар Нур ад-Дина, привезенный им с собой из Алеппо. Там он и находился в течение семи следующих столетий.

Неверно было бы утверждать, что Саладин лишь разрушал или полностью перестраивал здания крестоносцев: по большей части он просто приспосабливал постройки для нужд мусульман и заново украшал их. При этом шли в дело великолепные сполии — декоративные детали, украшенные листьями аканфа капители и другие архитектурные элементы, снятые со зданий крестоносцев. Иными словами, Саладин широко использовал символы своих врагов, и поэтому не всегда легко отличить его постройки от сооружений эпохи крестоносцев.

Наиболее уважаемые улемы — авторитетные знатоки ислама, служители культа из самых разных городов, от Каира до Багдада, — сочли бы для себя за честь, если бы их выбрали для проповеди перед обязательной пятничной молитвой в мечети аль-Акса. Но Саладин остановил свой выбор на кади (судье) города Алеппо и пожаловал ему черное облачение: в своей проповеди кади превозносил достоинства (фадаиль) исламского Иерусалима, а самого Саладина уподобил «свету, что с каждым восходом рассеивает темноту для верующих»: ведь он «освободил святилище, почти равное Мекке».

Затем Саладин прошел в Купол Скалы, чтобы помолиться в святыне, которую он сам называл «жемчужиной в венце ислама». Его любовь к Иерусалиму была «огромной, как горы». Построить полностью исламский Иерусалим — вот в чем он видел теперь свое предназначение. Султан размышлял, следует ли ему разрушить Навозную кучу — храм Гроба Господня? Некоторые из его приближенных настаивали на немедленном уничтожении храма, но Саладин полагал, что это место все равно останется святыней — независимо от того, будет там стоять христианская церковь или нет. Произнеся уместную цитату из речений праведного халифа Омара, султан закрыл храм всего на три дня, а затем передал его Греческой православной церкви, хотя и приказал заложить кирпичом одну из двух дверей южного портала, чтобы легче было контролировать поток паломников (и доходы от них). В целом он терпимо относился почти ко всем христианским конфессиям, однако постарался несколько скорректировать вызывающе неисламский характер Христианского квартала. Колокольный звон был вновь запрещен, и на сотни лет, вплоть до XIX века, монополия на призыв к молитве в городе принадлежала исключительно муэдзинам, а христиане оповещали о начале богослужения с помощью деревянных трещоток или ударов по куску железа, подвешенному у входа в храм. Несколько христианских церквей за чертой городских стен Саладин приказал разрушить, а многие выдающиеся христианские постройки переоборудовал для собственных нужд — они существуют и поныне[170].

По приглашению Саладина в город прибыло множество ученых и исламских мистиков. Но одних мусульман недоставало, чтобы вновь населить опустевший Иерусалим, и Саладин позвал обратно армян, создавших в городе сплоченную общину, процветающую и сегодня (иерусалимские армяне называют себя kaghakatsi — «горожане»), а также многих евреев — «весь род Ефремов» из Аскалона, Йемена и Марокко.

Саладин был уже сильно изнурен, и он без всякой охоты вновь покинул Иерусалим, чтобы уничтожить последние оплоты крестоносцев. Он взял штурмом великую морскую крепость Акр, но так и не сумел окончательно разделаться с крестоносцами: рыцарским жестом отпустил на свободу короля Ги, а кроме того, не смог захватить Тир, так что в распоряжении христиан остался жизненно важный морской порт, удобный для организации контрнаступления. Похоже, султан недооценил реакцию христианского мира. Весть о падении Иерусалима потрясла всю Европу — от королей и пап до рыцарей и простых крестьян, — и мощные силы были мобилизованы для начала Третьего крестового похода.

Все эти ошибки дорого обошлись Саладину. В августе 1189 года король Ги появился у стен Акры с небольшим отрядом, явно намереваясь осадить город. Саладин не воспринял эту лихую эскападу слишком всерьез, но все же послал войско, чтобы рассеять христиан. Однако король сначала остановил продвижение мусульман, а затем организовал контратаку. Саладин окружил короля Ги, но последний тем временем окружил Акру. На помощь крестоносцам подошли корабли с немецкими, английскими и итальянскими рыцарями. Разгромив египетскую флотилию Саладина, рыцари высадились на берег и прорвались к королю Ги. В Европе же короли Англии и Франции и германский император «приняли крест»: готовился крестовый поход, строились корабли, набирались войска для битвы за Акру. Так началась изматывающая кровопролитная двухлетняя кампания, целью которой было возвращение Иерусалима.

Первыми прибыли немцы. Когда Саладин услышал о том, что рыжебородый император Фридрих Барбаросса уже продвигается с армией по Малой Азии в сторону Святой земли, он наконец-то собрал все свои силы и объявил джихад. Но затем до него дошли более приятные новости.

В июне 1190 года при переправе через речку Гёксу в Киликии Барбаросса утонул. Его сын Фридрих, герцог Швабский, сварил тело отца, замариновал его в уксусе, а затем захоронил плоть в Антиохии. Кости же взял с собой в поход на Акру, намереваясь предать их погребению в Иерусалиме. Смерть Фридриха породила эсхатологическую легенду, согласно которой Барбаросса и есть Последний Император: сейчас он таинственно уснул, чтобы воскреснуть вновь в конце дней. Сам герцог Швабский тоже вскоре умер от цинги под стенами Акры, и это стало концом немецкого крестового похода. В течение многих месяцев продолжалась отчаянная борьба, а тем временем чума уносила тысячи жизней (погибли в том числе патриарх Ираклий и Сибилла, королева Иерусалимская)[171]. И тут Саладин получил известие, что против него выдвинулся один из самых выдающихся воинов христианского мира.

27. Третий крестовый поход: Саладин и Ричард

1189–1193 гг.

Львиное Сердце: рыцарское благородство и жестокая резня

Четвертого июля 1190 года английский король Ричард Львиное Сердце и король Франции Филипп II Август выступили в Третий крестовый поход, чтобы освободить Иерусалим. 33-летний Ричард только что унаследовал от своего отца Генриха II его владения, включавшие Англию и половину Франции. Деятельный и энергичный, рыжеволосый и атлетически сложенный, Ричард был настолько же дерзким и порывистым, насколько Саладин был терпеливым и проницательным. Ричард был человеком своего времени: одновременно и сочинитель соленых трубадурских песен, и набожный христианин, удрученный собственной греховностью до такой степени, что простирался нагим перед своим духовником и истязал себя бичом.

Любимый сын Алиеноры Аквитанской, он проявлял мало интереса к женщинам, однако версия о его гомосексуальности, выдвинутая в XIX веке, никогда не была доказана. Война была истинной страстью Ричарда, и он выжимал все соки из своих англичан в поисках средств на крестовый поход и шутил, что «продал бы Лондон, если бы нашелся покупатель». Вся Англия пришла в экзальтацию в ожидании начала нового похода в Святую землю, и это возбуждение тут же вылилось в еврейские погромы, кульминацией которых стала резня в Йорке. Впрочем, к этому времени Ричард уже отбыл в Святую землю. Он плыл в Иерусалим, и, где бы он ни сходил на берег, все видели перед собой настоящее воплощение короля-воина. Ричард всегда носил одежды алого цвета, цвета войны, и клялся, что его меч — это легендарный Экскалибур, меч короля Артура. На Сицилии он спас свою сестру, вдовствующую королеву Джоанну, от руки и сердца нового претендента на престол нормандского королевства, а заодно уж разорил Мессину. Добравшись до Кипра, которым тогда управлял византийский наместник, Ричард просто-напросто захватил остров, а затем отплыл к Акре во главе флотилии из 25 галер.

Восьмого июня 1191 года Ричард сошел на берег и присоединился к королю Франции, уже осаждавшему город. Военные действия перемежались интерлюдиями, во время которых братались крестоносцы из обеих армий. Саладин и его придворные наблюдали прибытие Ричарда, и на них произвели большое впечатление «великолепие этого могучего воина и его страсть к войне».

Окрестности Акры превратились в огромный вспаханный копытами коней лагерь, где рядом с королевскими шатрами теснились убогие и грязные хижины солдат, полевые кухни, рыночные ряды, бани и бордели. До какой степени европейские проститутки очаровали мусульман, видно из свидетельства Имада ад-Дина, секретаря султана. Побывав в лагере Ричарда, он исчерпал собственный и весьма богатый арсенал порнографических метафор, описывая «певичек и кокеток, размалеванных и накрашенных, с голубыми глазами и мясистыми ляжками», которые «вели бойкую торговлю; задирали свои ноги, чтобы коснуться серебряными браслетами лодыжек золотых серег в своих ушах; они предлагали мечам вложиться в ножны, копьям вздыбиться против щитов, призывали птиц клевать зерна, уловляли ящерицу за ящерицей в своих тайных отверстиях и направляли перья к чернильницам». И если даже Имад признает, что «некоторые глупцы-мамлюки тайком ускользнули» в христианский лагерь, чтобы лично оценить этих франкских кокеток, то, значит, таких «глупцов» наверняка было немало среди мусульманского воинства.

Энергия Ричарда изменила характер войны. Саладин уже к этому времени был болен, а вскоре болезнь поразила и обоих европейских монархов. Но даже на одре болезни Ричард находил в себе силы целиться из арбалета и стрелять в сторону вражеского лагеря, а тем временем к Святой земле прибывали все новые флотилии и с кораблей сходил на берег цвет европейского рыцарства.

Саладин, безутешный, «словно мать, лишенная своего младенца», не вылезал из седла, призывая своих воинов исполнить долг джихада. Однако мусульмане уступали крестоносцам числом, и их воинский дух был надломлен. После того как Филипп Август, все сильнее ревновавший к Ричарду и уже открыто враждовавший с ним, отбыл обратно в Европу, английский король сосредоточил в своих руках всю полноту власти: «Я повелеваю, и никто не повелевает мной». Но его силы также были на исходе. Ричард предложил переговоры, и Саладин выставил на них своего опытного, но занявшего более отчужденную позицию брата аль-Адиля. Однако два прагматичных монарха продолжали подковерную борьбу, используя любые подходящие средства. Силы были примерно равны: под началом каждого находилось по 20 тыс. человек, и оба прилагали все силы, чтобы держать под контролем своих непокорных и заносчивых вельмож и свои многоязычные армии.

Между тем Акра больше не могла держаться, и ее наместник приступил к переговорам о сдаче. У Саладина, пребывавшего в «большем смятении, чем растревоженная, томящаяся от любви девица», не оставалось иного выбора, кроме как с неохотой признать капитуляцию Акры и пообещать христианам, что он вернет им Святой Крест и освободит 1500 пленников. Его главным приоритетом была защита Иерусалима. И скрепя сердце он согласился на все условия христиан, рассчитывая возбудить еще большие раздоры среди крестоносцев и таким образом сохранить собственные силы и оттянуть войну. Но Ричард был настроен серьезно и решил спровоцировать Саладина.

Двадцатого августа он выгнал в поле три тысячи связанных мусульманских пленников и на виду у армии Саладина приказал перебить всех — и мужчин, и женщин, и детей. Не слишком укладывается в легенду о короле-рыцаре! Пришедший в ужас Саладин послал к месту резни свою конницу, но было уже поздно. Тогда султан повелел обезглавить всех франков, которые были у него в руках.

Спустя пять дней Ричард двинулся вдоль побережья к Яффо; воины Креста распевали гимн Sanctum Sepulchrum adjuva! («Помоги нам, Святой Гроб Господень!»). 7 сентября Ричард увидел войско Саладина, преградившее крестоносцам путь под Арсуфом. Ричард скомандовал массированное наступление пехоты, чтобы конные копейщики, пращники и лучники мусульман истощили бы свои заряды и он смог бы бросить в бой несокрушимую мощь своих рыцарей. Король ждал этой минуты, но тут один из госпитальеров, не выдержав, сорвался с места и ринулся вперед. Ричарду пришлось скомандовать атаку, и рыцари врезались в гущу мусульман. Саладин в отчаянии укрылся в кольце своих телохранителей-мамлюков. Осознав «полное поражение», султан скомандовал отступать — как раз вовремя, чтобы сохранить войско для защиты Иерусалима. В один из моментов отступления султана охраняли всего 17 человек. Победа крестоносцев повергла его в такое уныние и изнеможение, что он даже отказывался от еды.

Саладин направлялся в Иерусалим — отпраздновать окончание Рамадана и подготовиться к обороне. Ричард прекрасно понимал, что пока войско и все силы империи Саладина продолжают сохранять боеспособность, крестоносцам не удастся удержать Иерусалим, даже если они сейчас смогут захватить его. Пришлось снова вступить в переговоры.

«Мусульмане и франки лишились всего, и наши, и ваши земли разорены, и дело совсем не ладится ни у вас, ни у нас, — писал Ричард Саладину. — У нас только три причины для раздоров: Иерусалим, Истинный Крест и окрестные земли. Что же до Иерусалима, то это самая суть наших святынь и мы никогда не откажемся от него». В ответном послании Саладин объяснял королю, что значит Аль-Кудс для мусульман: «Святой град столь же наш, как и ваш; для нас он даже важнее, потому что именно сюда совершил наш Пророк свое чудесное ночное путешествие и именно здесь собираются ангелы».

Ричарду было важно это узнать. Гибкий умом и изобретательный, он предложил султану компромисс: его сестра Джоанна станет женой аль-Адиля, христиане получат побережье Палестины и свободный доступ в Иерусалим, за мусульманами останутся внутренние области, а Иерусалим станет столицей короля аль-Адиля I Ахмада ибн Айюба и королевы Джоанны под сюзеренитетом Саладина. Султан согласился на это, надеясь таким образом вывести из игры самого Ричарда, но тут взбунтовалась Джоанна: разве она может допустить, чтобы какой-то сарацин познал ее плоть? Ричард успокоил сестру, объяснив, что это была просто такая шутка, а затем предложил аль-Адилю свою племянницу. Но тут уже оскорбился Саладин: «Наше дело — продолжать джихад или умереть».

31 октября Ричард медленно двинулся к Иерусалиму, не прекращая, однако, переговоров с вежливым, но неизменно холодным аль-Адилем. Они встречались в роскошных шатрах, обменивались дарами и приглашали друг друга на пиры. «Иерусалим должен быть и нашим, и вашим оплотом», — настаивал король. Но когда французские рыцари начали упрекать своего короля, что он делает слишком много уступок сарацинам, он в угоду им обезглавил нескольких пленных турок и выставил их головы на копьях вокруг лагеря.

В этот чреватый серьезными неприятностями момент Саладин получил печальные вести: его неугомонный племянник Таки аль-Дин, который так упорно пытался создать собственную империю, умер. Саладин спрятал письмо, велел всем покинуть его шатер и «залился горькими слезами». А затем омыл лицо розовой водой и вернулся к войскам: нельзя было показывать солдатам свою слабость. И Саладин отправился инспектировать Иерусалим и свой новый египетский гарнизон.

23 декабря Ричард вступил в крепость Торон-де-Шевалье (совр. Латрун), где пышно отпраздновал Рождество с женой и сестрой. 6 января 1192 года войско Ричарда, невзирая на холод, дождь и ледяные потоки грязи, затопившие все вокруг, подошло к местечку Бейт-Нуба, в 12 милях от Святого города. Французские и английские бароны хотели штурмовать Иерусалим любой ценой, но Ричард попытался остудить их пыл, убеждая, что у христиан не хватает людей для немедленного приступа. Саладин ждал в Иерусалиме, надеясь, что дождь и снег поубавят решимости у крестоносцев. И 13 января Ричард действительно отступил[172].

Это был тупик. Саладин задействовал 50 каменщиков и две тысячи франкских пленников на работах по укреплению стен Иерусалима. Чтобы добыть камня для этих работ, были разрушены верхние ярусы церкви Марии Иосафатской у подножия Масличной горы и второй этаж Сионской горницы. На стенах лично работали и Саладин, и его брат аль-Адиль, и их сыновья.

Король Ричард тем временем захватил и укрепил Аскалон — ворота в Египет, после чего предложил Саладину разделить Иерусалим, оставив мусульманам Харам аш-Шариф и Башню Давида. Однако все эти переговоры, по своей сложности напоминающие палестино-израильские переговоры XXI века, были тщетны: каждая из сторон продолжала надеяться, что овладеет всем Иерусалимом. 20 марта аль-Адиль со своим сыном Камилем явился к Ричарду с очередным предложением: христианам был обещан свободный доступ к Гробу Господню и возвращение Святого Креста. Сделав красивый рыцарский жест, Ричард посвятил юного Камиля в рыцари, опоясав его рыцарским поясом.

Однако весь этот театр рыцарства был не по нраву вечно недовольным французским аристократам, которые требовали немедленно начать штурм Иерусалима. 10 июня Ричард повел свое войско назад в Бейт-Нубу, где рыцари под палящим зноем разбили лагерь и три недели обсуждали, что же им делать дальше. Ричарду удалось несколько ослабить напряжение, предприняв несколько разведывательных рейдов, в ходе одного из которых он добрался до замка Монжуа на одноименной горе близ Иерусалима. Здесь король спешился, чтобы помолиться, однако при этом якобы заслонился щитом, чтобы не видеть Святой город, и сказал: «Господи, молю Тебя, не дай мне узреть Иерусалим, из которого я не способен изгнать врагов Твоих!»

У Ричарда Львиное Сердце были шпионы в войсках султана. Они сообщили королю, что один из принцев Саладина ведет из Египта караван с провиантом и подкреплением. Переодевшись в бедуинские одежды, Ричард во главе пятисот рыцарей и тысячи легких конников устроил египтянам засаду. Рассеяв охрану, он захватил караван из трех тысяч верблюдов и лошадей, навьюченных тюками с провиантом и снаряжением. Этой добычи, вероятно, было бы достаточно, чтобы двинуться на Иерусалим или даже на Египет. «Это сильно опечалило Саладина, — вспоминает его министр Ибн Шаддад. — Но я постарался утешить его». Султан отравил все источники вокруг Иерусалима и назначил командирами отрядов своего поредевшего войска собственных сыновей. Но сил явно недоставало, и султан вызвал из Ирака своего брата аль-Адиля.

2 июля Саладин созвал военный совет. Но его эмиры были столь же ненадежны, как и бароны Ричарда. «Лучшее, что мы можем предпринять, — заявил Ибн Шаддад, открывая прения, — это собраться в Куполе Скалы и приготовиться к смерти». После этих слов воцарилась тишина. Эмиры держались так тихо, словно «на головах их сидели птицы». Потом началось обсуждение, следует ли султану сделать город своим последним оплотом — или риск оказаться в ловушке, если начнется осада, слишком велик. Сам султан при этом понимал, что если он покинет город, то его эмиры тут же сдадутся. Наконец он заявил: «Вы — армия ислама. Это ваш долг — защищать эти земли. Вот почему мы осыпали вас сокровищами все эти годы». Эмиры согласились сражаться, но уже на следующий день пошли разговоры о том, что с обороной Иерусалима может получиться так же, как в Акре. Не лучше ли дать бой за городскими стенами или, на худой конец, вообще на время оставить Иерусалим? При этом военачальники настаивали, чтобы Саладин или один из его сыновей остались в городе — а то как бы его турки не передрались с его же курдами.

Саладин остался, и его шпионы докладывали ему обо всех проблемах Ричарда. Приближалось 15 июля — годовщина взятия Иерусалима в 1099 году, — и тут крестоносцы нашли еще один фрагмент Животворящего Креста — чудо, воодушевившее всех. Однако французы под началом герцога Бургундского и англичане-анжуйцы Ричарда непрестанно грызлись меж собой, изощряясь в язвительных шутках и похабных песенках, и готовы были уже обнажить клинки. Трубадур Ричард тоже сочинил пару славных шуток.

Саладин был уже почти болен из-за этого напряжения. В ночь на вторник третьего июля Ибн Шаддад настолько встревожился за него, что рекомендовал своему повелителю найти успокоение в молитве: «Мы пребываем в самом благословенном месте из всех, в каких могли бы находиться в такой день». Во время пятничной молитвы султан должен был сделать два ритуальных поклона, а затем дважды простереться на полу. Саладин проделал все это, не скрывая слез. Ближе к ночи лазутчики донесли ему, что франки снимаются с лагеря. Четвертого июля Ричард Львиное Сердце отступил.

Ликование Саладина было безмерным. Он выехал навстречу своему любимому сыну Захиру, поцеловал его в переносицу и лично сопровождал в Иерусалим, где принц вместе с отцом остановился в бывшем дворце магистра ордена госпитальеров. Но истощены борьбой оказались обе стороны; вдобавок Ричард постоянно получал сообщения, что в Англии его брат Джон готов поднять мятеж. Король понимал: если он не хочет остаться без короны и владений, ему нужно возвращаться домой.

Воодушевленный всеми этими известиями, Саладин 28 июля неожиданно атаковал Яффо и быстро взял город после энергичной бомбардировки из метательных машин. Пока Ибн Шаддад вел с защитниками Яффо переговоры о капитуляции, сын султана Захир задремал на своем наблюдательном посту. Внезапно у берега появился Ричард на галере с алым стягом. Он подоспел как нельзя вовремя: некоторые франки в городе еще держались. Вооруженный арбалетом, он спрыгнул в воду и вброд добрался до берега — «рыжеволосый, в алом плаще и с алым стягом». Не тратя времени на то, чтобы скинуть высокие неудобные сапоги для десанта на мелководье и облачиться в доспех, король, потрясая датским боевым топором, повел свой небольшой отряд — всего 17 рыцарей и несколько сот пехотинцев — в атаку и сумел отбить город, в который раз явив отвагу, бесстрашие и завораживающее мастерство рукопашного боя.

Потом он поддразнивал одного из приближенных Саладина: «Ваш султан — великий человек, но почему же он отступил, стоило мне появиться? А я ведь был в одних только морских сапогах, даже без нагрудника!»

Саладин и его брат аль-Адиль послали королю в подарок арабских скакунов, но подобные рыцарские жесты часто скрывали желание выиграть время. Так было и в этот раз: мусульмане вскоре контратаковали. Ричард отразил врага, а потом предложил кому-нибудь из сарацинских витязей сразиться с ним один на один. Но напрасно он несколько раз проскакал, потрясая копьем, вдоль всего вражеского строя — принять вызов Львиного Сердца не отважился никто.

Саладин приказал вновь атаковать, но его эмиры отказались. Султан пришел в такой гнев, что решил покарать мятежников в духе Занги Кровавого: распять их на крестах. Но все же смог взять себя в руки и даже пригласил эмиров отведать с ним за трапезой сочные абрикосы, доставленные из Дамаска.

И король, и султан довели друг друга до полного изнеможения. Силы их были одинаково ничтожны. «И вы, и мы совершенно изнурены», — признавался Ричард в письме Саладину. Пока шли переговоры, оба военачальника снова разболелись, а их ресурсы и воля к битве окончательно иссякли.

28. Династия Саладина

1193–1250 гг.

Смерть Саладина

Второго сентября 1192 года султан и король заключили Яффский договор, закрепивший первый раздел Палестины: христиане получили небольшую территорию с Акрой в качестве столицы, а Саладин сохранил за собой Иерусалим, даровав христианам свободный доступ к Гробу Господню.

На обратном пути в Иерусалим Саладин встретился со своим братом аль-Адилем, который возблагодарил Аллаха, пав ниц и поцеловав землю. Затем братья вместе помолились в Куполе Скалы. Хотя сам Ричард Львиное Сердце отказался входить в мусульманский Иерусалим, его рыцари устремились в город, чтобы совершить паломничество, и были приняты Саладином. Султан показывал им Животворящий Крест, но спустя какое-то время эта главная реликвия христианства была потеряна и исчезла навсегда[173]. Побывал в Иерусалиме и королевский советник Хьюберт Уолтер. В беседе с султаном разговор коснулся Ричарда, и Саладин заметил, что Львиному Сердцу недостает мудрости и умеренности. Благодаря заступничеству Уолтера султан вновь разрешил латинским священникам служить у Гроба Господня. А когда византийский император Исаак Ангел потребовал того же для православных греков, Саладин рассудил, что обе Церкви должны владеть храмом совместно под надзором султана, и назначил привратником шейха Ганима аль-Хазраджи. Его потомки из династии Нусейбе по сей день выполняют эту обязанность.

Два великих противника больше не встречались. Девятого октября Ричард отплыл в Европу[174]. Саладин назначил наместником Иерусалима Ибн Шаддада, чьи воспоминания остаются для нас ярким источником сведений о жизни и обычаях тех лет. Сам же султан удалился в Дамаск. Там его ждали радости семейной жизни — у него было 17 сыновей. Но Саладину исполнилось уже 54 года, и он смертельно устал. Его сын Захир боялся расставаться с отцом, возможно, предчувствуя, что они больше никогда не увидятся. С трогательной нежностью он повторял «до свиданья» и не единожды возвращался назад, чтобы еще раз поцеловать отца.

Явившись через некоторое время в Дамаск, Ибн Шаддад нашел Саладина в дворцовом саду, в портике, где он играл с одним из своих малолетних сыновей, пока франкские бароны и тюркские эмиры томились в приемной в ожидании аудиенции.

Через несколько дней, после приема по случаю прибытия из Мекки паломнического каравана, Саладин слег с лихорадкой. Возможно, это был тиф. Врачи пускали султану кровь, но ему становилось все хуже. Он попросил теплой воды, но она показалась больному слишком холодной. «О Небеса! — воскликнул Саладин. — Неужели нет никого, кто бы мог мне подать той воды, какой хочется!» На рассвете 3 марта 1193 года он умер, слушая чтение из Корана. «И я, и все другие отдали бы жизни свои за него», — говорит Ибн Шаддад и подводит меланхолический итог:

Муаззам Иса: еще один Иисус

Следующие шесть лет сыновья Саладина провели за дележом отцовского наследства, комбинируя границы то так, то этак при посредничестве своего всегда практичного и рассудительного дяди аль-Адиля. Три старших сына — Афдаль, Захир и Азиз — получили Дамаск, Алеппо и Египет; самому аль-Адилю досталось Заиорданье с Эдессой.

22-летний Афдаль унаследовал желанный Иерусалим, который он обожал. Он воздвиг рядом с храмом Гроба Господня мечеть Омара, поселил выходцев из Северной Африки в новом Магрибском квартале, сооруженном прямо у Западной стены, и построил для них медресе аль-Афдалийя.

При этом Афдаль был пьяницей и бездарным правителем, ему не удалось завоевать любовь и верность подданных, и город переходил из рук в руки в распрях враждующих братьев. Войну выиграл Азиз, но едва он стал султаном, как был убит на охоте. Дожившие до этого времени Афдаль и Захир объединили силы против дяди, но аль-Адиль одолел обоих, захватил всю империю Саладина, стал султаном и правил еще 20 лет. Холодный, элегантный и непреклонно-суровый, аль-Адиль совсем не был похож на брата: ни один из авторов того времени не высказывает в его адрес восторженного восхищения, но уважали его все. Он был хорошим правителем, возможно, «самым способным из всего своего рода». В Иерусалиме аль-Адиль построил Цепные ворота, на украшение которых пошли изысканные франкские сполии, взятые из монастыря тамплиеров: двойной купол над портиком и капители, украшенные резными изображениями львов и других животных. Цепные ворота (Баб эс-Силсиля) и поныне остаются главным входом на Харам аш-Шариф с запада. Однако еще до того как аль-Адиль стал султаном аль-Адилем I Ахмадом ибн Айюбом, в 1198 году его второй сын Муаззам Иса (арабский вариант имени Иисус) получил в управление Сирию.

В 1204 году Муаззам сделал Иерусалим своей столицей, а дворец короля Амори — своей резиденцией. Самый популярный представитель дома Айюбидов со времен своего дяди Саладина, Муаззам был добродушным человеком, не признававшим условностей двора. Штудируя под руководством ученых мужей философию и естественные науки, Муаззам пешком ходил на дом к учителям, как обычный студент. «Я видел его в Иерусалиме, — вспоминает историк Ибн Васил. — Мужчины, женщины, дети толкали его в толпе, но никто не отгонял их. Чрезвычайно храбрый человек, обладавший высоким понятием о чести, он при этом совершенно не был склонен к показухе. По королевским стандартам его выезд был чрезвычайно скромным: лишь несколько человек верхами сопровождали его. Он носил желтый тюрбан, и когда он ехал по улицам или через рынки, путь перед ним никто никогда не расчищал».

Один из самых активных строителей в истории Иерусалима, Муаззам обновил стены, воздвиг семь массивных башен и превратил постройки крестоносцев на Храмовой горе в мусульманские святилища[175]. В 1209 году он разрешил поселиться в Иерусалиме 300 еврейским семьям из Франции и Англии. Когда еврейский поэт Иегуда аль-Харизи совершал паломничество из Испании в Иерусалим, он превозносил династию Муаззама и Саладина, хотя и оплакивал Храм: «Мы каждый день печалились о Сионе, мы скорбели о его разрушенных дворцах, мы восходили на Масличную гору, чтобы простереться ниц перед Предвечным. Сколь мучительно видеть, как дворы нашей святыни обращены в храмы иноверцев!»

В 1218 году все достижения Муаззама внезапно оказались под угрозой: Иоанн (Жан) де Бриенн[176], носивший номинальный титул короля Иерусалимского, возглавил Пятый крестовый поход, намереваясь вторгнуться в Египет. Крестоносцы осадили порт Дамиетту. Султан аль-Адиль, которому шел уже 75-й год, выступил с войском ему навстречу, но умер, успев услышать, что Цепная башня в Дамиетте пала. Муаззам поспешил из Иерусалима в Египет на помощь своему брату Камилю, новому египетскому султану. Но потом братья поддались панике и дважды предлагали крестоносцам Иерусалим в обмен на их отказ от Египта. Весной 1219 года, когда семейная империя, казалось, находилась на грани гибели, Муаззам принял душераздирающее решение — разрушить все укрепления Иерусалима: «Если франки возьмут город штурмом, они перебьют там всех и будут господствовать над Сирией».

Иерусалим остался теперь без укреплений и наполовину опустел — жители толпами бежали из города. «Женщины, дети и старики собрались на Харам аш-Шариф, рвали на себе волосы и одежды и рассеивались кто куда», словно уже наступил Судный день. Однако крестоносцы опрометчиво отказались от предложения братьев, а вскоре и сам крестовый поход был дезорганизован и прекращен.

Когда крестоносцы ушли, Камиль и Муаззам, которые так тесно сотрудничали во время опаснейшего кризиса, затеяли жестокую братоубийственную войну за верховную власть в империи. Иерусалим же так по-настоящему и не оправился вплоть до XVI века. Город, прославленный в веках своими стенами, стоял без них на протяжении целых трех столетий. Но ему вскоре предстояло вновь перейти из рук в руки — и на этот раз в результате совершенно невероятного мирного договора.

Император Фридрих: изумление мира, зверь апокалипсиса

Девятого ноября 1225 года в соборе города Бриндизи венчались император Священной Римской империи и король Сицилии Фридрих II и Иоланта, 15-летняя королева Иерусалимская. Вскоре после свадьбы Фридрих также принял титул короля Иерусалимского и готовился отплыть в Святую землю. Его недоброжелатели злословили, будто Фридрих соблазняет одну за другой фрейлин своей молодой жены — и это уже не говоря о его гареме из множества сарацинских одалисок. Слухи эти разгневали его тестя Иоанна де Бриенна и сильно расстроили папу римского. Но Фридрих к тому моменту стал уже самым могущественным монархом в Европе — позднее он будет известен как Stupor Mundi («изумление мира») — и делал все, что заблагорассудится.

Зеленоглазый, рыжеволосый Фридрих Гогенштауфен, наполовину немец, наполовину нормандец, воспитывался на Сицилии. И нигде больше в целой Европе не найти было такого двора, как его двор в Палермо, где нормандская, арабская и греческая культурные традиции соединились в уникальном сплаве исламо-христианской культуры. Фридрих рос и воспитывался в этой атмосфере, и, конечно, именно это сделало его столь необычным человеком. Однако он, похоже, и намеренно культивировал собственную эксцентричность. При его дворе обычно имелся достойный султана гарем, зверинец, 50 сокольничих (Фридрих написал книгу «Искусство охоты с птицами») и араб-телохранитель. Его всегда окружали еврейские и мусульманские ученые, а частенько присутствовал и какой-нибудь шотландский маг и жрец. Из всех королей христианского мира Фридрих был наверняка наиболее ближневосточным по своей культуре, но это не помешало ему с немилосердной жестокостью подавлять арабские мятежи на Сицилии: однажды он лично вспорол шпорой живот их схваченного предводителя. Фридрих изгнал с Сицилии всех арабов, но при этом выстроил для них целый новый мусульманский город Лучера в Апулии — с мечетями и замком, который стал его излюбленной резиденцией (там он и окончил свою жизнь). Не менее сурово насаждал Фридрих и законы против евреев, но в то же время покровительствовал еврейским ученым, привечал еврейских иммигрантов и настаивал, чтобы с ними обращались честно.

И все же по-настоящему Фридрих был одержим не своими экзотическими причудами, но самой властью. Всю жизнь он посвятил защите своего обширного наследия, простиравшегося от берегов Балтики до Средиземноморья, от посягательств завистливых пап, дважды отлучавших его от церкви, объявивших его Антихристом и возводивших на него самые нелепые наветы. Его обвиняли в том, что он тайный безбожник или даже мусульманин, что он якобы утверждал, будто Моисей, Иисус и Мухаммед суть обманщики и плуты. В этих рассказах он предстает каким-то средневековым Франкенштейном: он будто бы запечатал в бочке умирающего человека, чтобы посмотреть, сможет ли вырваться оттуда его душа, вскрывал живых людей, чтобы посмотреть, как работает пищеварение, и запирал маленьких детей в изолированные от всего света камеры, чтобы наблюдать, как они будут учиться говорить.

Фридрих воспринимал собственные права и права своей семьи очень серьезно. На деле он был христианином вполне традиционных воззрений, полагавшим, что в качестве императора он должен быть вселенским монархом, божественным помазанником по византийской модели; поскольку же он — потомок нескольких поколений крестоносцев и наследник Карла Великого, то его миссия — освобождение Иерусалима. Он уже дважды принимал крест, но постоянно откладывал выступление в поход.

Теперь же, став королем Иерусалимским, Фридрих приступил к детальному планированию нового крестового похода — но, разумеется, в своем собственном стиле. Пообещав папе отправиться в крестовый поход, он отослал беременную жену в свой гарем в Палермо, однако 16-летняя Иоланта умерла, едва родив императору сына. Поскольку Фридрих получил титул короля Иерусалимского в результате династического брака, сын его не наследовал этот титул. Однако император не собирался допускать, чтобы эта малозначительная деталь как-то повлияла на его новый подход к стратегии крестовых походов.

Император надеялся получить Иерусалим, используя соперничество наследников Саладина. И действительно, султан Камиль предложил ему Иерусалим в обмен на помощь в борьбе против Муаззама, удерживавшего город. В 1227 году Фридрих наконец выступил, но заболел в дороге и вернулся назад. Папа Григорий IX предал его за это анафеме, что для крестоносца было, конечно, большим неудобством. Фридрих приказал своим тевтонским рыцарям и пехоте двигаться вперед, но к тому времени, когда он в сентябре 1228 года присоединился к ним в Акре, Муаззам уже умер, а Камиль занял всю Палестину — и отозвал свое предложение.

Однако теперь ему предстояло сражаться и с сыновьями Муаззама, и с Фридрихом. Война на два фронта была не по силам Камилю. Но императору тоже не хватало сил, чтобы взять Иерусалим, и он вступил в тайные переговоры с султаном.

Камиль был столь же необычным человеком, что и Фридрих. В свое время юного сына Саладина посвятил в рыцари сам Ричард Львиное Сердце. Ведя переговоры о разделе Иерусалима, император и султан попутно обсуждали философию Аристотеля и арабскую геометрию. «У меня нет действительного желания владеть Иерусалимом, — признавался Фридрих посланцу Камиля. — Я всего лишь хочу сохранить мою честь в глазах христиан». У мусульман иногда складывалось впечатление, будто христианство для императора — «всего лишь игра». Султан прислал Фридриху девочек-танцовщиц, а император развлекал своих мусульманских гостей танцами девочек-христианок. Патриарх Герольд объявил певичек и жонглеров Фридриха «не только порочными, но и не достойными называться христианами». В перерывах между переговорами Фридрих ездил на соколиную охоту и соблазнял все новых дам; изображая из себя трубадура, он писал одной из них: «Ах, я и не представлял, сколь тягостной будет для меня разлука с моей дамой. Мне не забыть сладостные мгновения нашего общения. Счастливая песнь, лети к прекрасному цветку Сирии, к той, что сердце мое украла и не возвращает. Попроси эту самую возлюбленную из женщин вспомнить о своем верном слуге, который будет страдать от любви к ней, пока не сделает все, что ей будет угодно».

Когда переговоры зашли в тупик, Фридрих с войском двинулся вдоль побережья до Яффо, повторяя путь Ричарда и явно угрожая Иерусалиму. Эта военная хитрость сделала свое дело: 11 февраля 1229 года он получил то, что многим и в самых смелых мечтах казалось невозможным. В обмен на десятилетнее перемирие Камиль уступал Фридриху Иерусалим, Вифлеем и коридор к морю. Иерусалимские мусульмане под началом своего кади сохранили за собой Храмовую гору, возможность свободно подниматься на нее и молиться. Этот договор о совместном суверенитете совершенно игнорировал евреев (которые по большей части бежали из города), однако он и по сей день остается самым дерзким мировым соглашением в истории Иерусалима.

Оба мира — и христианский, и мусульманский — были потрясены. В Дамаске сын Муаззама Насир Дауд объявил день всеобщей скорби. Толпы людей рыдали над горестными новостями. Камиль настаивал: «Мы уступили лишь несколько церквей и разрушенных зданий. Святые места и почитаемая Скала остаются в наших руках». Договор был ему на пользу: Камиль сумел воссоединить империю Саладина под своей властью. Что же до Фридриха, то патриарх Герольд запретил ему, как отлученному от церкви, входить в Иерусалим, а тамплиеры осудили императора за то, что он не отстоял Храмовую гору.

В субботу 17 марта Фридрих в сопровождении своих арабских телохранителей и пажей, германских и итальянских воинов, тевтонских рыцарей и двух английских епископов подъехал к Яффским воротам. Его встречал представитель султана Шамс аль-Дин, кади Наблуса, который вручил императору ключи от Иерусалима.

Улицы города были пусты — многие мусульмане покинули его; православные сирийцы явно не радовались возвращению латинян. Да и время Фридриха подходило к концу — епископ Кесарийский уже готовился к тому, чтобы поддержать патриарший запрет и наложить на город интердикт (временный запрет на совершение богослужений).

Коронация Фридриха II: германский Иерусалим

Проведя ночь во дворце магистра госпитальеров, Фридрих отслужил особую мессу в храме Гроба Господня, покинутом священниками, но наводненном его германской солдатней. Он сам водрузил императорскую корону на алтарь Голгофы, а затем своими руками возложил ее себе на голову. Эта церемония призвана была представить Фридриха верховным и главнейшим монархом всего христианского мира. В письме Генриху III Английскому Фридрих так объяснял смысл этой самодеятельной коронации: «Мы, будучи католическим императором, приняли корону, которую Всемогущий Господь даровал нам от престола Своего, когда по Его особой милости Он возвысил нас среди прочих князей мира в доме слуги Его Давида». Фридрих был не из тех, кто недооценивает собственную важность: вся эта эффектная постановка изображала коронацию сакрального монарха, мистического императора Последних дней, в церкви, которую сам он считал храмом царя Давида.

После церемонии император осмотрел Храмовую гору, выразил восхищение Куполом и мечетью аль-Акса — в последней он похвалил ее красивый михраб и взошел на минбар Нур ад-Дина. Заметив какого-то христианского священника с Евангелием в руках, пытавшегося войти в мечеть, Фридрих выставил его за дверь с криком: «Свинья! Клянусь Богом, если кто-нибудь из вас посмеет прийти сюда еще раз без разрешения, я ослеплю его!»

Мусульманские смотрители мечети не знали, что и думать об этом рыжеволосом чудаке: «Будь он рабом, он не стоил бы и двухсот дирхемов», — проворчал один из них. В ту ночь Фридрих обратил внимание, что не слышит голосов муэдзинов. «О кади, — обратился он к представителю султана, — почему муэдзины не призывали прошлой ночью на молитву?» «Я велел муэдзинам воздержаться от этого из уважения к королю», — ответил кади. «Ты поступил неправильно, — возразил Фридрих. — Главная цель моей ночевки в Иерусалиме заключалась в том, чтобы услышать муэдзинов и их призывы, восхваляющие Господа». Враги Фридриха обвиняли его в излишней любви к исламу, но сам император, похоже, просто желал, чтобы его уникальное соглашение с мусульманами полностью соблюдалось. Когда раздались призывы муэдзинов к полуденной молитве, «все его слуги и пажи, а также его наставник» распростерлись на полу.

В это утро в город прибыл епископ Кесарийский, наложивший на Святой город интердикт. Император оставил в Башне Давида гарнизон, а сам вернулся в Акру, где столкнулся с неблагодарной враждебностью баронов и тамплиеров. Поскольку на его владения в Италии сейчас посягал папа, император намеревался тайно покинуть Святую землю, однако на рассвете первого мая толпа возмущенных жителей Акры, набрав всяких отбросов на улице Мясников, закидала его потрохами и гусиной требухой. Держа курс на Бриндизи, Фридрих затосковал по своему «цветку Сирии»: «С того времени, как я отплыл, я никогда не испытывал такой острой тоски, какую испытал на борту корабля. И теперь я знаю наверное: я умру, если вскорости не вернусь туда».

Тосковал он недолго, не вернулся никогда, но официальным правителем Иерусалима оставался десять лет. Башню Давида и Королевский дворец он передал тевтонским рыцарям и поручил их великому магистру Герману фон Зальца перестроить Цитадель (следы этих работ сохранились доныне) и укрепить ворота Св. Стефана (нынешние Дамасские). Франки восстановили церкви и «вернули себе свои былые владения». Евреям же опять был запрещен вход в город. Лишенный стен Иерусалим был беззащитен: однажды имамы Хеврона и Наблуса привели в город пятнадцатитысячную толпу всякого сброда, и христианам пришлось укрыться в Башне Давида. Акра выслала помощь, мусульманских захватчиков изгнали, и Иерусалим остался христианским[177].

Смерть султана Камиля в 1238 году ввергла династию Саладина в новую междоусобицу, отягченную очередным крестовым походом христиан под руководством графа Тибо Шампанского. Разгромив крестоносцев, сын Муаззама Насир Дауд вошел в Иерусалим и осадил Башню Давида. После трехнедельной осады, 7 декабря 1239 года, христиане сдались, после чего Насир Дауд разрушил недавно обновленные ими укрепления, и враждующие принцы из династии Саладина принесли клятву о примирении на Храмовой горе. Однако фамильные распри не прекратились, а прибытие новой волны английских крестоносцев под командованием Ричарда, графа Корнуоллского, брата короля Генриха III, вынудило мусульман вновь сдать Иерусалим франкам. На этот раз тамплиеры изгнали мусульман с Храмовой горы и восстановили контроль над ней: Купол Скалы и аль-Акса опять стали христианскими церквями. «Я видел монахов, хозяйничающих на Священной скале, — вспоминал Ибн Васил. — Я видел там множество бутылей из-под вина». Тамплиеры принялись укреплять Святой город, но времени им недоставало. Новый султан Салих Айюб, желая нанести окончательное поражение своим родственникам-соперникам, нанял на службу орду грабителей-татар — кочевых всадников из Средней Азии, потесненных монголами, которые строили собственную империю. И, к ужасу христиан Акры, 10 тыс. хорезмийских татар двинулись к Иерусалиму.

Барка-хан и татары: катастрофа

11 июля 1244 года татарская конница под командованием Барка-хана ворвалась в Иерусалим, рубя и круша все на своем пути. Вихрем пронеслись всадники по городским улицам в армянский монастырь, где татары не пощадили ни монахов, ни монахинь. Они разрушили церкви и дома, разграбили храм Гроба Господня и подожгли его. Наткнувшись на священников, служивших мессу, татары обезглавили их и разрубили на куски прямо у алтаря. Тела королей Иерусалимских были вытащены из гробниц и сожжены, однако их роскошные саркофаги каким-то образом уцелели. Камень у входа в гробницу Иисуса был расколот вдребезги. Франки, осажденные в Башне Давида, воззвали к Насиру Дауду, который убедил Барка-хана сохранить христианскому гарнизону жизнь.

Шесть тысяч христиан бежали в Яффо. Но увидев, что над башнями Иерусалима по-прежнему развеваются франкские флаги, и решив, что подоспела помощь, многие вернулись назад. Татары перебили две тысячи беглецов, и лишь 300 христиан добрались до Яффо. Разгромив Иерусалим до основания, татары убрались восвояси[178]. Город представлял собой дымящиеся руины. Вновь стать христианским ему суждено будет лишь в 1917 году.

В 1248 году король Людовик XI предпринял последний крестовый поход. В очередной раз крестоносцы решили завладеть Иерусалимом, завоевав Египет. В ноябре 1249 года крестоносцы двинулись на Каир, где лежал на смертном одре султан Салих Айюб. Власть оказалась в руках его вдовы, грозной султанши Шаджар ад-Дурр, которая вызвала из Сирии своего пасынка Туран-шаха. Крестоносцы переоценили свои силы и были окружены мамлюками — своего рода спецназом, набиравшимся из воинов-рабов. Людовик попал в плен.

Однако новый султан Туран-шах своим презрительным отношением восстановил против себя наемников. Второго мая 1250 года он устроил пир в честь победы, куда были приглашены и многие пленные крестоносцы. В самый разгар пиршества в зал ворвались, размахивая мечами, мамлюки. Их предводителем был светловолосый 27-летний гигант Бейбарс.

Бейбарс прорвался к султану и нанес ему удар. Туран-шах, истекая кровью, бросился бежать к Нилу, а вслед ему неслись стрелы мамлюков. Весь израненный, он стоял по колено в воде, умоляя о пощаде. Один из мамлюков кинулся к нему, отрубил голову и рассек грудь. Мамлюки вырвали сердце султана и продемонстрировали его королю Людовику, тоже приглашенному на пир. Нет сомнений, что аппетит его величеству был совершенно испорчен.

Так прервалась династия Саладина в Египте. Ее падение обрекло Иерусалим — теперь опустевший и полуразрушенный — на десять смутных лет, в течение которых он был разменной картой в игре различных полевых командиров и принцев, боровшихся за власть[179], не замечая, как над Ближним Востоком сгущается новая туча. В 1258 году орды монголов, уже создавших самую большую империю в истории, разграбили Багдад, вырезав 80 тыс. жителей и убив халифа. Затем они захватили Дамаск и галопом пронеслись до самой Газы, по пути совершив рейд на Иерусалим. Ислам нуждался в сильном и беспощадном лидере, который мог бы противостоять монголам. Человеком, который принял этот вызов, стал Бейбарс.