Иерусалим. Биография Себаг-Монтефиоре Саймон

Когда его высокомерные требования были отвергнуты, русские войска вторглись на османские территории за Дунаем (современная Румыния) и двинулись на Стамбул. Николай не сомневался, что достигнет соглашения с Британией, и отрицал свое намерение захватить Стамбул, не говоря уже об Иерусалиме, но он фатально недооценил и Лондон, и Париж. Перед лицом российской угрозы и перспективы крушения османов Британия и Франция пригрозили войной. Однако Николай продолжал раздражать их своими заявлениями о том, будто «ведет войну ради всего христианства под стягом Святого Креста». 28 марта 1853 года Франция и Британия объявили России войну. И хотя основные военные действия велись в Крыму, эта война поставила Иерусалим в самый центр мировой сцены, где он остается и поныне.

Иерусалимский гарнизон тоже выступил из города воевать с русскими. Джеймс Финн наблюдал, как солдаты берут на караул на парадном плацу за Яффскими воротами и «сирийское солнце сверкает в стали их штыков». Он не мог забыть, что «корень всего происходившего — Святые места» и Николай «не оставит попыток завладеть [иерусалимскими] святынями»[215].

Вместо уже привычных русских богомольцев в город хлынуло новое племя скептически настроенных западных гостей: в 1856 году их было уже около 10 тыс. Все они хотели посмотреть на святые места, из-за которых разгорелась война с Россией. Но поездка в Иерусалим все еще оставалась предприятием тяжелым и изнурительным. Там не было карет — только крытые паланкины, в городе не имелось ни гостиниц, ни банков: посетители останавливались в монастырях, и самыми комфортными из них являлись армянские обители с изысканными внутренними дворами. Правда, в 1843 году еврей из России Менахем Мендель открыл в городе первый постоялый двор «Каминич». Вслед за ним распахнул свои двери для гостей «Английский отель», а в 1848 году сефардское семейство Валеро открыло в Иерусалиме первый европейский банк — в помещении над лестницей рядом с улицей Давида. И все же Иерусалим оставался провинциальным османским городом, управляемым неряшливым пашой, который жил в ветшавшем серале, что включал жилые покои, гарем и тюрьму и находился чуть севернее Храмовой горы[216]. По свидетельству Финна, западные европейцы «дивились нищенскому убожеству этой резиденции» и шарахались от грязных наложниц и «оборванцев-чиновников». Попивая кофе с пашой, гости слышали, как лязгают кандалы узников, а бывало, до них доносились жуткие крики тех, кого мучили в подземной темнице. Во время войны паша пытался поддерживать мир в Иерусалиме. Но православные греки все же напали на вновь назначенного католического патриарха и даже загнали в его резиденцию верблюдов — к вящему удовольствию знаменитых писателей, приехавших посмотреть на те самые святыни, за которые гибло в жестоких сражениях так много солдат и еще больше умирало в вонючих госпиталях. Однако святыни не слишком впечатлили литераторов.

Писатели: Мелвилл, Флобер и Теккерей

Герман Мелвилл, которому шел тогда 38-й год, стяжал славу тремя романами, основанными на его собственных увлекательных приключениях, связанных с китобойным промыслом в Тихом океане. Но «Моби Дик», опубликованный в 1851 году, поначалу разошелся весьма скромно — всего 3 тыс. экземпляров. Подавленный и страдающий, словно второй Гоголь, Мелвилл приехал в Иерусалим в 1856 году в надежде поправить здоровье и… исследовать натуру Бога. «Преследуя свою цель и в то же время являясь неким пассивным объектом, весьма расположенным для восприятия таинств города, я старался пресытиться атмосферой Иерусалима», — писал Мелвилл. Однако «безлистная нагота запустения» вызвала в нем сильное разочарование: «быть обманутым в Иерусалиме — ощущение весьма болезненное»[217]. Зато его до глубины души потрясла, как мы уже писали выше, «фанатичная по энергии и духу», граничившая с одержимостью «евреемания» многих «сумасшедших» американцев. Именно они вдохновили Мелвилла на создание «Клэрел» — самой длинной американской поэмы (18 тыс. строк), которую он написал по возвращении домой, работая на американской таможне.

Мелвилл был не единственным писателем, искавшим на Востоке утешения и восстановления сил после разочарований от неудач на литературном поприще. Гюстав Флобер — в сопровождении своего богатого друга Максима дю Кампа и на средства, выделенные ему французским правительством под репортаж о торговле и сельском хозяйстве, — отправился в дальнее путешествие, чтобы прийти в себя после публикации своего первого романа.

Иерусалим он воспринял как «оссуарий, окруженный стенами. Все здесь гниет, на улицах дохлые собаки, в церквах — мессы»[218]. А описывая храм Гроба Господня, Флобер заметил: «Армяне проклинают греков, которых ненавидят латиняне, изгоняющие коптов». Мелвилл соглашался с ним в том, что церковь являла собой печальное зрелище: «Обвалившийся купол. Громадное здание, разрушенное наполовину. Лабиринты и террасы гротов, покрытых плесенью, могилы и раки. Запах мертвецкой». И признавал, что в культовом здании, которое он назвал «отделом новостей и теологической биржей Иерусалима», велись непрестанные войны[219].

Вражда монахов была лишь одним аспектом ожесточенной иерусалимской реальности. Напряжение между новыми визитерами — англо-американскими протестантами, российскими евреями и православными русскими, с одной стороны, и старым миром османов, арабских кланов, евреев-сефардов, бедуинов и феллахов, с другой, — вылилось в целый ряд убийств. Одна из дам-евангелисток из окружения Джеймса Финна, Матильда Креси, была найдена с разбитой головой, а некоего еврея нашли заколотым в колодце. По делу об отравлении богатого раввина Давида Хершеля было начато судебное разбирательство. Однако подозреваемых, его же собственных внуков, оправдали за недостатком улик. Пока османы были обязаны Британии, английский консул Джеймс Финн оставался самым влиятельным чиновником в Иерусалиме и свободно вмешивался во все дела, которые представлялись ему заслуживающими того. Возомнив себя Шерлоком Холмсом Святого города, Финн попытался расследовать все эти преступления. Однако, несмотря на действительно присущий ему дар сыщика (и помощь шести африканских некромантов), ни одного из убийц не нашли.

Финн был смелым защитником и поборником интересов евреев, но их положение становилось только хуже. По свидетельству Теккерея, большинство иудеев обитали в «зловонных развалинах Еврейского квартала, утопавших в грязи и отбросах», а пятничными вечерами Иерусалим оглашали их «плач и стенания по былой славе их города». В апреле 1854 года Карл Маркс писал в New York Daily Tribune: евреи, «населяющие самый грязный квартал, постоянно испытывают на себе гнет и нетерпимость со стороны мусульман, нападки со стороны греков, гонения со стороны латинян». На глазах у Финна «еврей, проходивший мимо ворот, ведущих в церковь Гроба Господня», был «избит толпой паломников», потому что проход там для иудеев оставался под запретом. Еще одного иудея заколол османский солдат. Затем арабы напали на погребальную процессию евреев. При каждом таком случае Финн бросался к османскому правителю и вынуждал его вмешаться, чтобы свершилось британское правосудие.

Сам паша был более заинтересован в обуздании палестинских арабов, чьи бунты и клановые войны, отчасти спровоцированные реформами Османской империи, частенько сопровождались появлением скакавших галопом верблюдов, свистом копий и пуль у самых стен Иерусалима. Эти щекочущие нервы сцены сплетались в сознании европейцев, до приезда сюда воспринимавших Палестину как место библейских событий, с представлениями о Диком Западе. И они дружно собирались на стенах города, чтобы поглядеть на стычки и перестрелки, которые, наверное, казались им сюрреалистическими спортивными состязаниями, правда, приправленными перчинкой шальной пули.

Писатели: Дэвид Дорр, американский раб за границей

На своей евангельской ферме в Тальбийе, где семейство Финн крестило евреев, колонисты нередко оказывались под перекрестным огнем. И пока свистели пули, миссис Финн часто с удивлением замечала среди боевиков вооруженных женщин. Она прилагала все усилия, чтобы путем переговоров установить мир между шейхами. Но бедуины были только частью проблемы: полномасштабные войны против османов вели шейхи Хеврона и Абу-Гоша (у каждого была своя армия в 500 воинов). Одного шейха пленили и привезли в цепях в Иерусалим, но удалой воин смог удрать и снова ускакал, чтобы воевать и грабить — своего рода арабский Робин Гуд. В конце концов Хафиз-паша — пожилой правитель Иерусалима — вынужден был снарядить войско и, подкрепив его двумя медными полевыми пушками, отправиться в поход против хевронского вождя.

И все же, несмотря на весь драматизм обстановки, летними вечерами иерусалимляне всех вероисповеданий — мусульмане, арабы-христиане и евреи-сефарды — устраивали на Дамасской дороге пикники. Американский исследователь лейтенант Уильям Линч наблюдал «живописную картину: сотни евреев, наслаждавшиеся свежим воздухом, сидели за пределами стен под огромными оливковыми деревами — женщины в белых покровах, мужчины в черных широкополых шляпах». Джеймс Финн и другие консулы гуляли со своими женами под охраной османских солдат и кавасов. «Когда солнце садилось, все устремлялись в город, ворота которого все еще закрывались каждую ночь».

«Ах, этот унылый Иерусалим», — вздыхал Финн, вынужденный признать, что город был «монашески скучный для человека, познавшего беззаботные радости других мест. Французские посетители не могут сдержать восклицаний, часто сопровождающихся пожатием плеч, при виде контраста между Иерусалимом и Парижем». Такой Иерусалим был не по душе падкому до плотских утех Флоберу. И свое бегство из Святого города он отпраздновал оргией с пятью девицами в Бейруте: «Я обладал тремя женщинами и кончал четырежды — три раза до обеда и один после десерта. Молодой дю Камп достиг блаженства только раз — его член до сих пор не излечился от шанкра, которым его наградила некая валашская шлюха».

Один необычный американский путешественник, Дэвид Дорр — молодой чернокожий невольник из Луизианы, называвший себя квартероном, соглашался с Флобером. В поездку со своим хозяином он отправился «со смиренным сердцем», преисполненным благоговейного трепета перед Иерусалимом, но вскоре переменил мнение: «Когда я слушал все эти нелепости об этом невежественном народе, мне хотелось их высмеять прямо перед теми святыми мертвецами и местами, которые они почитают. Проведя семнадцать дней в Иерусалиме, я уезжаю без всякого желания возвращаться в этот город»[220].

Но при всей своей непочтительности писатели все же испытали трепет перед Иерусалимом — кто благоговейный, а кто и леденящий. Флобер признал «дьявольское величие» города. Теккерей ощутил, что «нет такого места, при взгляде на которое вы бы не почувствовали, что там было совершено некое жестокое деяние, какая-либо бойня, убийство пришлых или поклонение идолу с кровавыми ритуалами». Мелвилл почти восхищался его «чумной красотой». Стоя у Золотых ворот и озирая мусульманское и иудейское кладбища, он видел «город, осажденный армией мертвецов», и задавался вопросом: «Является ли запущенность этой земли результатом фатального произволения Божества?»

Русские войска терпели поражение в Крыму. Николай, не выдержав напряжения сил, заболел и умер 18 февраля 1855 года. В сентябре морская база в Севастополе после годичной осады англичанами и французами была оставлена русскими. Россия оказалась беспредельно унижена. Ошеломленный провалом военной кампании, стоившей державе более 500 тыс. жизней, новый российский император Александр II запросил мира. Но при заключении Парижского мирного договора он все же добился восстановления главенствующей роли православия в храме Гроба Господня, и этот договор остается в силе до сих пор.

14 апреля 1856 года пушки иерусалимской Цитадели салютовали в честь подписания мира. И уже через 12 дней Джеймс Финн, пришедший посмотреть схождение Благодатного огня, наблюдал, как «греческие паломники, вооруженные палками, камнями и дубинами, которые они заранее спрятали за колоннами», напали на армян. «Разразилась отвратительная стычка, — рассказывал Финн. — Камни и палки взлетали вверх, к галереям, разбивая лампады и стеклянные сосуды, и масло проливалось на головы людей». Когда паша бросился со своего кресла в галерею, он «получил несколько ударов по голове»; как только его вынесли из церкви, османские солдаты пустили в ход штыки. Через несколько минут из часовни Гроба появился православный патриарх с Благодатным огнем, и осветившуюся пламенем церковь огласили пронзительные крики паломников, в экстазе бивших себя в грудь.

Гарнизон отметил победу султана парадом на плацу за Яффскими воротами, еще не ведая, что в скором времени — ирония истории! — Александр II купит этот плац, где когда-то стояли ассирийские и римские лагеря, и Императорское православное палестинское общество построит там Русское подворье для приема русских паломников на Святой земле и ухода за ними. С той поры Россия будет усиленно радеть о своем культурном и духовном влиянии в Иерусалиме.

Сладость победы была отравлена для османов горечью того факта, что их исламская империя оказалась спасена христианскими солдатами. Желая показать свою признательность и в то же время отчаянно защищаясь от Запада, султан Абдул-Меджид был вынужден провести определенные реформы, предполагавшие централизацию управления, уравнение в правах всех меньшинств независимо от вероисповедания и разрешение для европейцев всех прежде немыслимых свобод. Он подарил Наполеону III церковь Св. Анны, основанную крестоносцами и превращенную Саладином в медресе. В марте 1855 года герцогу Брабантскому, будущему королю Бельгии Леопольду II, эксплуататору Конго, было позволено — первому из европейцев — подняться на Храмовую гору. В июне в Иерусалим пожаловал эрцгерцог Максимилиан — наследник империи Габсбургов и будущий злосчастный император Мексики. Европейцы начали строить громоздкие культовые здания в стиле Третьей империи. Османские лидеры были встревожены всем происходящим и не могли не искать путей противодействия Европе. Но время уже было иное: после Крымской войны Запад вкладывал в Иерусалим слишком много средств, чтобы оставить его в покое.

В последние месяцы Крымской войны Мозес Монтефиоре приобрел поездной состав и рельсы Балаклавской железной дороги, построенной для снабжения войск союзников, участвовавших в осаде Севастополя. Теперь Монтефиоре задумал проложить железную дорогу между Яффо и Иерусалимом. После крымской победы, облеченный престижем и властью британского плутократа, он возвратился в Святой город как предвестник его будущего.

38. Новый город

1855–1860 гг.

Мозес Монтефиоре: «Этот крёз»

18 июля 1855 года Монтефиоре согласно традиционному ритуалу разодрал на себе одежды при виде остатков потерянного Храма, а затем разбил лагерь под стенами города у Яффских ворот. Тысячи иерусалимлян встречали его, салютуя из ружей и выкрикивая приветствия. Джеймс Финн, чьим проектам по обращению евреев Монтефиоре периодически ставил палки в колеса, попытался сорвать торжественную встречу, но либерально настроенный правитель города Камиль-паша послал к Монтефиоре почетный караул. Для подъема на Храмовую гору паша выделил Монтефиоре — первому еврею, оказавшемуся здесь с незапамятных времен, — эскорт из сотни солдат; к тому же гостя несли в портшезе, так что он не нарушил еврейский закон, запрещающий еврею ступать на святую гору, дабы случайно не попрать ногами место, где стояла Святая Святых.

Миссия всей жизни Монтефиоре — помощь иерусалимским евреям — никогда не протекала легко и гладко. Многие из них жили исключительно на его пожертвования и так вознегодовали, когда Монтефиоре попытался отлучить их от кормушки, что подняли в лагере бунт. «Воистину, — писала сопровождавшая его племянница Джемайма Себаг, — если так будет продолжаться, мы едва ли будем в безопасности в своих собственных палатках!» Да и не всем замыслам Монтефиоре было суждено осуществиться: ему так и не удалось построить железную дорогу из Яффо. Но именно эта его поездка в Иерусалим изменила судьбу города. Монтефиоре убедил султана позволить ему восстановить синагогу Хурва, разрушенную в 1720 году, но что еще важнее — он получил разрешение купить землю в Иерусалиме и поселить там евреев. Монтефиоре оплатил реконструкцию Хурвы и начал подыскивать участок.

Мелвилл описал сэра Мозеса в своем «Дневнике»: «Этот Крёз… человек 75 лет и огромного роста, он был доставлен в Иерусалим на носилках, несомых мулами». Рост Монтефиоре составлял примерно 192 см. 75 ему тогда еще, правда, не исполнилось, но он действительно был уже староват для такого путешествия. Монтефиоре и раньше рисковал жизнью: он уже трижды посетил Иерусалим. Но в этот раз доктора отговаривали его от поездки — «сердце у него было слабым, а кровь отравлена». Однако, несмотря на все их доводы, Мозес и Джудит снова приехали в Святой город в сопровождении маркитантов, слуг и даже собственного кошерного мясника.

Для евреев Иерусалима, да и всей еврейской диаспоры, Монтефиоре стал уже легендой. Он сочетал в своем образе престиж богатого викторианского баронета в дни зенита Британской империи с гордым достоинством иудея, всегда готового поспешить на помощь своим братьям по вере и никогда не допускавшего никаких компромиссов касательно иудаизма. Именно его высокий общественный и деловой статус в Британии обеспечивал ему влияние и свободу действия: Монтефиоре вращался и в прежнем, и в новом обществе — как среди герцогов, министров и епископов, так и среди раввинов и еврейских финансистов. В Лондоне, где царила чопорная мораль и был популярен милленаристский сионизм, Монтефиоре являл собой идеальное воплощение еврея, каким представляли его викторианцы. «Этот величавый старый иудей, — писал лорд Шафтсбери, — лучше многих христиан».

Монтефиоре родился в Ливорно, в Италии, но карьеру одного из всего лишь 12 маклеров-евреев на Лондонской фондовой бирже сделал в столице Британии; его возвышению, безусловно, способствовал и счастливый брак с Джудит Коэн, через который он породнился с Натаном Ротшильдом. Но блистательный подъем по социальной лестнице и богатство были для Мозеса лишь средствами для оказания помощи другим. В 1837 году он был посвящен в рыцари королевой Викторией; после церемонии она назвала Монтефиоре в дневнике «прекрасным человеком», а сам Мозес молился в своем личном дневнике, чтобы эта честь «оказалась предвестницей будущего блага для всех евреев без исключения». Став богатым, он сократил свое участие в бизнесе и — нередко совместно с тестем или племянником Лионелем Ротшильдом — посвятил себя борьбе за политические права британских евреев[221]. Но больше всего в его помощи нуждались за рубежом, и там его принимали как настоящего посланника Британии и императоры, и султаны, а сам Монтефиоре демонстрировал мужество и находчивость, нередко подвергаясь реальной опасности. И как мы уже писали, именно его дамасская миссия у султана Мухаммеда Али сделала его известным.

Еще в царствование Николая I Мозес Монтефиоре отправился в Санкт-Петербург с целью убедить императора в том, что евреи — народ преданный, храбрый и благородный. Николай ответил ему с холодной учтивостью: «Вероятно, если все они похожи на вас»[222]. Впрочем, Монтефиоре тоже за словом в карман не лез. В Ватикане, где Мозес побывал, чтобы помешать каким-то антисемитским козням, некий кардинал поинтересовался у богача, сколько ротшильдовского золота было выплачено султану за то, чтобы тот положил конец обвинениям по «кровавому навету». «Не больше, чем я дал вашему лакею за то, чтобы он повесил мое пальто в вашей гардеробной», — с неизменной любезностью отвечал Монтефиоре.

Вечной помощницей во всех его предприятиях была жизнерадостная Джудит, называвшая мужа Монти. Но продолжить свой род супругам не удалось. Несмотря на усердные молитвы в гробнице Рахили, Бог не дал им детей. И все же, невзирая на всю свою «еврейскость» и выведенное еврейскими буквами слово «Иерусалим» на гербе, Монтефиоре чтил викторианские ценности и совершал ошибки типичного викторианского вельможи. Он жил в своем роскошном особняке на Парк-Лейн или на увенчаной зубцами вилле в псевдоготическом стиле в Рамсгейте, где выстроил собственную синагогу и уникальный мавзолей, в точности копировавший гробницу Рахили. Его речь была высокопарной и напыщенной, его праведность лишь слегка оживлялась юмором, в его автократическом стиле сквозило некоторое тщеславие, а на стороне имелись любовницы и незаконнорожденные дети. Если верить одному его современному биографу, Монтефиоре даже на восьмом десятке смог стать отцом, обрюхатив некую юную служанку, — еще один знак его поразительной энергии.

Но вернемся в Иерусалим. В подыскании подходящего участка Монтефиоре помогли иерусалимские кланы, с которыми он всегда старался дружить: даже городской кади называл Мозеса «гордостью народа Моисеева». Ахмад Ага Дуздар, которого Мозес знал лет 20, продал ему за тысячу золотых английских соверенов участок за чертой стен — между Сионом и Яффскими воротами. Монтефиоре тотчас перенес в свое новое владение палатки, намереваясь открыть там больницу и построить мельницу, чтобы евреи могли печь хлеб. Перед отъездом он попросил пашу об одолжении: источником зловонного запаха в Еврейском квартале — о чем непременно упоминалось в путевых заметок западных авторов — была мусульманская скотобойня, само наличие которой именно в этом месте призвано было подчеркнуть низкий статус иудеев. Монтефиоре попросил, чтобы бойню перенесли в другое место, и паша согласился.

В июне 1857 года Монтефиоре вернулся в Иерусалим уже в пятый раз. С собой он привез строительные материалы для своей мельницы, и два года спустя строительство началось. Но вместо больницы он выстроил целый квартал домов для бедных еврейских семей — «коттеджей Монтефиоре», — каждый безошибочно викторианский, увенчанный зубцами, краснокирпичный — словно клуб где-нибудь в английском пригороде. На иврите этот квартал называется Мишкенот Шаананим — «обитель беззаботных». Правда, поначалу на обитателей квартала нередко нападали бандиты, так что им частенько приходилось прокрадываться на ночлег обратно под защиту городских стен. Мельница же сперва показалась очень полезной: евреи смогли выпекать дешевый хлеб. Но вскоре она остановилась: на слишком низком месте не хватало ветра; недоставало и профессиональных механиков-мельников.

И протестантские проповедники, и иудейские раввины с одинаковой страстью мечтали о возвращении евреев — и это была заслуга Монтефиоре. Колоссальное богатство новых еврейских плутократов, в особенности Ротшильдов, подпитывало выдвинутую именно в то время Дизраэли идею о выкупе Палестины у турок еврейскими капиталистами. Ротшильды — арбитры международной политической и финансовой сцены — находились в зените своего могущества и были столь же влиятельны в Париже и Вене, как и в Лондоне. Они не были полностью убеждены в исполнимости этой идеи, но охотно вкладывали деньги и помогали Монтефиоре, убежденному, что «Иерусалиму предначертано стать центром еврейской империи»[223]. В 1859 году, выслушав предложения османского посла в Лондоне, Монтефиоре тоже заинтересовался идеей выкупа Палестины, но с долей здравого скепсиса. Он прекрасно понимал, что богатеющая англо-еврейская элита более занята покупкой загородных имений в доброй старой Англии, стремясь сделать явью свою английскую мечту, и подобный проект на диком Востоке ее не увлечет. Монтефиоре склонялся к мысли, что столь желанное для него «национальное возрождение израильтян» — вопрос не политический. И лучше тут уповать на волю Божью.

Открытие в 1860 году маленького квартала Монтефиоре положило начало росту нового еврейского города за стенами Старого города. Однако еще до этого, но уже после Крымской войны, город вновь стал объектом вожделения иностранных держав: Романовы, Гогенцоллерны, Габсбурги и английские принцы в соперничестве друг с другом за Святой город замаскировали старую имперскую Большую игру интересами новой науки — археологии.

39. Новая религия

1860–1870 гг.

Правители и археологи: простаки за границей

В апреле 1859 года брат императора Александра II, великий князь Константин Николаевич, первым из Романовых посетил Иерусалим. «Наконец: мой триумфальный въезд, — лаконично записал он в дневнике. — Толпы народа и грязь». После посещения Гроба Господня в дневнике великого князя появилась запись: «Слезы и эмоции»; по отъезде из города: «Мы плакали и не могли остановиться». Император и великий князь вынашивали планы культурного наступления России: «Мы должны установить наше присутствие на Востоке не политическими методами, но через Церковь, — говорилось в отчете министра иностранных дел. — Иерусалим — центр мира, и наша миссия должна быть там непременно». Великий князь основал Императорское православное палестинское общество и Российскую пароходную компанию для доставки русских паломников из Одессы. Он осмотрел участок в семь с лишним гектаров, купленный для будущего Русского подворья, и Романовы начали строить там маленький русский город[224]. Вскоре русских паломников стало так много, что пришлось разбивать для них палатки.

Англичане выказывали не меньшую заинтересованность и активность. 1 апреля 1862 года в Иерусалим в сопровождении сотни османских кавалеристов въехал Альберт-Эдуард — тучный 21-летний принц Уэльский (будущий король Эдуард VII).

Принц жил в величественном лагере за пределами городских стен. Будущему королю сделали на предплечье татуировку иерусалимского креста — символа крестоносцев, чем он был весьма взволнован, визит же его произвел неизгладимое впечатление и в самом Иерусалиме и — по возвращении — в Англии. Приезд принца в Святой город не только ускорил отзыв Джеймса Финна (обвиненного в финансовых злоупотреблениях после 20 лет консульской службы), но и усилил в англичанах ощущение, будто Иерусалим — маленькая часть Англии. По святым местам принца водил декан Вестминстерского аббатства Артур Стэнли, чья имевшая огромный авторитет книга о библейской истории, полная основанных на археологических данных теорий, убедила целое поколение британских читателей в том, что Иерусалим якобы был для них с детства «дороже даже самой Англии».

В середине XIX века археология неожиданно стала не только исторической наукой, изучающей материальные остатки прошлого, но и способом контроля над будущим. Не удивительно, что археология теперь была политической наукой — не только способом поиска культурных фетишей, общественной модой или королевским хобби, но и очередным инструментом строительства империй и расширения сети военного шпионажа. Археология стала светской религией Иерусалима и вместе с тем — в руках таких христианских империалистов, как декан Стэнли, — наукой на службе у Церкви: если она подтвердит истинность рассказов Библии и истории Страстей Господних, то у европейцев возникнут все основания для того, чтобы потребовать себе обратно Святую землю.

Англичане и русские были не одиноки в этом подходе. Консулы великих держав, многие из которых были по совместительству религиозными проповедниками, также считали себя археологами. И все же создали современную библейскую археологию американские протестанты[225]. Не слишком отставали от них и французы с немцами: они тоже увидели в археологии средство удовлетворить свои национальные интересы на чужой территории, и их императоры и премьеры охотно финансировали археологические раскопки на Святой земле. Подобно космической гонке ХХ века с ее героическими космонавтами и астронавтами, археология быстро стала проекцией мощи той или иной державы, а прославленные археологи смахивали на отъявленных конкистадоров и охотников за научными сокровищами. Неудивительно, что один немецкий археолог сравнил свою науку с «мирным крестовым походом».

Визит в Иерусалим принца Уэльского вдохновил британского офицера и археолога, капитана Чарльза Уилсона (Вильсона), организовать собственную экспедицию. В туннелях у Западной стены, под Цепными воротами Храмовой горы, он нашел монументальную иродиадскую арку большого моста, когда-то перекинутого из Верхнего города к Храму. Эту арку до сих пор именуют аркой Уилсона (Вильсона). И эта находка была только началом.

В мае 1865 года целый сонм британских аристократов — от министра иностранных дел графа Рассела до герцога Аргайла — основали Британский Фонд исследований Палестины, крупные вклады в который сделали и королева Виктория, и Монтефиоре. Позднее его президентом стал Шафтсбери. Визит в Палестину наследника британского престола впервые со времен Эдуарда I «открыл для христианского исследования Сирию», говорилось в проспекте общества. На его первом заседании архиепископ Йоркский Уильям Томпсон заявил, что Библия дала ему «законы, по которым он пытается жить» и «лучшие знания из всех, коими он обладает». А затем продолжил: «Земля Палестины принадлежит вам и мне. Она была дана праотцу Израиля. Из этой земли пришли вести о нашем искуплении. Эта земля, на которую мы взираем с таким же патриотическим чувством, с каким относимся к нашей доброй старой Англии».

В феврале 1867 года в Палестину прибыл 27-летний лейтенант Королевского инженерного корпуса Чарльз Уоррен, уполномоченный обществом начать в Святой земле полевые исследования. Однако горожане относились враждебно к любого рода раскопкам вокруг Храмовой горы, поэтому он арендовал несколько участков на некотором удалении от нее и прорыл оттуда 27 наклонных шахт глубоко в толщу горы. Уоррену посчастливилось обнаружить в Иерусалиме важнейшие артефакты: керамику времен царя Езекии с надписью «принадлежит царю», 43 цистерны под Храмовой горой; так называемую шахту Уоррена на холме Офель, через которую, по его убеждению, проник в город царь Давид, а также ворота Уоррена у Западной стены, которые были одним из главных входов в Храм во времена Ирода (позднее пространство вокруг них стало Пещерной синагогой). Этот предприимчивый археолог был живым воплощением блеска новой науки. Во время одного из своих спусков под землю он раскрыл древний бассейн Струтион и даже проплыл по нему на плоту, сколоченному из нескольких дверей. Модно одетых викторианских леди опускали в корзинах в его шахты, и там некоторые из них лишались чувств при виде библейских святынь, так что приходилось срочно ослаблять им корсеты.

Уоррен сочувствовал евреям, а циничные европейские туристы, высмеивавшие их «торжественные собрания» у Стены, бывшие для них не более чем «фарсом», вызывали у него гнев и раздражение. Он считал, что «страной должно управлять ради них [евреев]» так, чтобы в конечном итоге «Еврейское государство стало отдельным королевством, гарантированным великими державами»[226].

Французы же вели себя агрессивно даже в своих археологических предприятиях. Их ведущий археолог Фелисьен де Сольси был не слишком эрудированным специалистом, в частности, он заявил, что так называемая Гробница царей к северу от стен города принадлежала Давиду, хотя на самом деле это сооружение построила Елена, принявшая иудаизм царица, правившая на тысячу лет позже (см. стр. 154).

В 1860 году мусульмане, разъяренные привилегиями, которые султан выдавал в пользу христиан и иудеев, учинили жестокую резню христиан в Сирии и Ливане. Но это только поспособствовало дальнейшему продвижению Запада: Наполеон III послал для спасения ливанских христиан-маронитов войска, что подогрело интерес французов к территории, не особенно привлекавшей ни Карла Великого, ни крестоносцев, ни короля Франциска в XVI веке. В 1869 году Египет, за которым стояли французы, открыл Суэцкий канал. На торжественной церемонии открытия присутствовали французская императрица Евгения, прусский кронпринц Фридрих и австрийский император Франц Иосиф. Не желая, чтобы его обошли англичане и русские, Фридрих отплыл в Яффо и добрался до Иерусалима. В Святом городе он энергично включился в гонку за обеспечение прусского присутствия, сделав важные покупки: в частности, Фридрих купил основанную крестоносцами церковь Св. Марии Латинской неподалеку от храма Гроба Господня. Фридрих (отец будущего кайзера Вильгельма II) поддержал также напористого археолога Титуса Тоблера, во всеуслышание заявлявшего: «Иерусалим должен быть нашим!» На обратной дороге в Яффо конвой Фридриха чуть не столкнулся с кортежем Франца Иосифа, императора Австрии и номинального короля Иерусалимского, совсем недавно разбитого прусскими войсками в битве при Садове. Кронпринц и император холодно поприветствовали друг друга.

Франц Иосиф галопом мчался в Иерусалим в сопровождении тысячи османских солдат, в числе которых были бедуины с пиками, друзы с винтовками и всадники на верблюдах. А за ними слуги везли огромную серебряную кровать — подарок султана. «Мы спешились, — записал император, — я встал на колени на дороге и поцеловал землю под залпы пушек, паливших с Башни Давида». Он поразился тому, что «все выглядело именно так, как он и представлял себе по слышанным в детстве рассказам и Библии». Австрийцы, как и все европейцы, покупали здания для того, чтобы создать новый христианский город: император лично осмотрел масштабные земляные работы на участке, отведенном под строительство австрийского приюта на Виа Долороза.

«Я никогда не позволю этим безумным христианам чинить дороги, — писал османский великий визирь Фуад-паша, — иначе они превратят Иерусалим в христианский бедлам». Однако сами османы построили-таки новую дорогу Яффо — Иерусалим специально для Франца-Иосифа. Приближение «христианского бедлама» уже невозможно было остановить.

Марк Твен и «нищая деревня»

Молодой археолог капитан Чарльз Уоррен, проезжая Яффские ворота, стал свидетелем казни. Зрелище было ужасное: неумелый палач 16 раз опускал топор на шею жертвы, и каждый раз несчастный издавал крики: «Мне больно!» В конце концов палач просто встал ногами на спину казнимого и перепилил ему позвоночник, словно приносил в жертву овцу.

У Иерусалима того времени было по меньшей мере два лица, и он явно страдал диссоциативным расстройством личности. Ослепительные имперские постройки европейцев, ходивших в пробковых шлемах и красных британских мундирах и поспешно христианизировавших Мусульманский квартал, сосуществовали со старым османским городом, в котором темнокожие суданские стражи охраняли Харам и конвоировали осужденных преступников, чьи головы катились с эшафотов во время публичных казней. Ворота до сих пор запирались с заходом солнца; бедуины сдавали свои копья и мечи, когда входили в город. Треть Иерусалима являла собой пустошь: на фотографии (сделанной, между прочим, лично армянским патриархом) церковь Гроба Господня окружает пустынное пространство — и это в самом сердце Иерусалима! Два этих мира постоянно сталкивались: когда в 1865 году между Иерусалимом и Стамбулом была запущена первая телеграфная линия, арабского всадника, решившего срубить телеграфный столб, арестовали и на этом же столбе повесили.

В марте 1866 года Монтефиоре, уже 81-летний вдовец, прибыл в Иерусалим в шестой раз и… не поверил своим глазам: настолько изменился город. Увидев, что евреи у Западной стены страдают не только от дождя, но и от падающих с Храмовой горы камней, он выхлопотал разрешение установить там навес и попытался выкупить Стену (приумножив число бесконечных и безуспешных попыток евреев стать собственниками этой святыни). Покидая Иерусалим, Монтефиоре ощутил «более сильное волнение, чем когда-либо». Но и эта поездка в Святой город не стала для него последней. В 1875 году, когда ему шел уже 92-й год, Монтефиоре снова вернулся сюда: «Я увидел практически новый Иерусалим, расцветший зданиями, из коих некоторые были такими же прекрасными, как в Европе». Уезжая — на этот раз уже навсегда, — он думал только об одном: «Близится время, когда мы увидим воплощение священных обетований Бога относительно Сиона»[227].

Путеводители предупреждали гостей Иерусалима о «польских евреях-попрошайках» и «отвратительных миазмах». Но некоторые считали, что город загрязняют протестантские паломники. «Прокаженные, увечные, слепые и юродивые осаждают вас на каждом шагу», — делился впечатлениями Сэмюэл Клеменс, журналист из штата Миссури, писавший под псевдонимом Марк Твен. Этот прославленный мастер «дикого юмора» совершал на борту корабля «Квакер Сити» паломническое путешествие, которое официально называлось «Большая и увлекательная экскурсия в Святую землю», но которую он сам называл «похоронной экспедицией». Паломничество показалось ему «фарсом»: Твен не мог не высмеять чистосердечных американских паломников: эти «простаки за границей» даже плакали при виде древнего города, который Твен нашел ничтожным. «Хороший ходок, выйдя за городские стены, может за час обойти весь Иерусалим». Больше всего он был поражен, узнав, что прах, из которого Бог сотворил Адама, был из того места, где теперь стояла колонна церкви Гроба Господня, считающейся центром земли: «За шесть тысяч лет никто не сумел доказать, что он взят не здесь, а где-нибудь в другом месте». Твена разочаровали и убранство «тесной церковки, сверкающей драгоценными камнями, разукрашенной пышно и крикливо в чрезвычайно дурном вкусе», и сам город: «Прославленный Иерусалим, одно из самых величавых имен в истории, утратил былое величие и превратился в нищую деревню… Иерусалим мрачен, угрюм и безжизнен. Не хотел бы я здесь жить»[228]. Но все же «дикий юморист» тихонько купил своей матери иерусалимскую Библию и иногда на протяжении своего иронического рассказа повторяет: «Я сижу там, где стоял Господь».

Туристы и паломники — будь то духовные лица или миряне, христиане или иудеи, Шатобриан, Монтефиоре или Твен — зорко подмечали, где стоял или ходил Господь, но совершенно не видели людей, обитающих там. На протяжении веков Иерусалим существовал лишь в воображении верующих, живших в далекой от него Америке или Европе. Нынешние же его посетители, тысячами приплывавшие на пароходах, ожидали увидеть экзотические, опасные и колоритные образы, которые они взращивали в уме с помощью Библии, пытались найти подтверждение своих стереотипных представлений о древнем народе… а также найти уже наконец обещанных переводчиков и гидов. Но в реальности они видели только различия в одежде прохожих и закрывали глаза на картины и сцены, которые им не нравились: восточную «мерзость запустения» и то, что путеводитель Бедекера называл «диким суеверием и фанатизмом». А в воображении они по-прежнему выстраивали собственный образ великого Святого города. И именно такое восприятие подогревало имперские интересы к Иерусалиму. Что до живущего своей жизнью древнего мира арабов и евреев-сефардов в их своеобразных восточных одеждах — для европейцев он практически не существовал. Но мир этот был вполне реален.

40. Арабский город, имперский город

1870–1880 гг.

Юсуф аль-Халиди: музыка, танцы, обычная жизнь

Реальный Иерусалим походил на Вавилонскую башню в причудливом убранстве, со строгой иерархией религий, языков и одеяний. Османские офицеры носили расшитые куртки в сочетании с военной формой европейского образца. Местные евреи, армяне, арабские христиане и мусульмане рядились в сюртуки или белые костюмы и новые головные уборы, символизировавшие реформированную Османскую империю, — тарбуши, они же фески. Мусульманские улемы носили тюрбаны, а одеждой почти не отличались от сефардов и арабов-христиан. Нищих польских хасидов[229], которых в Иерусалиме становилось все больше, можно было легко распознать по черным сюртукам из грубого сукна и мягким фетровым шляпам. Кавасы — телохранители европейцев, в основном армяне, — продолжали носить алые камзолы, белые штаны и большие пистолеты за поясом. Босые чернокожие рабы подносили ледяной шербет своим хозяевам — представителям старинных арабских или сефардских кланов, которые нередко сочетали все вышеперечисленные одеяния: тюрбаны, фески, но с длинными кафтанами (подпоясанные кушаками), турецкие шаровары и черные европейские сюртуки сверху. Арабы говорили на турецком и арабском языках, армяне — на армянском, турецком и арабском, сефарды — на ладино, турецком и арабском, хасиды — на идиш, средневековом немецко-еврейском арго, породившем свою собственную великую литературу.

Приезжим все это наверняка казалось вавилонским столпотворением. Меж тем жизнь Иерусалима была подчинена строгому иерархическому укладу. Главой суннитской империи был султан-халиф. Мусульмане занимали в ней верховные административные позиции. Турки были правителями, ступенью ниже стояли арабы. А на самой низкой ступени социальной лестницы находились польские евреи, часто подвергавшиеся насмешкам из-за своей нищеты, «стенаний» и транса, в который они приходили во время своих молитв. Но между этими ступенями, в полуподпольной народной культуре, все было перемешано, несмотря на ограничения и запреты каждой религии.

Окончание поста Рамадана представители всех религий отмечали праздником и ярмаркой вне стен Старого города, с каруселями и скачками. Уличные торговцы предлагали желающим взглянуть на непристойные картинки, продавали рахат-лукум, пахлаву и другие восточные сладости. Во время иудейского праздника Пурим мусульмане и арабы-христиане облачались в традиционные еврейские костюмы, и приверженцы всех трех религий лакомились еврейскими кушаньями у гробницы Симона Праведного к северу от Дамасских ворот. На Песах евреи дарили своим соседям-арабам мацу и приглашали на пасхальный седер (трапезу), а арабы в ответном жесте преподносили иудеям по окончании празднества свежевыпеченный квасной хлеб. Иудейские мохелы совершали обряд обрезания мусульманским мальчикам. Иудеи также устраивали званые обеды для соседей-мусульман, вернувшихся из хаджа. Самые тесные отношения установились между арабами и сефардами. Арабы называли последних «яхуд, авлад араб» (иудеи, сыны арабов), считали их своими собственными евреями, а некоторые арабские женщины даже выучили ладино. Во время засухи улемы просили сефардских раввинов тоже помолиться о ниспослании дождя. Сефардские арабоговорящие Валеро были главной банкирской семьей города, важнейшими деловыми партнерами наиболее влиятельных кланов. Враждебнее всего к иудеям относились православные арабы: они оскорбляли их в народных пасхальных песнях и чинили над ними самосуд, стоило тем по неосторожности приблизиться к церкви Гроба Господня.

Бедекер предупреждал туристов, что в Иерусалиме «нет публичных увеселительных заведений». В действительности это был город музыки и танцев. Местные жители встречались в кофейнях и винных погребках: они курили наргиле, играли в нарды, смотрели на борцовские поединки и любовались танцем живота. На свадьбах и разных празднествах плясали традиционный танец дабка, а певцы исполняли любовные песни типа «Любовь моя, твоя красота ранила меня». Арабские любовные песни чередовались с андалусскими песнями сефардов на ладино. Дервиши, вводя себя в транс, танцевали свой священный танец зикр под бой барабанов-мазхаров и звон тарелок. В частных домах играли смешанные ансамбли из еврейских и арабских музыкантов, виртуозно владевших своими удами (лютнями), ребабами (местной разновидностью скрипки), зуммара (двойным кларнетом) и множеством местных ударных инструментов. Звуки этих инструментов отдавались эхом в шести хамамах — турецких банях, являвшихся средоточием иерусалимской жизни. Мужчины (посещавшие их с двух часов ночи до полудня) наслаждались массажем и приводили в порядок свои усы. Женщины красили волосы хной и пили кофе. Иерусалимских невест в хамам отводили поющие и игравшие на барабанах подруги; в бане невесте тщательно удаляли с помощью специальной смолы все волосы на теле. В бане же начиналась и сама брачная ночь: жених и его подруги забирали невесту из ее дома, и, если брак заключался между членами влиятельных кланов, новобрачные под балдахином, который держали слуги, шли, освещенные факелами и под бой барабана, до самой Храмовой горы.

Кланы были стержнем иерусалимского общества. Первым главой городского совета стал Даджани, а в 1867 году первым мэром города был назначен 25-летний Юсуф аль-Дийя аль-Халиди. С тех пор эта должность всегда сохранялась за представителями кланов: на посту мэра побывали шестеро Хусейни, четверо Алами, двое Халиди, трое Даджани. Юсуф Халиди, чья мать происходила из клана Хусейни, еще мальчиком сбежал на Мальту, чтобы поступить там в протестантскую школу. Позднее он служил у либерального великого визиря в Стамбуле. Халиди считал себя прежде всего «утси» — иерусалимлянином, затем «шами» — жителем Билад аль-Шама, Большой Сирии, а потом уж арабом и османским подданным. Прекрасно образованный, он был одной из ведущих фигур Нахды — арабского литературного Ренессанса, ознаменовавшегося открытием культурных клубов, газет и нескольких издательств. При этом первый иерусалимский мэр показал себя и военачальником: губернатор послал его с 40 конными воинами подавить беспорядки в городе Эль-Караке за Иорданом. Пожалуй, это единственный мэр за всю новейшую историю, которому случилось возглавить кавалерийскую экспедицию.

У каждого клана было свое знамя, и каждому отводилась особая роль на городских празднествах. Так, при схождении Благодатного огня 13 ведущих семейств арабов-христиан торжественно проносили по Иерусалиму свои знамена. Но самым популярным праздником был все же Наби Муса — день пророка Моисея. Тогда в город со всех концов Палестины стекались на конях и пешком тысячи людей, которых приветствовали муфтий, обычно из клана Хусейни, и османский градоначальник. Под барабаны и звон тарелок все плясали и пели на улицах. Суфийские дервиши вертелись, как безумные: «некоторые ели горящие угли, другие протыкали себе иглами щеки». Между иерусалимлянами и жителями Наблуса нередко случались потасовки. А чрезмерно возбужденные арабские головорезы всегда были готовы избить какого-нибудь еврея или христианина. Собравшиеся на Храмовой горе толпы людей приветствовала пушечная стрельба, а затем кавалькада Хусейни отправлялась, осененная зелеными знаменами, к мавзолею Бейбарса близ Иерихона. Даджани поднимали пурпурное знамя у гробницы Давида. У всех семейств были свои династические владения: у Хусейни — Храмовая гора, в руках Халиди находились все иерусалимские суды. Но все они соперничали за пост мэра, все продолжали бороться за верховенство и играть в опасные игры — отголоски столичной, стамбульской политики.

Православные славяне с Балкан, поддерживаемые Россией, жаждали независимости, в то время как Османская империя боролась за выживание. Приход к власти нового и более сильного султана Абдул-Хамида II ознаменовался избиением болгарских христиан. Под давлением России Абдул-Хамид принял конституцию и учредил парламентские выборы. В Иерусалиме клан Хусейни поддерживал старую автократию, а Халиди олицетворяли собой либеральную новизну. Представлять Иерусалим был избран мэр Халиди, направившийся в Стамбул. Однако конституцию султан ввел только для отвода глаз и исполнять ее совершенно не собирался. Вскоре Абдул-Хамид отменил ее и начал проводить политику нового османского национализма, опиравшуюся на идеологию панисламизма. Этот умный, но подверженный неврозам султан с блеющим голосом и предрасположенностью к обморокам утверждал свою власть, опираясь на тайную полицию, ответственную, помимо прочего, за убийство бывшего великого визиря и одной из его невольниц. Не отказываясь от османских традиций (в гареме Абдул-Хамида было 900 наложниц), он жил в постоянном страхе и каждый вечер приказывал обыскивать опочивальню — не прячется ли где-нибудь наемный убийца? Однако этот султан-параноик был также искуснейшим краснодеревщиком-любителем, зачитывался рассказами о Шерлоке Холмсе и лично ставил пьесы в собственном дворцовом театре.

«Закручивание гаек» в Стамбуле незамедлительно отозвалось в Иерусалиме: Юсуф Халиди был смещен с поста мэра; его преемником в этой должности стал Омар аль-Хусейни. Ослабление клана Халиди означало усиление семейства Хусейни. Между тем Россия решила полностью сокрушить османов. И британский премьер-министр Бенджамин Дизраэли посчитал нужным вмешаться, чтобы спасти их.

Иерусалимские татуировки: британские принцы и русские герцоги

Дизраэли только что выкупил у Франции Суэцкий канал, одолжив 4 млн. фунтов у Лионеля Ротшильда. «Кто будет поручителем?» — спросил тот. «Британское правительство», — ответил секретарь Дизраэли. «Вы получите деньги». В 1878 году на Берлинском конгрессе Дизраэли убедил европейские кабинеты обуздать Россию и навязать ей условия, которые позволили бы Британии оккупировать Кипр. Разыгранный им спектакль привел в восторг германского канцлера — князя Бисмарка. Указав на Дизраэли, он заметил: «Этот старый еврей — вот человек». Османам пришлось уступить большую часть своей европейской, населенной преимущественно христианами, территории, признать права евреев и других меньшинств. В 1882 году под контроль Британии перешел Египет, номинально остававшийся под властью албанской династии.

Юные наследники британского престола — 18-летний принц Альберт Виктор, известный как принц Эдди, будущий герцог Кларенс, и его 16-летний брат Георг, будущий Георг V[230], — во время своего кругосветного путешествия не преминули посетить Иерусалим. Они разбили лагерь на Масличной горе: «там же, где останавливался пап», — писал принц Георг, считавший, что это «настоящее столичное место». Одиннадцать роскошных палаток, для перевозки которых потребовалось 95 вьючных животных, обслуживали 60 слуг, вымуштрованных королем туризма Томасом Куком — баптистским священником, который в 1869 году занялся скромным бизнесом: коммерческой перевозкой активистов общества трезвости из Лестера в Лафборо. Теперь Кук и его сыновья — а один из последних сопровождал принцев в путешествии — были уже признанными лидерами туризма нового типа — группового. Они нанимали целые армии слуг, охранников и драгоманов (переводчиков-посредников) для защиты путешественников от бедуинов и клана Абу-Гош, который все еще хозяйничал на дороге из Яффо в Иерусалим и бандитов которого приходилось либо подкупать, либо брать в долю. Эти импресарио путешествий предлагали туристам проживание в роскошных шелковых, украшенных бирюзовыми арабесками палатках: со столовыми, приемными и даже с холодной и горячей водой. Они стремились не только поразить своих богатых клиентов, но и пробудить в их воображении восточные фантазии — сродни сказкам «Тысячи и одной ночи».

Контора Томаса Кука располагалась у Яффских ворот — в самом центре нового, гостеприимного к туристам Иерусалима, символом которого стали «Гранд Нью Отель», открытый на месте купальни Вирсавии, где, по преданию, царь Давид увидел купавшуюся жену Урии[231], и гостиница Иоахима Фаста сразу за воротами. А в 1892 году до Иерусалима наконец добралась железная дорога, благодаря которой город действительно стал «Меккой туристов».

В унисон с туризмом развивалась фотография. И пусть неожиданно, но вполне в духе времени зачинателем фотографического бума в Иерусалиме стал Ессаи Карапетян — армянский патриарх, «возможно, самый красивый епископ в мире», обучившийся фотографическому делу в Манчестере. Двое его протеже даже отказались от священного сана и основали фотостудии на Яффской дороге, где туристы могли приобрести снимки арабов в «библейских позах» или сфотографироваться в библейских костюмах. Типичная уличная сценка того времени: группа бородатых русских крестьян в овчинных тулупах застыла в изумлении, пялясь на некую «голубоглазую русоволосую англичанку», которая, одетая в «вышитый красный костюм», с медным ободом на голове и в «тугом корсете», стягивающем «прекрасно сформированный бюст», позирует на фоне Башни Давида. Русские паломники были наполовину восхищены, наполовину шокированы такими сценами.

Архитектурный облик растущего города был настолько эклектичен, что и сегодня в Иерусалиме сохраняются здания и целые предместья, которые выглядят так, будто это что угодно, но не Ближний Восток. В конце века появилось много христианских новостроек: 27 французских монастырей, 10 итальянских и восемь руских. После упразднения англо-прусской епархии англикане выстроили в Иерусалиме свой, очень английский собор Св. Георгия с кафедрой для англиканского епископа. Но еще в 1892 году османы также вели в городе строительство: по повелению Абдул-Хамида в Иерусалиме соорудили фонтаны и Новые ворота, обеспечившие прямой доступ в Христианский квартал. А в 1901 году, по случаю 25-летнего юбилея своего правления, Абдул-Хамид увенчал Яффские ворота 13-метровой башней с часами — точно такой, как если бы ее перенесли с какой-нибудь провинциальной железнодорожной станции Англии[232].

Между тем евреи и арабы, греки и немцы колонизировали Новый город за стенами Старого. В 1869 году семь еврейских семейств основали за Яффскими воротами квартал Нахалат Шива («квартал семи»). В 1874 году ультраортодоксальные иудеи заселили Меа-Шеарим. К 1880 году 17 тыс. евреев уже составляли большинство в городе, и новых еврейских предместий было уже девять. Арабские кланы строились в Шейх-Джаррахе — квартале сразу к северу от Дамасских ворот[233]. Сводчатые потолки в особняках арабских кланов отличались характерным декором, сочетавшим элементы турецкого и европейского стилей. Один из Хусейни построил себе «Восточный дом» в мавританском стиле, где целый зал был расписан цветами и геометрическими узорами. Другой представитель клана, Рабах Эфенди Хусейни, возвел особняк с «комнатой паши», покрытой высоким куполом, расписанным небесной лазурью и обрамленным позолоченными листьями аканта. «Восточный дом» в начале ХХ века служил гостиницей «Ориент Хауз», а в 1990-х годах стал резиденцией Фейсала Хусейни, министра по делам Иерусалима в администрации Ясира Арафата. А в особняке Рабаха Хусейни расположилось самое известное американское семейство Иерусалима.

Американские оверкомеры: «Держим теплым молоко для иисуса»

21 ноября 1873 года, когда американка Анна Спаффорд с четырьмя дочерьми плыла через Атлантику на корабле «Виль де Гавр», в них врезалось другое судно. Корабль затонул, погибли все четыре дочери Анны, но сама она выжила. Узнав о смерти дочерей, Анна хотела сперва броситься в воду вслед за ними. А затем послала своему мужу Горацио, преуспевающему чикагскому адвокату, телеграмму, скупые слова которой заставили его содрогнуться: «Спаслась одна. Как мне жить?» Спаффорды отказались от прежней привычной жизни и переехали в Иерусалим. Там им поначалу пришлось испытать еще одну трагедию: их сын умер от скарлатины, в живых из шести детей осталась единственная дочка Берта. Анна Спаффорд была убеждена, что Господь уберег ее от смерти для того, чтобы она могла исполнить некое предназначение. Они вышли из своей пресвитерианской общины и основали собственное мессианское движение, которое американская пресса стала называть общиной оверкомеров[234]. Спаффорды верили, что совершая добрые деяния в Иерусалиме и способствуя возвращению евреев в Израиль (и их подразумеваемому последующему обращению в христианство), они смогут приблизить неминуемое Второе пришествие.

В 1881 году оверкомеры — 13 взрослых и трое детей, ставшие ядром американской колонии, — поселились в большом доме в стенах Старого города близ Дамасских ворот. В 1896 году к ним присоединились фермеры Шведской евангелической церкви, и в одном доме стало тесновато. Оверкомеры арендовали особняк Рабаха Хусейни в районе Шейх-Джаррах, на Наблусской дороге. В 1888 году умер Горацио Спаффорд, но сектанты продолжали процветать, проповедуя Второе пришествие, занимаясь крещением евреев и мало-помалу превращая свою колонию в благотворительный миссионерский центр, включавший больницы, сиротские приюты, бесплатные столовые, магазин, собственное фотоателье и школу. Их успех вызвал раздражение американского генерального консула Селаха Меррилла — члена протестантской Конгрегационалистской церкви и известного антисемита[235] из Массачусетса, профессора и некомпетентного археолога. Двадцать лет Меррилл пытался избавиться от колонистов, обвиняя их в шарлатанстве, антиамериканизме, распутстве и даже похищении детей. И не раз грозил, что пошлет своих охранников, чтобы те «просто отхлестали их плетьми».

Американские репортеры утверждали, что колонисты каждый день готовят чай на Масличной горе, ожидая Второго пришествия. «Они всегда держат наготове теплое молоко и оседланных осликов на тот случай, если явится наш Господь, — объясняли читателям „Детройтские новости“, — а некоторые и вовсе уверены, что никогда не умрут». Колонисты сыграли особую роль и в археологических изысканиях: в 1882 году они подружились с британским героем, олицетворявшим собой имперскую приверженность Библии и мечу.

Генерал Чарльз Джордж Гордон, получивший прозвища Китайский Гордон (после подавления восстания тайпинов в Китае) и Хартумский Гордон (после героической гибели в Судане), между двумя этими событиями поселился в Эйн-Кереме — родной деревне Иоанна Крестителя. Он прилежно изучал Библию, постоянно наезжал в Иерусалим и часто любовался видами, что открывались с крыши первого дома колонии. Со временем он пришел к убеждению, что холм напротив Дамасских ворот, напоминавший формой череп, и был подлинной Голгофой. Эту идею он отстаивал так рьяно, что его так называемая «Садовая гробница» стала протестантской альтернативой Гробу Господню[236]. Оверкомеры терпимо относились ко многим психически неуравновешенным паломникам, которых Берта Спаффорд называла «простецами в саду Аллаха». «Иерусалим, — писала она в мемуарах, — привлекает все виды религиозных фанатиков и чудаков с психическими расстройствами разной степени». Было несколько американцев, считавших себя «Илией, Иоанном Крестителем или каким-либо иным пророком. По Иерусалиму шаталось несколько таких мессий». Один такой «Илия» пытался как-то убить Горацио Спаффорда, швырнув в него камнем. Некий техасец по имени Титус считал себя завоевателем мира, но его пришлось убрать из колонии после того, как он начал приставать к горничным с грязными намерениями. А одна богатая голландская престарелая графиня придумала проект усадебного комплекса для 144 тыс. спасенных душ, о которых говорит Апокалипсис (7:4).

Однако не все американцы в Иерусалиме были христианскими сионистами. Генеральный консул Меррилл ненавидел евреев не меньше, чем оверкомеров, называя сынов Израиля заносчивым, одержимым жаждой наживы «народом слабаков, из которых не могут получиться ни хорошие солдаты, ни колонисты, ни добрые граждане».

Постепенно радостные песнопения и благотворительные деяния Американской колонии завоевали ей друзей во всех прочих религиозных общинах. Это поселение стало первым пунктом прибытия для многих писателей с именем, паломников или влиятельных особ. Шведская писательница Сельма Лагерлёф, жившая у Спаффордов, прославила колонию своим романом «Иерусалим», удостоенным Нобелевской литературной премии. В 1902 году барон Платон Устинов (дед актера Питера Устинова), владевший отелем в Яффо, предложил своим гостям номера в колонии, положив начало ее превращению в гостиничный комплекс.

Усилиями европейцев и американцев город преображался. И все же доминирующие позиции в нем в конце XIX века удерживала Россия — империя православных крестьян и гонимых евреев. И теми, и другими владело непреодолимое желание оказаться в Иерусалиме. И те, и другие плыли сюда из Одессы на одних и тех же судах.

41. Русские

1880–1898 гг.

Великий князь Сергей и великая княгиня Елизавета

Ради паломничества к Сиону русские крестьяне, многие из них женщины, часто пешком проходили весь путь от своих деревень до Одессы. Они были одеты в «латаные-перелатаные зипуны или тулупы и бараньи шапки», женщины надевали на себя «по четыре-пять нижних юбок, а головы кутали в серые шали». Они везли с собой погребальные саваны и верили, что в Иерусалиме всем тяготам их суровой жизни наступит конец. «Для русского крестьянина, идущего в Иерусалим, собственная смерть, в определенном смысле, является предметом столь же неустанных дум и темой постоянной подготовки, что и забота различных протестантских миссионерских центров о жизни своих подопечных», — так описывал русских паломников Стивен Грэм, английский журналист, под видом паломника севший на русский корабль в Одессе. Маскировкой ему служили его безукоризненный русский, косматая борода и крестьянский тулуп.

Они плыли в «темных и грязных трюмах» утлых суденышек. Грэм вспоминал: «Как-то в шторм, когда сломались мачты, трюм, где крестьян швыряло друг на друга, как мертвецов, и они хватались друг за дружку, как одержимые, был хуже любого воображаемого ада». В Иерусалиме их встречал «детина-черногорец, их гид, в великолепной форме Русского палестинского общества — красно-кремовом плаще и галифе, — который повел их по иерусалимским улицам», заполоненным «нищими арабами-попрошайками, клянчащими медяки, почти голыми и такими безобразными, что словами не описать», до Русского подворья. Там паломники жили в просторных общих комнатах за «три пенса в день», ели в трапезных кашу, щи и запивали квасом. Русских было множество, и «арабские мальчишки бегали поблизости, крича по-русски: „Московит хорош!“»

Во время плавания среди паломников распространились слухи, что с ними плывет некий таинственный пассажир. Ступая на Святую землю, они восклицали: «Слава Тебе, Господи!», а потом продолжали шептаться между собой, что «в Иерусалим прибыл таинственный паломник». Некоторые даже заявляли, что видели у Золотых ворот или стены Ирода Самого Христа. «Они проводили целую ночь у Гроба Господня, — писал Грэм, — а получая Святой огонь, гасили его затем своими шапками, в которых собирались лечь в гроб». В то же время паломников неприятно поражал сам Иерусалим — «суетный, служащий для развлечения богатых туристов», а еще более — «большая, ветшающая, грязная, кишащая паразитами» церковь Гроба Господня. Обычно они старались убедить себя: «Мы обретаем Христа, глядя на Иерусалим духовным взором и проникаясь Евангелием».

Впрочем, их Святая Русь тоже постепенно менялась. Освобождение Александром II крепостных в 1861 году заставило общество ожидать либеральных реформ, не все из которых он смог осуществить. Анархисты и социалисты охотились на царя в его собственной столице. Во время одного из покушений император сам выхватил пистолет из рук убийцы. И в конце концов 1 марта 1881 года террористы достигли своей цели: император погиб, получив смертельное ранение от взрыва бомбы, брошенной ему под ноги экстремистами-народовольцами.

По стране распространились слухи, что к смерти царя причастны евреи (хотя в кругу террористов была только одна еврейка, а ни один из убийц евреем не был). По югу и западу России прокатились еврейские погромы, и русское слово pogrom стало хорошо известно на Западе. Новый император Александр III, бородатый гигант с консервативными взглядами, считал евреев «социальной болезнью», обвинял их в экономическом притеснении православных и обогащении за счет русского населения. «Временные правила о евреях» 1882 года сделали антисемитизм частью государственной политики, которая часто поддерживалась репрессиями тайной полиции.

Александр III верил, что Святая Русь будет спасена самодержавием и православием. Он назначил своего брата, великого князя Сергея Александровича, председателем Императорского православного палестинского общества, поручив ему «укрепить православие в Святой земле».

28 сентября 1888 года Сергей и его 24-летняя жена Елизавета, очаровательная внучка королевы Виктории, которую в семье звали Эллой, присутствовали на освящении храма Равноапостольной Марии Магдалины, построенного на склоне Масличной горы из белого известняка и ослепительно сверкавшего на солнце семью золотыми луковичными куполами. Иерусалим растрогал и взволновал обоих супругов: «Вы даже представить себе не можете, какое глубокое впечатление остается в душе, — писала Элла королеве Виктории, — когда входишь в Гроб Господень. Это такая неимоверная радость — быть здесь, и в мыслях своих я постоянно обращаюсь к Вам». Великий князь Сергей и сам император подробно обсуждали с архитектором все детали строительства, а Элла подарила храму икону Марии Магдалины.

На Святой земле Элла, урожденная принцесса Гессен-Дармштадтская и протестантка по вере, укрепилась в своем решении перейти в православие, приняв имя Елизавета (Феодоровна). Для нее было счастьем «увидеть все эти святые места, которые мы учимся любить с раннего детства». «Как будто сон — увидеть все эти места, где наш Господь пострадал за нас. И такое успокоение охватывает, когда здесь молишься».

Элла в самом деле нуждалась в утешении. 31-летний Сергей был, что называется, «военной косточкой» и домашним тираном, но за ним тянулся длинный шлейф слухов о гомосексуальных похождениях, что, конечно, противоречило его образу глубоко религиозного ревнителя православия и одного из оплотов самодержавия. «Упрямый, дерзкий, неприветливый, он бравировал своими недостатками, точно бросая всем вызов и давая таким образом врагам богатую пищу для клеветы и злословия», — свидетельствовал один из его двоюродных братьев. Благодаря браку с Елизаветой Сергей оказался в самом центре европейского королевского семейства: ее родная сестра Александра готовилась выйти замуж за будущего царя Николая II.

В Иерусалиме интересы Сергея — религия, империя и археология — воплотились в его новой церкви Александра Невского, возведенной в непосредственной близости от храма Гроба Господня. При подготовке участка под фундаменты рабочие обнаружили фрагменты стен храма времен Адриана и базилики императора Константина; эти археологические находки были включены в комплекс здания. На Русском дворе появилось Сергиевское подворье — роскошная гостиница с зубчатыми неоготическими башенками, предназначенная для русских аристократов[237]. Церковь и гостиница стали центром притяжения для тысяч русских паломников.

Судьба Сергея и Елизаветы сложилась трагично, однако деятельность его на родине, во многих случаях окрашенная официальным антисемитизмом, в определенном смысле привела к тому, что все больше и больше евреев покидали Россию; многие из них направились к святилищу Сиона.

Российские евреи в Иерусалиме

В 1891 году Александр III назначил Сергея генерал-губернатором Москвы. Великий князь тотчас выслал из Первопрестольной 20 тыс. евреев, наводнив город в первый день иудейской Пасхи казаками и жандармами. «Я уверена, что нас ждет за это осуждение в будущем, — писала Елизавета, — хотя Сергей считает, что делает это ради нашей безопасности. Я же испытываю от этого только стыд».

Шесть миллионов русских евреев никогда не забывали Иерусалим, обращаясь в молитве в сторону Святого города. Но теперь все новые погромы толкали их либо в революцию — многие из них приняли социалистические идеи, либо в эмиграцию. Это спровоцировало массовый исход — Первую алию (слово буквально означает «подъем», «восхождение» — в данном случае на святой Сион). С 1882 по 1914 год Россию покинули два миллиона евреев. Правда, 85 % из них направились не в Обетованную землю, а в «Золотую страну» — Америку. Но и в Палестину прибывали тысячи. К 1890 году, благодаря еврейской эмиграции из России, Иерусалим разительно изменился: из 40 тыс. его жителей 25 тыс. теперь были евреями! В 1882 году султан запретил въезд евреям из России, а в 1889 году издал фирман, запрещавший евреям-иммигрантам задерживаться в Палестине более трех месяцев. Впрочем, эти меры оказались не слишком действенными. Арабские кланы во главе с Юсуфом Халиди одолевали Стамбул петициями об ограничении еврейской иммиграции, но евреи продолжали прибывать.

С той поры, как авторы Библии сложили свое повествование об Иерусалиме, с тех времен, как биография крошечного палестинского городка постепенно становилась частью всеобщей истории, его судьба решалась вдали от него — в Вавилоне, Сузах, Риме, Мекке, Стамбуле, Лондоне и Санкт-Петербурге. Но в 1896 году один австрийский журналист опубликовал книгу, предвосхитившую судьбу Иерусалима в XX веке. Называлась она «Еврейское государство».

Часть девятая. Сионизм

О Иерусалим: тот самый человек, который присутствовал здесь во все эти времена, полный любви мечтатель из Назарета, не сделал ничего, кроме распаления ненависти.
Теодор Герцль. Дневники

Гневный лик Яхве нависает над горячими скалами, видевшими больше священных убийств, насилия и грабежей, чем любое иное место на Земле.
Артур Кёстлер

Если у страны может быть душа, то Иерусалим — душа Эрец-Исраэль.
Давид Бен-Гурион. Интервью

Никакие другие два города не значат для человечества больше, чем Афины и Иерусалим.
Уинстон Черчилль. Вторая мировая война, том 6. Триумф и трагедия

Нелегко быть иерусалимлянином. Тернистый путь омрачает его радости. Великие становятся ничтожными в Старом городе. Папы, патриархи, цари — все снимают свои венцы. Это город Царя Царей; и земные цари и владыки в нем не властвуют. Никому из людей не владеть Иерусалимом.
Джон Тлил. «Я — Иерусалим». Jerusalem Quarterly

И рожденные неевреями

Помимо собственной ноши

Должны нести и бремя ненависти народа Израиля

Потому что не дают ему с триумфом вернуться в Иерусалим.

Редьярд Киплинг. Бремя Иерусалима

42. Кайзер

1898–1905 гг.

Герцль

Литературный критик из Вены Теодор Герцль, по слухам, был «необыкновенно красив»: глаза у него были «миндалевидные, с густыми черными ресницами», а профиль — как у «ассирийского царя». Несчастливый в браке отец троих детей, этот ассимилированный еврей ходил во фраке и очень любил воротнички-стойки со скошенными углами. «Он не был похож на еврея» и практически не имел ничего общего с убогими кучерявыми иудеями из местечек-штетлов. По образованию юрист, Герцль не говорил ни на иврите, ни на идиш, ставил дома рождественскую елку и не позаботился об обрезании сына. Но русские погромы 1881 года потрясли его до глубины души. А когда в 1895 году бургомистром Вены был избран антисемит, демагог и подстрекатель Карл Люгер, Герцль записал: «Среди евреев царит одно настроение — отчаяние». Двумя годами позже он оказался в Париже в качестве репортера на процессе Дрейфуса: армейский офицер-еврей был заклеймен германским шпионом. Герцль испытал глубокий шок, слыша на улицах крики: Mort aux Juifs («Смерть евреям»). Зловещий рев народа — того самого, который столетием раньше впервые в Европе уравнял евреев в правах с остальными гражданами, — укрепил его убеждение в том, что ассимиляция не только не удалась, но, напротив, лишь усугубила национальную рознь. Герцль даже предсказал, что однажды антисемитизм будет и вовсе легализован — в Германии!

Он укрепился во мнении, что евреи не смогут чувствовать себя в безопасности без собственного государства. Сначала этот полупрагматик-полуутопист мечтал о германоязычной аристократической республике — этакой еврейской Венеции, управляемой Сенатом, с Ротшильдом в роли царственного дожа и собой в должности канцлера. Представления Герцля были чисто светскими: первосвященники должны были «носить впечатляющие облачения», армия — состоять из кирасиров в серебряных кирасах, а граждане его еврейской республики будут заняты в основном игрой в крикет и теннис в перестроенном и совершенно современном городе Иерусалиме. Ротшильды, скептически относившиеся к идее еврейского государства, отвергли его идею, однако ранние наброски Герцля вскоре приобрели более прагматичные черты: Палестина — «наша незабвенная историческая родина», — провозгласил он в сочинении «Еврейское государство» в феврале 1896 года «Маккавеи восстанут вновь… Наконец мы будем жить как свободные люди на своей земле и мирно умирать в своих собственных домах».

Идея сионизма была уже не нова, да и сам термин был на слуху по крайней мере с 1890 года. Но Герцль придал этой древней идее форму современной политической концепции и формальную организацию. Евреи не мыслили свое существование без связи с Иерусалимом со времен царя Давида, а особенно — со времен Вавилонского пленения. Иудеи молились, обратившись к Иерусалиму; каждый год на Песах они желали друг другу встретить будущий год в Иерусалиме и хранили память о разрушенном Храме, разбивая бокалы на своих свадьбах. Они совершали в Иерусалим паломничества, мечтали быть похороненными там и молились при первой возможности у стен Храма. Даже подвергаясь унижениям и гонениям, евреи продолжали жить в Иерусалиме и не входили в город лишь тогда, когда им это воспрещалось под страхом смерти.

Новый европейский национализм неизбежно усугубил расовую враждебность к этому вненациональному и космополитическому народу. Но тот же самый национализм, наряду со свободами, завоеванными Французской революцией, вдохновил и евреев. Император Наполеон и американский президент Джон Адамс, польские и итальянские националисты, протестанты-сионисты в Америке и Британии — все они верили в возвращение евреев в Иерусалим. Но пионерами сионистского движения стали несколько ортодоксальных раввинов, для которых возвращение было одним из условий исполнения их мессианских ожиданий. В 1836 году прусский раввин-ашкеназ Цви Хирш Калишер обратился к Ротшильдам и Монтефиоре, предложив им финансировать строительство еврейского государства, а позднее написал книгу «Стремление к Сиону». После дамасского «кровавого навета» Иехуда Хай Алкалай, раввин сефардов Сараево, предложил евреям, живущим в исламском мире, избирать себе вождей и выкупать землю в Палестине. В 1862 году Мозес Гесс, соратник Карла Маркса, предсказал, что национализм приведет к расовому антисемитизму. В своей работе «Рим и Иерусалим: исследование еврейского национализма» он предлагал создание еврейского социалистического общества в Палестине. Однако решающую роль сыграли погромы в России.

«Евреям необходимо стать нацией», — такой тезис выдвигал одесский врач Леон Пинскер в брошюре «Автоэмансипация. Призыв русского еврея к соплеменникам» в то же самое время, когда писал Герцль. Он призывал новое движение «Ховевей Цион» («Любящие Сион»), объединившее разрозненные сионистские кружки в России, создавать сельскохозяйственные поселения в Палестине. Многие из сионистов были светскими, неверующими евреями, однако, объяснял молодой религиозный сионист Хаим Вейцман, «наше еврейство и наш сионизм тождественны»[238]. В 1878 году палестинские евреи основали в прибрежной долине поселение Петах-Тиква («Врата Надежды»). Теперь уже и Ротшильды в лице французского барона Эдмона начали субсидировать сельскохозяйственные поселения для иммигрантов из России (например, Ришон-ле-Цион, «Первый в Сионе»). В общей сложности барон пожертвовал поистине царскую сумму — 6,6 млн. фунтов стерлингов. Как и Монтефиоре, он пытался выкупить Западную стену в Иерусалиме. В 1887 году муфтий Мустафа аль-Хусейни уже почти даже одобрил сделку, но в конечном итоге все сорвалось. Свою попытку предпринял и Ротшильд в 1897 году, но и на этот раз Хусейни, шейх аль-Харам остался глух к его убеждениям.

Еще в 1883 году, задолго до появления книги Герцля, с первой волной алии в Палестину прибыло 25 тыс. евреев, большинство из них из России. Но в Святую землю приезжали и евреи из других стран. В 1870-е годы хлынули евреи из Персии, а в 1880-е годы — из Йемена. Новопоселенцы старались жить обособленно, собственными общинами: евреи из Бухары, включая старинную династию ювелиров Мусаевых, основали свой Бухарский квартал с регулярной, прямоугольно-сетчатой планировкой и особняками в псевдоготическом либо неоренессансном, а иногда и в мавританском стиле — в напоминание об архитектуре среднеазиатских городов.

В августе 1897 года по инициативе Герцля в Базеле был созван Первый сионистский конгресс, по окончании которого он записал в дневнике: «L’tat c’est moi. В Базеле я заложил основы еврейского государства. Если бы я заявил об этом сегодня, ответом был бы громкий смех. Возможно, через пять лет и определенно через пятьдесят это наверняка признают все». Так и случилось: он ошибся лишь на год. Герцль стал новым типом политика и публициста, колесившим по железным дорогам Европы, чтобы ходатайствовать за евреев перед королями, отстаивать их интересы перед министрами и склонять к действиям баронов. Его неуемная энергия истощала его и без того слабое сердце, из-за чего он мог умереть в любую минуту.

Герцль верил в сионизм — но построенный не снизу, руками поселенцев, а пожалованный императорами и финансируемый плутократами. Ротшильды и Монтефиоре поначалу относились к движению пренебрежительно. Но первые сионистские конгрессы украшал своим присутствием Фрэнсис Монтефиоре, племянник Мозеса, «несколько никчемный английский джентльмен», носивший «белые перчатки в разгар летней швейцарской жары потому, что ему приходилось пожимать слишком много рук». Однако Герцлю нужна была поддержка по-настоящему влиятельного человека — для ходатайства перед султаном. Он с самого начала считал, что его еврейское государство будет немецкоговорящим, и потому обратился к образцу современного монарха — германскому кайзеру.

Вильгельм II как раз в те годы задумал совершить путешествие на Восток: встретиться с султаном, посетить Иерусалим и освятить там новую церковь, построенную вблизи Гроба Господня на участке земли, подаренном его отцу, кайзеру Фридриху. Но на самом деле за этими планами скрывалось большее: он гордился своими успехами в восточной дипломатии и видел себя протестантским пилигримом к святым местам. И самое главное: он намеревался предложить османам протекцию Германии, чтобы ослабить влияние Британии.

«Я пойду к германскому кайзеру, чтобы сказать ему: отпусти народ мой», — думал Герцль, твердо решив основать свое государство по образу и подобию «этой великой, сильной, нравственной, прекрасно управляемой, отлично организованной страны — Германии».

Вильгельм: «Паразиты моей империи»

Кайзер был совсем не похож на защитника евреев. Услышав, что некоторые евреи Австрии помышляют о переселении в Аргентину, он сказал: «Эх, если бы мы могли послать туда и наших!» А по поводу сионизма Герцля кайзер выразился еще откровеннее: «Я только за то, чтобы эти мойши уезжали в Палестину. Чем скорее они уберутся отсюда, тем лучше!» И хотя кайзер регулярно встречался с еврейскими промышленниками в Германии и даже сдружился с евреем-судовладельцем Альбертом Баллином, на деле он был антисемитом, часто поминавшим «ядовитую гидру еврейского капитализма». Вильгельм называл евреев «паразитами империи», которые пьют соки из Германии и «разъедают и переиначивают на свой лад» страну. Через много лет, уже низложенный, живя в изгнании в Нидерландах, он будет встречаться с нацистами и приветствует приход Гитлера к власти. Сейчас Герцль, однако, чувствовал: «Антисемиты становятся нашими самыми надежными друзьями».

Ему необходимо было проникнуть ко двору Вильгельма. Сначала ему удалось встретиться с влиятельным дядей кайзера — князем Фридрихом Баденским, проявлявшим сильный интерес к проекту поисков Ковчега Завета. Фридрих отписал племяннику, а тот, в свою очередь, попросил Филиппа, принца Эйленбургского, рассказать Вильгельму о планах сионистов. Принц Эйленбургский, лучший друг кайзера, посол в Вене и «серый кардинал» и мастер политической интриги, был «воодушевлен» идеями Герцля: сионизм виделся ему верным способом расширить германское могущество. Кайзер согласился, что «энергию, творческий потенциал и продуктивность племени Сима следовало бы направить на более достойные цели, чем высасывание христиан досуха». Вильгельм, как и большинство представителей правящего класса того времени, считал, что евреи обладают мистической властью над трудящимися всего мира:

«Господу даже лучше, чем нам, ведомо, что евреи убили Нашего Спасителя, и Он наказал их за это подобающим образом. И не следует забывать — учитывая огромную и чрезвычайно опасную силу, которую представляет собой интернациональный еврейский капитал, — что Германия получила бы огромное преимущество, если бы евреи чувствовали себя благодарными ей».

Герцля ждали добрые вести от кайзера: «Повсюду гидра антисемитизма поднимает голову, и испуганные евреи озираются вокруг в поисках защитника. Что ж, я походатайствую перед султаном». Герцль был в восторге: «Прекрасно, прекрасно».

11 октября 1898 года император Вильгельм и императрица сели в поезд со свитой, в составе которой были министр иностранных дел, 20 придворных, два врача и 80 горничных, слуг и охранников. Желая произвести впечатление на весь мир, кайзер лично разработал дизайн особого бело-серого мундира с белым плащом до пят, в стиле крестоносцев. 13 октября Герцль с четырьмя своими соратниками-сионистами выехал из Вены на «Восточном экспрессе». В багаже наряду с фраком и белой бабочкой он вез пробковый шлем и костюм «сафари».

В Стамбуле Вильгельм наконец принял лидера сионистов. Герцль показался кайзеру «идеалистом с аристократическим менталитетом, умным, очень воспитанными, с выразительными глазами». Вильгельм сказал, что поддерживал Герцля, поскольку «среди евреев слишком много ростовщиков. Если они отправятся на поселение в колонии, от них будет больше проку». Герцль выразил протест против этой клеветы. Кайзер спросил, о чем ему ходатайствовать перед султаном. «Об учреждении привилегированной компании под протекцией Германии», — был ответ. Кайзер пообещал Герцлю вторую аудиенцию в Иерусалиме.

Герцль был впечатлен. Гогенцоллерн, с «его большими синими глазами, красивым серьезным лицом, искренний, сердечный и смелый», воплощал собой имперскую мощь. Вильгельм, безусловно, был образованным, умным и энергичным, но при этом настолько нервным, нетерпеливым и непостоянным, что даже принц Эйленбургский подозревал, что он не совсем здоров психически. После отставки князя Бисмарка с поста канцлера Вильгельм стал контролировать всю германскую политику, но его чрезмерная импульсивность мешала ему действовать эффективно. Его личная дипломатия была крайне неудачной: его записки к министрам были столь оскорбительны, что им приходилось прятать их в сейфе. А его публичные речи, в которых он призывал свои войска стрелять в немецких рабочих или «истреблять врагов словно гуннов», сбивали с толку и вселяли тревогу. К 1898 году Вильгельм стяжал себе репутацию эксцентрика и поджигателя войн.

Как бы там ни было, кайзер предложил сионистский план Абдул-Хамиду. Султан безоговорочно отверг его, сказав затем своей дочери: «Евреи могут сэкономить свои миллионы. Когда наша империя будет разделена, они, вероятно, получат Палестину задаром. Но она будет разделена только через мой труп». Между тем Вильгельм, к этому времени уже ослепленный величием ислама, потерял к Герцлю всякий интерес.

29 октября 1898 года в три часа пополудни кайзер въехал в Иерусалим через пролом, специально сделанный для его экипажа в стене рядом с Яффскими воротами.

Кайзер и Герцль: последний крестоносец и первый сионист

Кайзер был облачен в белый костюм и длинную, в пол, накидку в виде мантии, расшитую золотыми нитями и ослепительно сверкавшую на солнце. Она крепилась к остроконечному шлему, украшенному отполированным до глянца золотым орлом. Вильгельма сопровождала кавалькада огромных прусских гусар в стальных шлемах, вздымавших стяги в стиле крестоносцев, и вооруженных пиками султанских уланов, в красных камзолх, синих шароварах и зеленых тюрбанах. Императрица в шелковом платье с орденской лентой и в соломенной шляпке следовала за супругом в карете с двумя фрейлинами.

Герцль наблюдал за спектаклем, который разыгрывал кайзер, из отеля, переполненного немецкими офицерами. Кайзер понимал, что Иерусалим — идеальная сцена для легитимизации его лишь недавно выкованной империи. Но ему не удалось впечатлить всех поголовно: вдовствующая российская императрица Мария Федоровна сочла его спектакль «безвкусным, совершенно нелепым, отталкивающим!» Кайзер первым из глав государств включил в свою свиту официального фотографа. Форма крестоносца и сонм фотографов демонстрировали, по словам принца Эйленбургского, его «две совершенно разные натуры — рыцарскую, напоминавшую о славных летах Средневековья, и подчернуто современную».

Толпы людей, как сообщали репортеры The New York Times, были «одеты в праздничные костюмы: горожане с белыми тюрбанами на голове — в яркие полосатые кители, жены турецких армейских офицеров — в цветастые шелковые платья до пят, зажиточные крестьяне — в красные кафтаны». На ногах бедуинов в куфиях, гарцевавших на прекрасных боевых скакунах, алели большие неуклюжие башмаки, а под их рубахами-галабиями, перепоясанными кожаными ремнями, скрывались целые арсеналы оружия. Их шейхи держали в руках копья с наконечниками, украшенными страусовыми перьями.

У еврейской триумфальной арки главный раввин сефардов, бородатый старец в белом кафтане и синем тюрбане, и другой раввин, ашкеназский, преподнесли Вильгельму в дар экземпляр Торы. Затем кайзера приветствовал мэр города Ясин аль-Халиди, облаченный в царственную пурпурную мантию и тюрбан с золотым обручем. Около Башни Давида Вильгельм вышел из кареты, и далее они с императрицей проследовали пешком. Толпу разогнали из страха перед покушениями анархистов (жертвой одного из них незадолго до этого стала императрица Австрии Елизавета Баварская). Когда патриархи во всем блеске своих инкрустированных драгоценными камнями регалий показывали кайзеру Гроб Господень, сердце его забилось «быстрее и чаще», ведь он шел по следам Иисуса.

Пока Герцль ожидал приглашения и осматривал город, кайзер поприсутствовал на освящении церкви Христа Искупителя с башней в романском стиле. В проектировании здания император принимал личное участие, «с особой тщательностью и любовью». При посещении Храмовой горы кайзер — еще один археолог-энтузиаст — попросил муфтия разрешить здесь раскопки, но тот вежливо отклонил просьбу высокого гостя.

2 ноября Герцлю наконец была назначена аудиенция. Пятеро сионистов настолько нервничали, что один из них предложил принять успокаивающие капли. Одетые сообразно случаю во фраки с белыми бабочками, с цилиндрами на головах, они прибыли в лагерь кайзера севернее Дамасских ворот. Это был роскошный стан Томаса Кука с 230 палатками, которые доставили на место на 120 повозках, запряженных 1300 лошадьми и управлявшимися сотней возничих и 600 кучерами; императорскую чету обслуживали 12 поваров и 60 официантов. Охранял лагерь османский полк. Это был, как свидетельствовал организатор путешествия Джон Мейсон Кук, «самый большой отряд, отправленный в Иерусалим со времен крестоносцев. Мы оставили всю страну без коней и повозок и почти без продуктов». Английский журнал «Панч» назвал Вильгельма «крестоносцем от Кука».

Герцль застал кайзера позирующим в «серой колониальной форме, шлеме, коричневых перчатках и со стеком в руке». Сионист приблизился, «остановился и поклонился. Вильгельм приветливо протянул ему руку, а затем заявил назидательным тоном: „Эта земля нуждается в воде и тени. Здесь всем найдется место. Идея вашего движения довольно здравая“». Когда Герцль пояснил ему, что провести воду — задача осуществимая, но дорогая, кайзер ответил: «Что ж, у вас денег много, больше, чем у всех нас». Герцль заговорил о современном Иерусалиме, но Вильгельм прервал встречу, «не сказав ни да, ни нет».

По иронии судьбы Иерусалим не понравился им обоим. «Мрачное, пустынное нагромождение камней, — писал Вильгельм, — испорченное большими, современными предместьями еврейских колоний. Здесь живет 60 тыс. евреев, жалких и грязных, раболепствующих и презренных, не делающих ничего, только пытающихся ободрать до нитки своих соседей — ну самые что ни на есть Шейлоки»[239]. Но в письме своему кузену, российскому императору Николаю II, Вильгельм признался, что стал еще больше презирать христианское «поклонение фетишам»: «Покидая Святой город, я испытал чувство глубокого стыда перед мусульманами». Герцль вторил ему: «Когда в грядущие дни я буду вспоминать о тебе, о Иерусалим, то не с восхищением. Затхлые остатки двух тысячелетий бесчеловечности, нетерпимости и грязи скопились на твоих вонючих улочках». Западная стена, считал Герцль, была захвачена «омерзительными, жалкими, толкущимися нищими». Он мечтал: «Если Иерусалим когда-нибудь станет нашим и если я все еще буду в состоянии что-нибудь сделать для него, я бы прежде всего его вычистил. Я выбросил бы все, что не священно, уничтожил бы все грязные крысиные норы». Герцль грезил о новом городе, отводя старому роль древней святыни.

«Я выстроил бы новехонький, полный воздуха, удобный для жизни город с хорошей канализацией… Старый Иерусалим пусть останется Лурдом, Меккой, Иерушалаимом. А новый чудесный красавец-город может вырасти рядом с ним». Позднее Герцль укрепился во мнении, что Святой город должен быть в общем владении: «Иерусалим не будет принадлежать никому конкретно, но всем и каждому. Его святые места будут достоянием всех верующих».

Кайзер отбыл в Дамаск, где объявил себя защитником ислама и почтил память о Саладине, подарив городу новую гробницу завоевателя. А Герцль увидел будущее в трех крепких, дородных и сильных евреях-привратниках в своем отеле: «Если мы сможем переселить сюда 300 тыс. таких же евреев, как они, весь Израиль будет нашим».

Впрочем, Иерусалим уже стал центром еврейства в Палестине: из 45 300 его жителей 28 тыс. были евреями. И такое изменение состава населения города уже пугало арабские власти. «Кто может оспаривать права евреев на Палестину? — признался постаревший Юсуф аль-Халиди своему другу Цадоку Кану, главному раввину Франции, в 1899 году. — Великий Боже, это действительно ваша страна». Но «грубая сила реальности» заключалась в том, что Палестина была также «неотъемлемой частью Османской империи и, что еще важнее, была населена не одними только израильтянами». В этих словах уже намечена идея палестинской нации — Халиди был иерусалимлянином, арабом, османским подданным и, по сути, гражданином мира, ощущавшим необходимость отвергнуть исключительные притязания евреев на Сион. Уже в то время Халиди предвидел конфликт, который возникнет с возвращением евреев в Землю обетованную, где уже живут арабы.

В апреле 1903 года с попустительства властей произошел страшный погром в Кишиневе, спровоцироваваший еще несколько более мелких антисемитских бесчинств в России[240]. В панике Герцль отправился в Россию, чтобы лично встретиться с министром внутренних дел Плеве. Одновременно, не достигнув никаких результатов в переговорах с кайзером и султаном, он начал искать временную территорию вне Святой земли для заселения ее евреями.

Герцль нуждался в новом покровителе: временную «родину» евреев он теперь хотел обустроить на Кипре либо где-нибудь в районе Эль-Ариша на Синае, то есть на территории Британского Египта. Обе эти земли привлекали его близостью к Палестине. В 1903 году Натан, первый лорд Ротшильд, наконец принявший идеи сионизма, представил Герцля Джозефу Чемберлену — британскому министру колоний. Тот сразу исключил Кипр, однако согласился рассмотреть вариант Эль-Ариша. Герцль нанял юриста для составления хартии для нового еврейского поселения. Этим юристом оказался 40-летний либерал Дэвид Ллойд Джордж, чьи решения впоследствии изменили судьбу Иерусалима так, как не менял ее ни один человек со времен Саладина. Но прошение Герцля было отвергнуто — к его великому разочарованию. Чемберлен и премьер-министр Артур Бальфур выступили со встречным предложением: под еврейскую «родину» они готовы были отвести Уганду (в то время это была часть Кении). Герцль за отсутствием выбора дал предварительное согласие.

Несмотря на неудавшиеся попытки заручиться поддержкой императоров и султанов, сионистские идеи Герцля вдохновили множество евреев России и, в частности, 11-летнего мальчика из состоятельной адвокатской семьи. Давиду Грину суждено было в будущем стать мессией, который приведет евреев назад в Израиль.

43. Иерусалимский лютнист

1905–1914 гг.

Давид Грин становится Давидом Бен-Гурионом

Отец Давида был местным лидером общины «Любящих Сион», одной из первых сионистских организаций, и знатоком Торы, так что мальчик выучил иврит уже в раннем детстве. Однако Давид, как и многие другие сионисты, был потрясен, прочитав о том, что Герцль принял предложение об Уганде. Свой так называемый «угандизм» Герцль попытался «продать» делегатам Шестого сионистского конгресса. Но это привело лишь к расколу в сионистском движении и выходу из него значительного числа сторонников возвращения на Сион. Один из соратников Герцля — английский драматург, выходец из Польши Израэл Зангвилл, автор афоризма об Америке как «огромном плавильном котле, в котором переплавляются и преобразуются все европейские национальности», — основал свою собственную Еврейскую Территориальную организацию, выдвинув лозунг «Земля без народа для народа без земли», подразумевавший возможность создания еврейского государства в любом месте, а не только на исторической земле Израиля.

Австрийский плутократ барон Морис Гирш финансировал еврейские колонии в Аргентине, а нью-йоркский банкир Джейкоб Шифф отстаивал Гальвестонский план — Сион для русских евреев в Техасе. Гораздо больше сторонников было у идеи создания еврейского государства в Эль-Арише, ведь он находился ближе к Палестине, а сионизм без Сиона многим казался все же немыслимым. Ни один из этих проектов[241] не нашел массовой поддержки. А Герцль, окончательно подорвавший здоровье в бесконечных прениях, вскоре умер в возрасте 44 лет. Но все-таки он сумел заложить основы сионизма как одного из путей решения еврейского вопроса.

Молодой Давид Грин оплакал смерть своего героя Герцля, хотя сам уже пришел к выводу, «что лучшим способом победить „угандизм“ является поселение еврейского народа на земле Израилевой». В 1905 году в России разразилась революция, которая едва не стоила трона Николаю II. В ней участвовало много евреев (самый известный из них — Лев Троцкий), однако они были не сионистами, а интернационалистами, презиравшими и расовые различия, и религию. Николай II почувствовал, что антисемитские «Протоколы сионских мудрецов» очень похожи на правду. Вот его пометки на полях книги: «Какая глубина мысли! Какая предусмотрительность! Какое точное выполнение своей программы! Наш 1905 год точно под дирижерством мудрецов». Вынужденный пойти на некоторые уступки и даровать некоторые свободы, он пытался укрепить слабевшее самодержавие, однако никак не мешал усилению Черной Сотни — организации националистов-реваншистов, подстрекавших чернь в том числе и на антисемитские погромы.

Эти погромы побудили Давида Грина, члена социалистической партии «Поалей Сион» («Рабочие Сиона»), взойти на борт одного из паломнических кораблей и отплыть из Одессы в Святую землю. Этот юноша из Плоньска был типичным представителем Второй алии — волны светских переселенцев, многие из которых придерживались идей социализма и считали Иерусалим гнездом средневековых суеверий. В 1909 году эти переселенцы основали на песчаных дюнах около древнего порта Яффо город Тель-Авив. А в 1911–м они создали на севере первую сельскохозяйственную коммуну нового типа — кибуц, основанный на принципах общности имущества и равенства в труде и потреблении.

Долгие месяцы по прибытии в Святую землю Грин не посещал Иерусалим. Вместо этого он трудился на полях Галилеи. И только в середине 1910 года, в возрасте 24 лет, он переехал в Иерусалим, чтобы стать журналистом одной из сионистских газет. Маленький, худой, кучерявый, всегда носивший простую русскую рубаху, чтобы подчеркнуть свою приверженность социалистическим идеям, он взял литературный псевдоним Бен-Гурион, заимствовав это имя у одного из помощников Шимона Бар-Кохбы. Старая рубаха и новое имя как нельзя лучше отражали две стороны формировавшегося сионистского вождя.

Бен-Гурион полагал (как и большинство сионистов в то время), что социалистическое еврейское государство можно создать без применения насилия, без доминирования над палестинскими арабами и без их вытеснения. Он был уверен, что еврейский и арабский рабочий класс смогут взаимодействовать. Ведь османские вилайеты Сидона и Дамаска, Иерусалимский санджак — как тогда называлась Палестина, — были нищими полупустынями, там жило всего 600 тыс. арабов. При этом тут было много свободных земель, пригодных для освоения. Сионисты надеялись, что арабы оценят экономические выгоды, которые сулила еврейская иммиграция, и начнут сотрудничать с переселенцами. Им было невдомек, что для большинства этих арабов никакие выгоды от еврейского переселения ничего не значат.

В Иерусалиме Бен-Гурион снял подвал без окон, но много времени проводил в арабских кафе Старого города, слушая новые арабские песни на граммофонах. Те же самые песни в тех же самых кафе и в то же самое время слушал и учился играть на своей лютне арабский юноша-христианин, коренной иерусалимлянин, знаток и ценитель красоты и наслаждений.

Играющий на уде: Вазиф Джавгарийе

Вазиф Джавгарийе начал учиться игре на арабской лютне, или уде, еще мальчиком. Очень скоро он стяжал себе славу лучшего лютниста в городе, жившем музыкой: эта слава открыла ему доступ во все дома — и бедные, и богатые. Родившийся в 1897 году, сын уважаемого члена городского совета, принадлежавшего к греческой православной церкви и приближенного к Семействам, Вазиф был от природы необыкновенно артистичным. Отданный в обучение к цирюльнику, он вскоре решился нарушить родительскую волю и стать музыкантом. Наблюдая за всем, что случалось в городе, и зная в нем всех без исключения — от иерусалимских вельмож и турецких пашей до египетских певцов, куривших гашиш музыкантов и самых разных еврейских девиц, Вазиф с семи лет начал вести дневник — один из шедевров иерусалимской литературы[242].

Когда Вазиф только приступил к написанию дневника, его отец все еще добирался на работу на белом осле. Но Вазиф уже видел первое транспортное средство без конной тяги: автомобиль «Форд», на котором ездил по Яффскому шоссе один из американских колонистов. Привычный к жизни без электричества, юный музыкант, однако, очень быстро полюбил кинематограф в Русском подворье («плата — один турецкий бишлик на входе»).

Синтез культур был Вазифу по душе. Христианин, ходивший в английскую школу при монастыре Св. Георгия, он изучал Коран и с удовольствием участвовал в пикниках на Храмовой горе. Считая евреев-сефардов «яхуд, авлад араб» («евреями, сынами арабов»), он надевал маскарадный костюм к еврейскому празднику Пурим и разделял с ними ежегодную праздничную трапезу у гробницы Симона Праведника, во время которой он, под аккомпанемент своего уда и тамбурина, пел андалузские песни. А в доме одного еврея-портного в квартале Монтефиоре он исполнял еврейскую версию хорошо известной арабской песни, аккомпанируя хору ашкеназов.

В 1908 году иерусалимляне отпраздновали победу революции младотурков, низвергнувшей тирана Абдул-Хамида и его тайную полицию. Младотурки — политическая партия «Единение и прогресс» — восстановили конституцию 1876 года и объявили парламентские выборы. Преисполненный воодушевления Альберт Антеби — местный предприниматель, которого друзья звали Еврейским пашой, а враги — Маленьким Иродом, бесплатно раздал веселившейся у Яффских ворот толпе сотни караваев хлеба. Детвора на улицах города разыгрывала сцены восстания младотурков.

Арабы поверили, что наконец-то освободятся от османского деспотизма. Первые арабские националисты не представляли себе четко, какое государство они хотят иметь: с центром в Аравии или в Большой Сирии. Но ливанский писатель Наджиб Азури уже подметил, что националистические устремления арабов и евреев кристаллизовались одновременно, и их столкновение стало неизбежным. Депутатами Стамбульского парламента от Иерусалима были избраны члены знатных семейств — Отман аль-Хусейни и племянник Юсуфа аль-Халиди Рухи — литературовед, просветитель и политический деятель. Став в Стамбуле заместителем спикера парламента, Рухи Халиди использовал свое положение, чтобы бороться против сионизма и покупки евреями земельных участков.

Богатевшие иерусалимские кланы процветали. Их сыновья обучались с Вазифом в английской школе при монастыре Св. Георгия, дочери — в школе Хусейни для девочек. Женщины теперь носили и привычные арабские одеяния, и европейские платья. Британские школы принесли в Иерусалим футбол: матч проводился каждую субботу после полудня на поле за воротами Ирода. Особенно увлекались новой игрой мальчики Хусейни, некоторые из них играли прямо в своих фесках. До Первой мировой войны Вазиф еще ходил в школу, но уже вел богемную двойную жизнь. Он играл на своем уде, слыл надежным посредником в сомнительных делах и устраивал застолья, а возможно, служил и сводником для кланов, которые теперь жили за стенами Старого города в своих новых особняках в районе Шейх-Джаррах. Время от времени знатные горожане арендовали odah, небольшие квартиры для игры в карты или для любовниц, и нередко отдавали запасные ключи от них Вазифу. Покровитель Вазифа, сын мэра Хусейн Эфенди аль-Хусейни, снимал на Яффском шоссе odah для своей самой услужливой содержанки по имени Персефона — эта предприимчивая обольстительница полугреческого-полуалбанского происхождения в свободное время занималась торговлей скотом и лекарственным тимьяновым маслом под собственным брендом. Персефона любила петь, и аккомпанировал ей на лютне наш Вазиф. Хусейни, став в 1909 году мэром Иерусалима, женился на ней.

Традиционно дамами сердца знатных иерусалимлян были еврейки, армянки или гречанки. Но теперь главным ресурсом иерусалимских гедонистов стали русские паломницы, тысячами приезжавшие в город. Вазиф записал в дневнике, что вместе с будущим мэром Раджибом аль-Нашашиби и Исмаилом аль-Хусейни он устраивал тайные пирушки «для русских дам». Именно в это время один необычный русский паломник, прибывший в Иерусалим в марте 1911 года, сетовал на поразительное разложение нравов и блуд своих соотечественниц в Святом городе. Этот сибаритствующий крестьянин был любимцем и надеждой российской императорской четы: их единственный сын страдал гемофилией, и необычный крестьянин-паломник, казалось, только один и мог вылечить царевича.

Распутин: остерегитесь, русские монахини

«Впечатление радости я не могу здесь описать, чернила бессильны… Да воскреснет Господь! Душа поет радостно», — писал Григорий Распутин, 44-летний сибирский крестьянин, сделавший карьеру царского «святого старца». Впервые он посетил Иерусалим в 1903 году, будучи еще никому не известным паломником. Он так и не забыл тяготы того морского путешествия из Одессы: «Надо обратить побольше внимания на паломников, — писал он позднее, — чтобы не возили их, как скот, в трюмах, иногда до семисот вместе». Но с той поры Распутин обрел вес и влияние. И на этот раз его паломничество оплатил Николай II, называвший Распутина «нашим другом», но не нашедший иного способа удалить его из Санкт-Петербурга, чтобы замять нараставшую критику в адрес царского дома из-за «старца», который устраивал попойки с проститутками, непристойно обнажался в публичных местах и прилюдно мочился в ресторанных залах. На этот раз Распутин жил в Иерусалиме в роскошной резиденции православного патриарха. Но при этом мнил себя рядовым ревностным паломником, описывая «невыразимую» радость Пасхи: «Ходят такие же люди, как тогда, носят плащи и странная на них одежда прежнего завета, как сейчас, так все и было. И вот слезы текут». А потом опять — секс и попойки, до которых Распутин был так охоч.

В 1911 году в Иерусалим на Пасху прибыло свыше 10 тыс. русских паломников — в большинстве своем неуправляемых крестьян. Они останавливались в постоянно расширяющихся общежитиях Русского подворья, а на богослужения ходили в церковь равноапостольной Марии Магдалины, построенную великим князем Сергеем, и в новую церковь Св. Александра Невского рядом с храмом Гроба Господня[243]. Эти паломники лишь усугубляли дурную репутацию русских: «Многие из них живут в Иерусалиме на такой манер, который не соответствует ни святости места, ни цели их паломничества, пав жертвой всякого рода соблазнов».

С ростом числа русских паломников, не удерживавшихся от пьянства и потасовок в Святом городе, контролировать их становилось все труднее, и Распутин рассказывает, как он ненавидит католиков и армян, не говоря уже о мусульманах. В 1893 году телохранитель одного богатого русского паломника застрелил католического ризничего и еще троих человек лишь за то, что католик в храме Гроба Господня попросил его уступить дорогу. «Вино продают „ракичку на паричку“ и пьют его, потому что дешево. Это более делают чернички афонские», — объяснял Распутин. Худшим злом был разврат: мы уже писали, что русские паломницы охотно участвовали в сомнительных увеселениях знатных иерусалимлян, а некоторые даже оставались в Иерусалиме в качестве постоянных любовниц. Распутин знал, о чем говорил, когда предостерегал: «Первый раз непонятная для тебя радость появляется, а во второй раз начнем хулить, и безверье в нас вкоренится. Кто не бывал, попросит тебя: съезди за послушание и расскажи ему с трепетом, как много там ошибок для молодых послушников и послушниц. Монахиням бывает очень трудно, лучше бы их не отпускали: громадный соблазн, очень враг [дьявол] завидует, и из них делаются многие приживалками и торговками святынями, бегают, говорят: „У нас батька святой“ — и записывают вас… Потому нельзя черничкам туда ездить, большая часть их помимо Иерусалима живет, а кто был там, тот знает».

Торговля удовольствиями шла бойко. Стивен Грэм, английский журналист, сопровождавший в Иерусалим русских крестьян-паломников примерно в то же время, когда там находился Распутин, описывал, как «в Страстную неделю арабки пробирались в гостиницы, несмотря на все установления, и продавали крестьянам бутылки с джином и коньяком. Иерусалим уже запрудили не только паломники и туристы, но и шарлатаны, балаганщики, лоточники, черногорские полицейские, конные турецкие жандармы, пилигримы на ослах, пилигримы на телегах», англичане и американцы. При этом «Святой город отдан в руки русских, армян, болгар и арабов-христиан».

Русские барышники развращали гостей. Типичным их представителем был некий Филипп: «высокий, широкоплечий, толстый крестьянин с большим, грязным, поросшим черной щетиной, небритым лицом, густыми усами, поникло свисавшими на толстые вялые губы», — «сводник для монахов, зазывала у торговцев святынями, контрабандист, безнравственный человек и торговец религиозными предметами». Некоторые священники проводили свои дни в Иерусалиме в «пьянстве и религиозной истерии», а кроме того, непрерывно обмывали тела умерших — в Иерусалиме умирало много русских. Вдобавок в этой гремучей среде социалистические пропагандисты агитировали русских крестьян, призывая их к революции.

Грэм стал свидетелем того, как в Вербное воскресенье, когда турецкие солдаты пытались сдержать толпу арабов-христиан, валивших из церкви Гроба, «истерически хохоча и пронзительно крича в религиозном неистовстве», на них внезапно набросились турки в красных фесках и арабы-мусульмане в тюрбанах. «С громким гиканьем, прокладывая себе дорогу ударами и тумаками, они пробились к человеку, несшему оливковую ветвь, вырвали ее у него, разодрали на куски и умчались. Какая-то девушка-американка щелкнула своим „Кодаком“. Христиане-арабы поклялись отомстить». Потом русские ожидали Второго пришествия «Победителя смерти» у Золотых ворот. Но кульминационным моментом было, как всегда, схождение Благодатного огня: когда пламя вспыхнуло, «охваченные восторгом люди начали прятать связки горящих свечей себе за пазуху и кричать в порыве исступленной радости. Они распевали так, будто находились под воздействием какого-то необыкновенного наркотика, постоянно восклицая: „Господи, помилуй! Христос воскресе!“ Но их стихийное перемещение сдерживалось плетьми и прикладами винтовок».

Впоследствии Грэм вспоминал, как в ту ночь его товарищи по паломничеству, «воодушевленные и дрожащие от лихорадочного возбуждения, как дети», наполняли свои сумы иерусалимской землей, водой из Иордана, пальмовыми листьями, погребальными пеленами, «и мы снова и снова лобызали друг друга!» «Что за объятия и лобызания были той ночью: чмоканье горячих губ, сплетение бород и усов! Начался день шумного празднества. Обилие выпитого вина, коньяка и арака, крепкой анисовой водки, ужаснуло бы многих англичан. А пляски пьяных показались бы довольно чуждыми и Иисусу!»

В тот год христианская Пасха совпала с иудейским Песахом и мусульманским праздником Наби Муса. И в то время как Распутин радел за нравственность своих православных сестер, которых рьяно развращал соблазнительными посулами Вазиф, некий английский аристократ спровоцировал бунты и беспорядки, ставшие темами газетных передовиц во всем мире.

Капитан Монти Паркер и Ковчег Завета

29-летний аристократ Монтегю «Монти» Паркер с пышными усами и остроконечной бородкой в стиле Эдуарда VII, с большими запросами и тощим кошельком, был беспринципным мошенником, искавшим легкого пути обогащения или, на худой конец, того, кто мог бы оплачивать его пристрастие к роскоши. В 1908 году этот воспитанник Итона и сын министра в кабинете Уильяма Гладстона, младший брат графа Морли, отставной офицер Гренадерского полка и ветеран Бурской войны познакомился с неким таинственным финским мистиком, который убедил Монти, что вместе они смогут отыскать в Иерусалиме самое драгоценное в истории мира сокровище.

Этого финна звали доктор Вальтер Ювелиус — учитель, поэт и спирит, любивший рядиться в библейские одежды и расшифровывать «библейские коды». Потратив годы на изучение Книги пророка Иезекииля и вдохновленный спиритическими сеансами с неким ясновидящим шведом, Ювелиус уверовал, что разгадал то, что он называл «шифром Иезекииля». Из него следовало, что в 586 году до н. э., когда Навуходоносор уже готов был разрушить Иерусалим, евреи спрятали Ковчег Завета в туннеле к югу от Храмовой горы. Но Ювелиусу был необходим напарник — предприимчивый человек действия, который мог бы помочь ему собрать средства, необходимые для поисков Ковчега. А кто лучше подходил на эту роль, как не слегка бестолковый, но энергичный английский аристократ с прекрасными связями в эдвардианском Лондоне?

Ювелиус показал свое тайное откровение Паркеру, который взволнованно прочитал следующие вдохновляющие строки:

«Теперь я убежден, что эмпирическим путем пришел к чрезвычайно оригинальному выводу: входом в храмовый архив является Акелдама, а сам храмовый архив лежит в неприкосновенности в потайном месте. И нет ничего проще, как достать архив Храма из его древнего тайника, в котором он находится уже 2,5 тыс. лет. Существование шифра доказывает, что храмовый архив остается нетронутым».

Монти Паркера убедила теория чудака-мистика, хотя едва ли она была более правдоподобна, чем сюжет «Кода да Винчи». Но в те годы, когда даже кайзер посещал спиритические сеансы и очень многие люди верили в закодированные тайные знания евреев, Ювелиусу не составляло труда вербовать сторонников. Один из его адептов писал финну: «Иудеи — народ весьма скрытный. Так что вполне вероятно, что они очень тщательно скрыли Ковчег».

По инициативе Паркера документ Ювелиуса был переведен с финского на английский и издан глянцевой брошюрой. После чего Паркер рассказал своим друзьям, таким же аристократам и армейским фиглярам с большими долгами и дурной репутацией, о представившейся ему удивительной возможности разбогатеть: этот тайник наверняка потянет миллионов на 200 долларов! Паркер оказался бойким агентом по продажам и вскоре привлек инвесторов больше, чем даже было нужно. Английские, русские и шведские аристократы забросали его деньгами. Не отставали от них и богатые американцы — такие, как Консуэло Вандербильд, в замужестве герцогиня Мальборо. Синдикату Паркера необходим был свободный доступ на Храмовую гору и в Город Давида, который, по его глубокому убеждению, можно было легко получить «посредством хорошего бакшиша». Весной 1909 года Паркер, Ювелиус и их охранник-посредник — шведский капитан Гоффенсталь — посетили святые места в Иерусалиме, а затем отплыли в Стамбул, где Монти сумел подкупить многих высокопоставленных чиновников младотурецкого режима, начиная от великого визиря, предложив им авансом 50 % стоимости сокровищ, и заключил контракт, заверенный подписями достопочтенного Джавид-бея, министра финансов, и почтенного Монтегю Паркера, Лондон.

Блистательная Порта посоветовала Паркеру нанять в качестве посредника некоего армянина по имени Макасадар и послала двух своих уполномоченных контролировать раскопки. В августе 1909 года капитан Гоффенсталь забрал «шифр» у Ювелиуса и отправился на встречу с Паркером и его друзьями в Иерусалим, где они сделали своей штаб-квартирой кайзеровский комплекс «Августа Виктория» на Масличной горе, а номера сняли в лучшем отеле города «Фаст». Монти с друзьями вели себя, как компания бесшабашных юнцов, устраивая «беспутные пирушки» и состязания в стрельбе по апельсинам. «Однажды утром мы услышали странный шум, — вспоминала американская колонистка Берта Спаффорд, — и, выглянув в окна, увидели почтенных археологов, изображавших из себя погонщиков ослов: они бежали рядом с ослами и издавали крики, какие обычно издают арабские мальчишки-погонщики, а те, в свою очередь, восседали верхом вместо англичан». Команда Паркера подкупила многих сильных мира сего в Иерусалиме, умаслила взяткой губернатора Азми-пашу, наняла целое войско рабочих, проводников, слуг и охранников и приступила к раскопкам на холме Офель. Этот холм был и остается отправной точкой археологов в поисках древнейшего Иерусалима: там в 1867 году начал раскопки Чарльз Уоррен. Позднее американские археологи Фредерик Блисс и Арчибальд Дики обнаружили там и другие туннели: это в конце концов и позволило предположить, что именно в том месте и находился Город Давида. Ювелиус спиритически руководил Паркером из Европы, а непосредственно в Святой земле его направлял еще один участник экспедиции — ирландский «чтец мыслей» Ли. И даже не найдя ничего, Паркер не терял веру в Ювелиуса.

Иерусалимские евреи, которых поддерживал барон Эдмон Ротшильд (сам финансировавший раскопки в поисках Ковчега Завета), считали, что Паркер оскверняет священную для евреев землю. Раздражены были и мусульмане, но получившие бакшиш турецкие чиновники держали их в узде. Чтобы успокоить подозрительность горожан, Паркер нанял надзирать за своими раскопками ученого-археолога отца Венсана из французской Библейской археологической школы, который и в самом деле нашел немало свидетельств того, что на этом месте существовало очень древнее поселение. Отец Венсан не особенно вникал в истинную цель раскопок.

Из-за начавшихся в конце 1909 года дождей раскопки были приостановлены. В 1910 году Паркер снова приплыл в Яффо на яхте Кларенса Уилсона «Водяная лилия» и возобновил раскопки. Арабские рабочие бастовали несколько раз. И когда суды пригрозили Паркеру поддержать арабов, Монти со своими партнерами решил, что удержать в благоговейном трепете местных жителей поможет традиционное британское военное шоу: зрелищная церемония выноса знамени. Было решено противостоять мэру (покровителю лютниста Вазифа) «при полном параде». Капитан Дафф в шлеме, кирасе и белых перчатках и крагах, какие носят английские гвардейцы, Монти Паркер в красном мундире и меховом кивере были, по свидетельству майора Фоли, «просто великолепны. Мы произвели сенсацию!»

Забастовщики притихли, и участники этого фарс-парада проследовали с триумфом по Старому городу. Впереди, вспоминал Фоли, «следовали турецкие уланы, за ними — мэр и комендант, несколько святых мужей, затем Дафф, Паркер, я, Уилсон, Макасадар, и замыкали шествие турецкие жандармы». Внезапно мула, на котором сидел Дафф, понесло; он устремился к базарным рядам, капитан пытался удержаться, но в конце концов мул влетел в одну из лавок и сбросил хозяина на кучу арахиса — к вящему веселью его дружков. «Старый еврей-хозяин лавки, — рассказывал потом Фоли, — решил, что наступил конец света, и запричитал на идише».

Спектакль — а вероятнее, «хороший бакшиш» — подействовал. Паркер педантично отсылал своему синдикату, получившему название FJMPW (по инициалам некоторых его членов), секретные донесения и аккуратные отчеты о взятках. В первый его визит на «бакшиш» было потрачено 1900 фунтов стерлингов; в первый год раскопок — 3400, а по их возобновлении в 1910 году Паркер извел на «выплаты иерусалимским чиновникам» 5667 фунтов. Мэр города Хусейн Хусейни получал от него 100 фунтов стерлингов ежемесячно. Такие щедрые взятки были, безусловно, настоящим благословлением для иерусалимской знати. Но Паркер сознавал, что члены младотурецкого правительства постоянно меняются, а Иерусалим — это чрезвычайно чувствительное место. «Действовать приходится с предельной осторожностью. Малейший промах может привести к серьезным осложнениям!» — сообщал он синдикату. И все же Паркер не понимал до конца, что играет с огнем. Весной 1911 года, в очередной раз возобновив раскопки, он заплатил даже больше обычного, но на этот раз зашел слишком далеко: Паркер решил посягнуть на Храмовую гору, подкупив шейха Халиля аль-Ансари, наследного смотрителя Харам аш-Шариф, и его брата.

Во время празднования Пасхи и мусульманского Наби Муса Паркер решился. Он и его люди, переодевшись в арабов, пробрались на Храмовую гору и у самого Купола вскрыли мощеное покрытие, чтобы докопаться до потайных проходов в горе. Но в ночь на 17 апреля мусульманский сторож, которому никак не удавалось заснуть в своем тесном и душном домике, решил переночевать под открытым небом на Храмовой горе. Там он с удивлением увидел англичан и бросился в город, вопя, что переодетые христиане подкапываются под Купол Скалы.

Муфтий объявил, что раскрыт грязный османо-британский заговор. Толпа мусульман, поддержанная прибывшими на празднества Наби Муса паломниками, ринулась защищать святыню. Спасая свои жизни, капитан Паркер с друзьями бежали в Яффо. Евреи и мусульмане, в первый и последний раз действовавшие заодно (и те, и другие одинаково разъяренные), попытались линчевать шейха Халиля и Макасадара, которых спасло только вмешательство османского гарнизона, взявшего их под стражу. Шейх, Макасадар и полицейские, охранявшие Паркера, — все были впоследствии посажены в бейрутскую тюрьму.

В Яффо Монти Паркер пытался подняться на борт яхты «Водяная лилия». Но местные полицейские уже были оповещены, что при нем может быть Ковчег Завета. Они обыскали Паркера и его багаж, однако Ковчега не нашли. Паркер понимал, что должен бежать от берегов Палестины как можно скорее. И он ловко сбил с толку османских жандармов, разыграв из себя истинного английского джентльмена: зажег на судне иллюминацию, объявив, что собирается «устроить на яхте прощальный прием для яффских сановников». Но когда те уже готовы были взойти на борт, Паркер поднял якоря.

Между тем толпы негодующих иерусалимлян не успокаивались. Подогреваемые слухами, что Паркер похитил венец царя Соломона, Ковчег Завета и меч Мухаммеда, они угрожали убить губернатора и расправиться со всеми англичанами в городе. Губернатор прятался, дрожа от страха за свою жизнь. Утром 19 апреля лондонская «Таймс» сообщила о массовых волнениях в Иерусалиме: «Магазины не работают, крестьяне бегут из города, слухи множатся». Христиане устрашились, что «магометане-паломники» явились на самом деле для того, чтобы «изничтожить всех христиан». А мусульмане оцепенели от ужаса, прослышав, что «8 тыс. русских паломников вооружаются, чтобы убить магометан». Но все были одинаково убеждены: «Соломоновы регалии» уплывают прочь на яхте капитана Паркера.

Европейцы заперли двери, ставни и ворота и даже не мыслили показываться на улице. «Возмущение иерусалимского народа было столь сильным, — вспоминала Берта Спаффорд, — что власти вынужденно выставили патрули на все улицы города». В последний день праздника Наби Муса на Храмовой горе собралось 10 тыс. человек. «Началась давка. Поднялась страшная паника. Паломники хлынули к воротам Горы с криками „Убивают!“, горожане вооружились кто чем мог и забаррикадировались в своих домах. Никакое иное происшествие за все наше долгое пребывание в Иерусалиме, — пишет Спаффорд, — не провоцировало такого накала страстей. После бегства Паркера резня христиан казалась неотвратимой». The New York Times оповещала мир: «Отъезд с сокровищами Соломона. Англичане отплывают на яхте. После раскопок под мечетью Омара ходят слухи, что найден царский венец. Турецкое правительство посылает в Иерусалим высших чиновников для расследования!»

Монти Паркер, так и не осознавший всю серьезность положения, той же осенью снова приплыл в Яффо. Однако ему посоветовали не сходить на берег. Паркер сообщил синдикату, что направляется в Бейрут посетить арестованных. Но отказываться от раскопок он все же не хотел. Монти задумал выждать, пока все утихнет, а затем добиться того, чтобы губернатор написал великому визирю и заверил его в безопасности всего предприятия. Но Иерусалим не желал больше видеть этого авантюриста, хотя тот не оставлял попыток вернуться вплоть до 1914 года[244].

Лондон и Стамбул обменялись нотами протеста. Иерусалимский губернатор лишился своего поста. Сообщников Паркера судили, но оправдали (поскольку ничего украдено не было), деньги спонсоров утекли, сокровища оказались химерой, а «фиаско Паркера» на целых 50 лет закрыло ворота для европейской археологии и экспансии.

44. Мировая война

1914–1916 гг.

Джемаль-Паша: тиран Иерусалима

Приключения Паркера высветили реалии младотурецкого правления в Иерусалиме: младотурки были не менее продажными и не более компетентными, чем их предшественники. Но при этом они сумели всколыхнуть надежды арабов на автономию. Для выражения этих новых настроений в Яффо была основана националистическая газета Filastin («Палестина»). Однако вскоре стало очевидно, что младотурки остаются тайной и беспощадной организацией, только прикрывающейся демократическими лозунгами. Фактически это было движение турецких националистов, решительно настроенных на то, чтобы не только подавлять надежды арабов, но даже не допускать изучения арабского языка.

Арабские националисты, в свою очередь, начали основывать тайные клубы с целью составления заговоров для достижения независимости, к которым примкнули даже Хусейниды и другие родовитые кланы. Между тем сионистские лидеры побуждали новоприбывших иммигрантов создавать «еврейские поселения, особенно в Иерусалиме, сердце страны» и купили участок земли на горе Скопус под будущий Еврейский университет. Это насторожило кланы, даже несмотря на то, что Хусейниды и прочие землевладельцы, в частности род Сурсок из Ливана, тихо, не привлекая лишнего внимания, продавали земли евреям.

Рухи аль-Халиди — говоривший по-французски просветитель, литературовед и историк, а теперь и депутат палаты представителей турецкого меджлиса (парламента) от Иерусалима — был османским либералом, но вовсе не арабским националистом. Однако он тщательно изучил сионистское движение и даже написал о нем книгу, придя к выводу, что сионизм несет арабам угрозу. В парламенте он пытался добиться законодательного запрета на покупку евреями земель Палестины[245]. Самый богатый потомок старых родов, изысканный плейбой Раджиб аль-Нашашиби также баллотировался в парламент, обещая: «Я не пожалею ни сил, ни энергии, чтобы отвратить от нас опасность, исходящую от сионизма». Редактор арабской газеты Filastin тоже предостерегал: «Если такое положение дел сохранится, сионисты добьются господства в нашей стране».

23 января 1913 года 31-летний младотурецкий офицер Исмаил Энвер, ветеран революции 1908 года, сделавший себе имя, сражаясь с итальянцами в Ливии, ворвался в Блистательную Порту (окруженный стенами офис верховного визиря и правительственных учреждений), застрелил военного министра и захватил власть. Вместе с двумя своими сподвижниками — Мехметом Талаатом и Ахметом Джемалем — Энвер образовал триумвират «трех пашей». После незначительной победы, одержанной им в быстротечной Второй Балканской войне (июль 1913 года), Энвер возомнил себя турецким Наполеоном, призванным возродить империю. В 1914 году он стал военным министром и даже женился на племяннице султана. «Три паши» верили, что остановить разложение многоязычной и многонациональной Османской империи можно лишь путем ее тюркизации. Их жесткая программа своим варварским расизмом и милитаризмом во многом предвосхитила фашизм и Холокост.

28 июня 1914 года сербские террористы убили австрийского наследника, эрцгерцога Франца Фердинанда, и великие державы быстро втянулись в Первую мировую войну. Энвер-паша тоже жаждал воевать и предпринял все усилия, чтобы сделать Германию союзницей Османской империи и заручиться ее военной и финансовой помощью, в которой он остро нуждался. Кайзер Вильгельм, не забывший своего путешествия на Восток, поддержал союз с османами. Энвер назначил себя заместителем главнокомандующего при султане-марионетке (формально считавшимся главнокомандующим) и вступил в войну, начав с бомбардировки русских черноморских портов со своих недавно полученных из Германии линкоров.

11 ноября султан Мехмет V Решад официально объявил войну Великобритании, Франции и России, а в иерусалимской аль-Аксе был провозглашен джихад. Вначале война воспринималась с некоторым энтузиазмом. Прибывшие в Иерусалим части командующего османскими войсками в Палестине баварского генерала барона Фридриха Кресса фон Крессенштайна были встречены местными евреями у воздвигнутой ими по этому случаю триумфальной арки. Немцы взяли на себя защиту евреев от британцев. Иерусалим стал поджидать приезда своего нового правителя.

18 ноября Вазиф Джавгарийе, которому шел 18-й год, наблюдал, как въезжает в Иерусалим военно-морской министр и один из «трех пашей» — Ахмет Джемаль, теперь диктатор Великой Сирии и верховный командующий Четвертой османской армии. Своей ставкой Джемаль сделал комплекс «Августа Виктория» на Масличной горе. А 20 декабря к Дамасским воротам подъехала роскошная карета из Мекки, над которой развевалось зеленое знамя ислама. В ней сидел пожилой шейх, чье появление в городе вызвало неописуемое волнение. «Войска со знаменем во главе промаршировали по всему Старому городу, жители обрызгивали солдат конвоя розовой водой. За конвоем потянулись все мусульмане города, восклицавшие „Аллах акбар“. Это был самый красивый парад из всех, что я когда-либо видел», — записал Вазиф Джавгарийе. У Купола Джемаль провозгласил джихад. «Ликование охватило все население», — свидетельствовал Кресс фон Крессенштейн. Но перед христианским Рождеством престарелый мекканский шейх неожиданно умер; дурное предзнаменование для джихада.

44-летний Джемаль — приземистый, бородатый, всегда под охраной целого эскадрона гвардейцев на верблюдах — сочетал в себе грубую, параноидальную жестокость с неожиданным обаянием, умом и склонностью к гротескной буффонаде. Бонвиван, питавший «слабость к богатству и роскоши», как, впрочем, и к красивым еврейкам, он прекрасно сознавал и собственное величие, и нелепость своего положения. Терроризируя Иерусалим, Джемаль между делом играл в свой любимый покер, скакал на коне по Иудейским холмам, пил шампанское и раскуривал сигары вместе с испанским консулом и своим другом графом Антонио де Байобаром. Байобар, изысканный аристократ лет тридцати, описывал пашу, как sale type, но bon garcon — «грязный тип», но «славный малый». Берта Спаффорд находила Джемаля «страшным человеком, из тех, кого следует опасаться», но также и «натурой двойственной», способной очаровывать и проявлять доброту. Однажды, когда никто не видел, Джемаль подарил усеянную алмазами медаль маленькой девочке: вернувшись домой, ее родители застали дочку с новой «игрушкой». Один из немецких офицеров, Франц фон Папен, формулировал кратко и четко: «Необыкновенно умный восточный деспот».

Джемаль управлял Сирией почти как независимый от Стамбула правитель. «Человек безграничного влияния», он демонстрировал свою власть и силу, с усмешкой вопрошая: «Что такое законы? Я их устанавливаю, и я их отменяю!» «Три паши» совершенно справедливо сомневались в лояльности арабов. Переживавшие культурное возрождение, одержимые националистическими устремлениями, арабы ненавидели новый турецкий шовинизм. Они составляли 40 % населения Османской империи, и многие из османских полков были сформированы целиком из арабов. Делом Джемаля стало удержание в повиновении арабских провинций и подавление любых арабских — но также и сионистских — брожений: сначала с помощью своего зловещего обаяния, а потом и прямых запугиваний.

Вскоре по прибытии в Святой город Джемаль вызвал к себе арабских лидеров, которых подозревали в националистических настроениях. Он долго и подчеркнуто намеренно делал вид, что не замечает их; арабы все сильнее бледнели. Наконец он спросил: «Вы сознаете тяжесть своих преступлений?» Но даже не дал им ответить: «Молчать! Вы знаете, какое за это бывает наказание? Казнь! Смертная казнь!» Арабы дрожали от страха. Выждав немного, Джемаль тихо добавил: «Но я ограничусь вашей высылкой в Анатолию». Когда запуганные арабы ушли, Джемаль со смехом повернулся к адъютанту: «А что делать? Так мы решаем здесь дела». Когда паше потребовались новые дороги, он предупредил инженера: «Если дороги не будут построены вовремя, я тебя казню на том самом месте, где будет положен последний камень!» И не без гордости Джемаль частенько вздыхал: «Везде есть люди, стонущие из-за меня».

Устроив смотр войск, которыми командовали преимущественно немецкие офицеры, Джемаль, готовясь к наступательной операции против британского Египта, обнаружил, что Сирия оплетена сетью интриг, а Иерусалим превратился в гнездо шпионов. Политика паши была незатейлива: «Для палестинцев — депортация, для Сирии — террор, для Хиджаза — армия». В Иерусалиме его тактика была и того проще: «Построить по стойке смирно патриархов, принцев и шейхов, вешать знать и депутатов». Его тайная полиция выслеживала изменников, а паша высылал любого заподозренного в националистической агитации. Джемаль силой отобрал у христиан некоторые их святыни, в частности церковь Св. Анны, и начал высылать из города христианских иерархов, готовясь к наступлению на Египет.

Отправляясь на фронт, паша парадом прошел со своими 20 тыс. воинов через весь Иерусалим. «Встретимся на другом берегу Суэцкого канала или на Небесах!» — хвастливо заявил он. Но граф Байобар заметил, как один османский солдат толкает перед собой украденную где-то тачку со своим личным запасом воды. О внушающей страх военной машине и речи не было! С другой стороны, сам Джемаль останавливался на ночлег в «роскошных шатрах, где были вешалки для шляп и даже переносные туалеты». 1 февраля 1915 года паша, довольный бодрым настроением своих солдат, распевавших песню «Красный флаг реет над Каиром», повел в наступление 12 тыс. человек. Египтяне отбили атаку. Джемаль заявил, что это была всего лишь разведка боем, но летнее наступление снова не удалось. Военное поражение, блокада со стороны стран Антанты и усилившиеся репрессии Джемаля обернулись в Иерусалиме отчаянными тяготами для одних и необузданным гедонизмом для других. А вскоре дело дошло и до публичных казней.

Террор и смерть: кровавый мясник

Не прошло и месяца после прибытия Джемаля, как Вазиф Джавгарийе увидел араба в белой галабии, повешенного на дереве у Яффских ворот. 30 марта 1915 года паша казнил у Дамасских ворот двух арабских солдат, якобы «английских шпионов», а затем — муфтия Газы и его сына, за повешением которых у Яффских ворот наблюдала почтительно безмолвствовавшая толпа. Казни через повешение у Дамасских и Яффских ворот устраивались теперь регулярно после пятничной молитвы, чтобы их видело как можно больше людей. Вскоре зрелище покачивавшихся на ветру трупов на этих воротах стало привычным — по приказу Джемаля повешенных не снимали по несколько дней. Как-то раз Вазиф был потрясен неловкостью палачей, граничившей с садизмом:

«Процесс повешения не был проведен достаточно грамотно, в особенности в медицинском плане. Жертва все еще оставалась живой и страшно страдала, а мы смотрели, но не могли ничего ни сказать, ни сделать. Офицер приказал солдату взобраться на виселицу и повиснуть на ногах жертвы, но под этим весом у несчастного только выпучились глаза. Такова была жестокость Джемаль-паши. Мое сердце разрывается всякий раз, как вспомню о той сцене».

В августе 1915 года после раскрытия очередных арабских заговоров «я решил, — писал Джемаль, — предпринять беспощадные акции против изменников». Он повесил в пригороде Бейрута 15 известных арабов (включая члена клана Нашашиби из Иерусалима). А в мае 1916–го паша казнил в Дамаске и Бейруте еще 20 человек, заслужив прозвище Кровавый мясник. Джемаль даже над своим приятелем, испанцем Байобаром подшучивал, не раз повторив, что вполне мог бы повесить и его.

Паша подозревал в измене и сионистов, хотя Бен-Гурион, щеголявший в феске, вербовал еврейских солдат в османскую армию. Да и сам Джемаль не отказывался полностью от попыток «сотрудничества»: в декабре 1915 года он устроил две встречи представителей клана Хусейни с сионистскими лидерами, включая Бен-Гуриона, для выработки стратегии взаимной работы. Правда, тут же после этого Джемаль депортировал 500 только что прибывших евреев-иммигрантов, арестовал сионистских вождей и запретил сионистскую символику. Депортации вызвали протест в немецкой и австрийской прессе. Тогда Джемаль созвал сионистов, чтобы предостеречь их от попыток саботажа: «Вы можете выбирать. Я могу депортировать вас, как депортировал армян. Вы также можете остаться, но любого, кто хоть пальцем пошевелит, я велю казнить. И если вам самим по душе второе, то думаю, что венской и берлинской прессе следовало бы помалкивать!» Потом Мясник добавил: «Я не верю в вашу лояльность. Не имей вы тайных планов, разве вы приехали бы жить в этой запустелой земле, среди арабов, которые вас ненавидят? Мы полагаем, что сионисты вполне заслуживают виселицы, но я устал вешать. Вместо этого мы рассеем вас по землям турок»[246].

Бен-Гурион был выслан, и теперь ему оставалось надеяться лишь на Антанту. Арабов призывали в армию. А из евреев и христиан формировали рабочие батальоны для строительства дорог, и многие из них умерли от недоедания, переутомления или жары. А затем наступил черед болезней, насекомых и голода. «Стаи саранчи были густые, как тучи», — вспоминал Вазиф, высмеивая попытки Джемаля бороться с бедствием: паша приказал всем жителям старше 12 лет собрать и сдать по 3 кг личинок саранчи. Это нелепое распоряжение привело лишь к еще более абсурдной торговле личинками насекомых.

Вазиф с грустью наблюдал, как «голод распространялся по стране», а с ним — «тиф и малярия, унесшие много жизней». К 1918 году численность евреев в Иерусалиме сократилась из-за эпидемий, голода и депортаций до 20 тыс. человек. Но никогда голос Вазифа, его лютня и умение организовать славную вечеринку не ценились так высоко, как в то горестное время.

Война и секс: Вазиф Джавгарийе

Джемаль, его чиновники и представители кланов лихорадочно наслаждались радостями жизни, пока все прочие иерусалимляне боролись за выживание в тяжелейших условиях военного времени. Нищета достигла таких пределов, что проститутки на улицах Старого города, многие из которых к тому же остались из-за войны вдовами, предлагали свои услуги всего за два пиастра. В мае 1915 года лишились работы несколько учителей, застигнутых с проститутками в часы школьных занятий. От безысходности женщины даже продавали своих детей. «Старики и старухи», особенно нищие евреи-хасиды из квартала Меа-Шеарим, «пухли от голода. Их лица и тела сплошь покрывали слизь, грязь, коросты и язвы».

Для Вазифа же каждая ночь оборачивалась приключением: «Я приходил домой только затем, чтобы переодеться, и каждую ночь спал в другой постели. Меня совершенно истощили попойки и гулянки. Поутру я завтракаю со знатными семействами Иерусалима, а затем участвую в оргии с головорезами и бандитами в переулках Старого города». В одну из таких ночей Вазиф в составе эскорта из четырех лимузинов, в которых сидели губернатор, его еврейская пассия из Салоник, несколько османских беев и наследники кланов, включая мэра Хусейна Хусейни, укатил на «интернациональный пикник» в католическом монастыре близ Вифлеема: «Это был чудесный день для каждого в столь тяжелое время, когда голод и война заставляют людей страдать. Никто не важничал, все держались просто, пили вино, а дамы были в ту ночь такие красивые, и все они пели как единый хор; так что времени на еду даже не было».

Еврейка, покорившая сердце губернатора, «так обожала арабскую музыку», что Вазиф даже согласился обучить ее игре на лютне. Похоже, он наслаждаляся этой головокружительной чередой оргий, в которых принимали участие «самые красивые еврейки», а иногда и русские девушки, застигнутые войной в Иерусалиме. Однажды квартирмейстер Четвертой армии Раушан-паша «сильно напился, а затем красивые еврейки довели его до безумия».

Вазифу не нужно было работать, поскольку его знатные покровители — сначала Хусейн Хусейни, а позднее Раджиб Нашашиби — всегда находили ему синекуры в городской администрации. Хусейни был главой благотворительного общества Красного Полумесяца. А благотворительность частенько являлась бессовестным прикрытием для мотовства и тщеславия: на благотворительных вечерах «самых привлекательных дам Иерусалима» просили наряжаться в османскую военную форму, которая соблазнительно облегала фигуру и к тому же была украшена красными полумесяцами. Такое зрелище производило неотразимое впечатление на Джемаля. Его собственной дамой сердца была Лея Тененбаум, которую Вазиф считал «одной из самых красивых женщин во всей Палестине». А Сима аль-Магрибийя, еще одна еврейка, владела сердцем гарнизонного командира. Губернатор же находил утешение в объятиях англичанки мисс Кобб.

Иногда и лютнисту Вазифу перепадал лакомый кусок с барского стола. Однажды его с друзьями пригласили на вечеринку в еврейском доме. Там в большом зале они увидели «группу османских офицеров, обхаживавших дам», среди которых была и известная мисс Рэчел. Неожиданно пьяные турки завязали драку и принялись палить из револьверов сначала в люстры, а затем друг в друга. Музыканты в страхе разбежались. Любимую лютню Вазифа разбили вдребезги, но очаровательная мисс Рэчел затолкала его в чулан и показала потайную дверь, через которую он попал в соседний дом. «Она спасла мне жизнь, — вспоминал Вазиф, с явным удовольствием добавляя: — И я провел с ней ночь».

27 апреля 1915 года, в годовщину воцарения султана Мехмета, Джемаль пригласил османских и германских командующих, а также иерусалимскую знать на званый обед в своей ставке — в экспроприированном французском монастыре у Новых ворот. Османских офицеров сопровождали 50 проституток, хотя представители городской знати пожаловали на прием со своими чопорными женами.

Страницы: