Стихийное бедствие Мельникова Ирина
— Через час стемнеет, и мы с вами пройдем к президентскому дворцу подземными коммуникациями. Мне необходимо проникнуть в бункер 3-12… — Он жестко посмотрел на Максима. — Ты не успел сдать схему охранной сигнализации и ловушек Рахимову. Ты сделаешь это для меня.
— С какой стати? — все-таки не выдержал Максим. — С Рахимова я хотя бы слупил в обмен на схему бэтээр или что-нибудь похлеще, чтобы добраться до границы. А с тебя какая польза?
— После того как вы поможете мне добраться до бункера, мы уйдем вместе, — процедил сквозь зубы Садыков. — Обещаю: бабу и писателя мы прихватим с собой. Зря, что ли, мы с ним водку ведрами жрали?
Он подмигнул Ташковскому, и тот передернулся от отвращения. Но Садыков, к счастью, этого не заметил или сделал вид, что не заметил. По крайней мере, он смотрел теперь на Костина.
— Вы, говорят, большой мастак проникать сквозь стены. Тарантул? — Кличку Костина он произнес с особым смаком и даже причмокнул языком от удовольствия, заметив промелькнувшую на его лице тень. — Вы слишком дешево меня оценили, господа-товарищи! Моя контрразведка работает гораздо четче и оперативнее, чем об этом подозревают в Москве. Я доподлинно знаю, зачем вы, Костин, прибыли в Баджустан. Махинации с оружием для вас — тьфу, семечки, так сказать. Вам поручено хлопнуть медного короля Токанова. Он слишком заматерел и обнаглел… Баджустан давно стал его вотчиной, где он вершит свои дела по своему усмотрению. Ваш президент вознамерился прижать его к ногтю. Вы выполняете личное поручение президента, Костин! Но в первую очередь вам поручили убрать меня, потому что именно я выполнял приказы Токанова, создавал в стране революционную ситуацию, чтобы блохи вроде Арипова и Рахимова перекусали друг друга. Но прежде с вас потребовали выжать из меня компру на Токанова.
Возможно, мы и договоримся об этом полюбовно.
После того, как поможете мне провернуть одно дельце. Я ведь тоже не лыком шит и точно знаю — когда Токанов перестанет нуждаться во мне, меня тут же прихлопнут. Правда, чуть позже сроков, в которые должен уложиться господин Тарантул. К тому времени ваши олигархи успеют договориться с президентом, а к власти в Баджустане придет вполне лояльный к России и к Токанову человек.
И более сговорчивый…
Костин и Максим быстро переглянулись. Не прошло и часа, как они обсуждали эту проблему, перед тем как направиться на встречу с Рахимовым. Садыков заметил их переглядку и вскинул автомат.
— Впредь без моего разрешения не перемигиваться и не переговариваться! Пристрелю!
— Не шутите с огнем, Садыков, — махнул рукой Костин, — пустые угрозы вам чести не делают. Пока мы не провернем это дельце, вы нас будете пестовать и беречь как зеницу ока. А вот когда мы станем вам не нужны, тогда вы свою угрозу выполните.
В этом я ни на йоту не сомневаюсь. — Он посмотрел на Максима:
— Что хранится в бункере 3-12, Максим?
— Думаю, туда перевезли золотой и валютный запасы Баджустана. Это наиболее сложный и труднодоступный сектор подземной части крепости. Когда я монтировал систему, то кое о чем догадывался…
Там мощные стены, решетки, стальные двери… С нашими силами там делать нечего.
— А кто сказал, что мы пойдем туда втроем? — съехидничал Садыков. — Подземелье будет брать моя гвардия, а вы пойдете впереди и будете отключать ваши электронные штучки, Богуш.
— И как ты себе это представляешь? — усмехнулся Максим. — Любое отключение тут же отразится на пульте. Сирена завоет так, что на другом конце Баджустана слышно будет. Я свое дело знаю, Садыков.
— Я догадался, — скривился тот и вдруг схватил Ксению за руку и притянул к себе. — Я знаю, что Тебя сделает сговорчивее. Сейчас я приглашу сюда пару своих батыров, и они на наших глазах трахнут твою сучку. Если и это не поможет, перережем ей и писателю горло. Представляю, с каким видом ты будешь наблюдать, как кровь из этой чудной шейки будет стекать в тазик, который ты собственноручно будешь держать в руках. А после мы расправимся с тобой, но так, что ты пожалеешь о том, что родился на свет. Я ведь помню, Богуш, что ты сделал с моими людьми. У меня прекрасная память на тех, кто посмел испортить мне настроение…
— Ты, тварь! Как ты смеешь? — взвился вдруг Ташковский и бросился на Садыкова. — Не смей трогать женщину!
Он замахнулся на гэбиста забинтованной култышкой, но Костин успел ухватить его за талию и с усилием, но оттащил на прежнее место.
— Успокойтесь, Артур, — сказал он, слегка задыхаясь, — эта мразь никого до поры до времени не тронет. — Он повернул голову и строго посмотрел на Максима:
— Неужто все так безнадежно?
— Почему же? — пожал тот плечами. — Но где гарантия, что господин Садыков не расправится с нами, как только я освобожу ему дорогу к сейфам? — Он окинул Садыкова скептическим взглядом:
— Наверняка на твоих счетах за границей в сотни раз больше денег, чем в казне Баджустана. Зачем тебе эти жалкие крохи?
— Не читай мне мораль, Богуш! — прошипел Садыков. — Слезы о бедных сиротах и вдовах я лить не собираюсь. — Он посмотрел на часы. — К слову, нам на все про все остается не больше суток.
К утру на месте Баджустана останется одно большое озеро…
— Что ты имеешь в виду? — быстро спросил Костин.
— То и имею! — ощерил в улыбке золотые зубы Садыков. — Последний приказ Арипова я выполнил — заложил десять фугасов в основание перемычки, которая удерживает воды озера Темирхоль.
Мои люди ждут команды по спутниковой связи.
Если перемычку взорвут, от Баджустана через пару-тройку часов ничего не останется. Волна пройдет по долине вплоть до Пянджа. Хотя нет, я ошибся.
Здесь, — он кивнул на окна, — не останется даже озера. Жидкая грязь глубиной этак метров пятьдесят — шестьдесят быстро превратится в камень…
— Ты — чудовище! — вскрикнула Ксения и попыталась вырваться из цепких пальцев Садыкова. — Ты же родился здесь! Это твой народ…
— Мой народ и моя земля там, где я смогу жить спокойно и безбедно. — Садыков оттолкнул ее и вытер ладони грязным носовым платком. — Вам, шурави, нечего терять, поэтому вас терзает совесть.
Меня же терзает лишь страх не успеть забрать то, что никому после не пригодится. Ну какой, скажите, прок в утонувших долларах?
— Да, никакого, — кивнул Максим, — но какой нам прок помогать тебе, если и так и этак погибать?
— Я отпущу вас, если поможете мне благополучно добраться до бункера. Отдам свой бэтээр и пару автоматов. А выбираться дальше — ваша проблема.
— Что ж, спасибо и на этом! Но еще одно условие. — Максим уперся костяшками пальцев в столешницу и исподлобья посмотрел на Садыкова, да так, что Ксении показалось: ее возлюбленный вот-вот вцепится в горло этому жирному мерзавцу. — Ты отдашь приказ, что взрыв перемычки отменяется.
— Увы, — Садыков развел руками, — как бы вы ни желали этого, приказ не отменить. Разве что самим двинуть туда. Антенна спутниковой связи уничтожена ракетой во время обстрела города. Сигнал просто-напросто не дойдет.
— Тогда прежде мы отправимся к твоим минерам, чтобы предотвратить взрыв, и сообщим о нем Рахимову. Он оказался милосерднее тебя и Арипова, Аликпер, — укоризненно произнес Костин, — и приказал своим командирам заняться эвакуацией мирного населения.
— Я уже сказал: меня подобными вещами не пронять, — засмеялся Садыков, — одно могу вам пообещать: чем быстрее выполните мой приказ, тем больше у вас останется времени, чтобы добраться до минеров.
Обещаю, я лично напишу записку командиру, чтобы сняли фугасы. Он мой почерк знает…
Садыков что-то выкрикнул, двери в комнату распахнулись, и на пороге возникли два местных молодчика в грязных зеленых тюрбанах и маскхалатах.
Грудь их перекрещивали ленты с патронами для крупнокалиберных пулеметов, на плечах висели автоматы, а на поясе — подсумки с запасными магазинами и гранаты. Вид у молодчиков был крайне свирепый, но и Костин и Максим знали, что за прорвой оружия скрываются зачастую никчемные и трусливые вояки.
Настоящему бойцу порой достаточно одного ножа, а уж имея автомат… Максим шлепнул себя, словно отогнал муху, по правому предплечью. Костин понял, кого из «батыров» Садыкова Богуш берет на себя в возможной схватке, но вслух сказал:
— Ладно, Аллах сегодня на твоей стороне, Садыков! Но он все видит и не простит, если ты погубишь свой народ.
Садыков скривился, но не ответил, а лишь скомандовал:
— Пошли! Молча! Чтобы не привлекать внимания! Если кто начнет допытываться, объяснения даю только я…
На улице ощутимо стемнело, но жара и духота не спадали. Черный бронированный джип завернул на узкую улочку, стремительно промчался между высоких, на удивление не потревоженных землетрясением и ракетным обстрелом дувалов и притормозил на берегу небольшого пруда, обсаженного хорошо знакомыми и такими родными на вид плакучими ивами. Среди деревьев висели фонарики, под навесом с тростниковой крышей стояли вполне европейские столики, а невдалеке чадил сизым дымом мангал.
Это было нечто среднее между уличным кафе и азиатской чайханой. И, судя по всему, уютное, удаленное от центра нехитрое заведение было любимым у жителей окрестных кварталов местечком. Максим определил это по густой сети тропинок, сбежавшихся к деревянному помосту, на котором стояли столики, а чуть в стороне находилось покрытое ковром возвышение. Здесь в прежние времена, видимо, располагались любители попить чаю согласно местным обычаям и традициям.
Сейчас, кроме чайханщика и паренька-шашлычника, здесь никого не было, хотя войны в этом оазисе спокойствия и тишины почти не ощущалось.
Конечно, если бы этому не мешала охрана Садыкова и он сам в своем затрапезном камуфляже. Изобилие оружия, которым все трое были обвешаны с головы до ног, напоминало, что война не ушла, а лишь притаилась за совсем ненадежным бастионом — старыми саманными дувалами и пыльной тростниковой крышей.
Садыков устроился за отдельным столиком, два его головореза расселись за соседним. А Костина, Максима, Ксению и писателя поместили за третьим, расположенным как бы на вершине треугольника из столиков, занятых их живописной компанией. Переговариваться пленники не могли и чувствовали себя крайне неуютно под прицелом враждебных глаз.
Они уже знали, что придется дожидаться появления какого-то Чингиса. Судя по всему, его отправили на разведку, что подтверждало их подозрения: Садыков задумал операцию не спонтанно, а готовился к ней долго и тщательно. И вероятно, в душе считал, что Аллах милостив к нему, если послал в руки столь щедрый подарок в лице Богуша и Костина…
Им подали большое блюдо плова — одно на всех — и пиалы с холодным зеленым чаем. Садыкову чайханщик принес несколько шампуров с нанизанными на них ароматными кусками мяса и бутылку водки. Телохранители же довольствовалась одним чаем: Садыков знал толк в сражениях и не позволял своим бойцам нажираться перед будущей схваткой.
С пловом пленники расправились быстро, с чаем еще быстрее. Хотя не слишком наелись, понимали: вряд ли стоило надеяться на добавку. Да и гнусная рожа Садыкова к подобным просьбам не располагала. Тогда от нечего делать пленники занялись кто чем: Костин и Максим созерцанием происходящих вокруг событий, Ксения и Ташковский — воспоминаниями.
Ксения исподтишка бросала взгляд на Максима и тут же опускала глаза, чтобы никто, и он в том числе, не посмел упрекнуть ее в подглядывании.
Последние несколько часов, которые они провели в плену у Садыкова, Максим вел себя подчеркнуто холодно и отстраненно. Взгляд его был хмурым и угрюмым. Но Ксения чувствовала себя спокойнее и увереннее. Хуже, если он опять примется блистать остроумием и воспользуется врожденным обаянием.
Тогда ей будет труднее сохранить самообладание и не выдать, насколько близок и желанен он стал для нее. Но это случится в будущем. А Ксения верила, что будущее от них никуда не денется. Счастье, которое, несмотря на ужас последних дней, она испытала впервые в жизни, не могло просто так покинуть ее, а судьба — в очередной раз и так дешево обмануть.
Она хорошо понимала, что Максим попросту изображает равнодушие. Не хочет давать лишний повод Садыкову сыграть на самых чувствительных струнах его и ее души. Любовь была их слабостью, уязвимым местом, чего могли не опасаться ни Костин, ни Ташковский. Каждый из них был сам за себя. Но Максима и Ксению свела вместе та бесшабашная ночь, и воспоминания о ней были единственным светлым пятном в череде кошмарных неприятностей, которые их преследовали последние несколько дней.
Но надо было считаться и с тем, что сейчас они не принадлежали самим себе, и любая неосторожность могла привести к потере головы, причем в самом прямом смысле этого слова.
Но даже днем, в пыли и в грязи, среди ужаса, вызванного подземными толчками и ракетными ударами, были минуты, когда она мечтала, чтобы Максим вновь обнял ее, прижал к себе и она смогла бы забыть обо всем на свете. Его прикосновения, забота, нежность и вдруг совершенно неожиданная вспышка желания в темных глазах… Она чувствовала кожей, что бесконечно дорога ему, и совсем не удивлялась, потому что испытывала то же самое… Все было совершенно необъяснимо, но Ксения впервые в жизни не думала о том, что произойдет дальше. Она полностью доверяла Максиму и Костину и не сомневалась, что они найдут выход. Ведь она давно уже догадалась, кто был тем «негодяем», который вовремя для нее расправился с головорезами Аликпера. Но до поры до времени молчала, предвкушая, как откроет Максиму, что он уже не единожды, сам того не подозревая, спас ей жизнь и, пусть это звучит старомодно, женскую честь…
Она вновь искоса глянула на Максима. И он в этот момент поднял глаза. Его губы едва заметно дрогнули, а сердце Ксении забилось прямо-таки в запредельном темпе. Она определенно сошла с ума, если хочет его сейчас не меньше, чем в первые минуты их свидания. И кажется, готова бросить не только карьеру, но и будущее, и даже жизнь к его ногам, отдать все без оглядки за одно мгновение близости с ним…
Максим поймал ее быстрый взгляд. Он многое сказал ему, хотя и был некстати, потому что отвлек от наблюдения за черным мотоциклом, уже дважды проехавшим мимо чайханы. Он разглядел двоих парней в черных шлемах и очках. При развороте тот, что сидел за рулем, тормозил ногой в солдатском ботинке. И это почему-то насторожило Максима. Но только не Садыкова и охрану. Гэбист все чаще поглядывал на часы и то и дело принимался выбивать пальцами дробь на столешнице. Но стоило Ксении остановить свой взгляд на Максиме, он вмиг забыл и о Садыкове, и о том, что ему вряд ли удастся выбраться живым из подвалов президентского дворца…
Теперь он знал, что в баре «Мургаба» она тоже была уставшей и расстроенной. И по той ночи едва ли можно судить о ее обычном поведении. К тому же она много выпила и слишком расслабилась, чтобы отбиться от его приставаний. Видимо, в тот момент ей нужен был кто-то, способный защитить, утешить, приласкать, перед кем она могла бы приоткрыть свою душу, не боясь осуждения или насмешек. Ей нужны были те простые вещи, в которых нуждается любая женщина. Только Ксения обычно о них не вспоминала, более того, даже думать об этом себе не позволяла.
А сам-то он разве не переборщил, разве не переиграл слегка той ночью, не поверив, что она неспроста послана ему накануне тяжелых испытаний?
И то, что они встретились вновь, еще раз подтвердило простую истину: все, что с нами происходит, зависит только от нас самих, от силы наших желаний. Он слишком хотел увидеть эту женщину, чтобы высказать все, что думает о ее гнусном поведении. Но судьба распорядилась по-своему и не позволила ему наброситься на нее с обвинениями.
Наоборот, события повернулись так, что все его поступки, поведение, настроение и желания зависят теперь от одного взгляда этих удивительно синих глаз. И он не против такой зависимости. Впервые Максим понял, что значит пойти в огонь и воду ради спасения по-настоящему близкого тебе человека. И он не воспринимал эти слова как дешевый пафос, как рисовку мужчины перед красивой женщиной. Это стало его жизнью, которой без Ксении он уже не мыслил.
Конечно, и сейчас она выглядела крайне усталой, но не расстроенной, не отчаявшейся. Она вела себя мужественно и решительно все это время и ни за что не хотела показать свою слабость, даже когда вполне могла положиться на него. Она не задавала лишних вопросов, и надо было видеть, как яростно блеснули ее глаза, когда Садыков принялся угрожать. Будь ее воля, она бы растерзала подлеца.
Именно такие женщины нравились Максиму, но в жизни почему-то не попадались. И только теперь он понял, что всегда мечтал о подобной женщине, искал ее, а когда встретил, поначалу просто-напросто испугался: редко кому такие красавицы и умницы по зубам. А потом решил: пусть все идет своим чередом. Зачем-то ведь они встретились и провели ту слишком короткую ночь вместе? И если им суждено расстаться, то эта встреча не пройдет бесследно.
И еще он подумал, что стоит жить для того, чтобы испытать подобные мгновения счастья.
Он вновь украдкой посмотрел в ее сторону. Ксения, склонившись к Ташковскому, о чем-то шепталась с писателем. Костин что-то неразборчиво пробормотал и довольно сильно пнул под столом Максима. Тот с недоумением уставился на него.
— Третий раз, — произнес одними губами Костин и скосил глаза в сторону.
Но Максим и сам уже заметил все тот же черный мотоцикл, который по неясной пока причине кружил возле чайханы, а стража Садыкова старательно делала вид, что ничего не видит и не слышит. И это тоже было удивительно, потому что прежде без внимания не оставалась ни одна муха, пролетевшая в десятке метров от жирной физиономии Аликпера Садыкова, ни одна блошка, проскочившая мимо его толстой задницы… Максим проводил взглядом мотоцикл. Что-то ему не понравилось на этот раз. И прежде чем Максим вскочил на ноги, он понял, что именно ему не понравилось. Мотоциклист больше не тормозил, он разгонял мотоцикл, чтобы на большой скорости промчаться мимо чайханы…
Глава 20
— Ложись! — закричал Максим не своим голосом. Он коршуном бросился на Ксению и в мгновение ока затолкал ее под стол. Как оказалось, вовремя. Раздался один взрыв, другой… Она увидела, как упал на колени Ташковский. Думала даже, что его ранили, но он просто тоже заполз в укрытие.
Застрекотали автоматные очереди. Ксения сжалась в комок и впервые в жизни пожалела, что природа наградила ее длинными ногами. Все же она сумела подтянуть их к груди. Ташковский больно придавил ей руку, от него сильно несло потом.
Ксения, задыхаясь от страха, успела подумать: зачем Максим выскочил из-под стола? Ему что, больше всех надо в этом мире? Ее зубы лязгнули, но не от холода. Женщину затрясло как в лихорадке, и она ничего не могла поделать, чтобы унять эту дрожь.
Там, над столом, что-то яростно кричали и стреляли. Она слышала, как совсем близко свистят пули и визжат осколки. Один из них вонзился в помост, где стояли столики, и дерево вокруг него вмиг почернело. Затем Ксения увидела чью-то руку, всю в крови. Пальцы скребли по доскам настила, затем рука дернулась, а пальцы так и остались скрюченными.
Ташковский стоял на коленях к ней спиной. Согнувшись в три погибели, он придерживал стол, обхватив две ножки перевязанными руками. Все-таки он был сильным мужчиной, иначе стол давно бы перевернули вверх тормашками… Ксения ухватилась за две другие ножки и в меру своих сил попыталась их удержать. Она понимала, что столешница — весьма условное укрытие, и им просто посчастливилось, что никто из стреляющих не опустил ствол автомата чуть ниже…
Неожиданно все стихло, если не считать громких стонов. Кого-то, видимо, ранили. Ксения не смела пошевелиться, но даже если бы захотела это сделать, то не сразу сумела бы разогнуть затекшие ноги. И лишь когда Максим заглянул под столешницу и подал ей руку, она с трудом выползла наружу и едва сдержала крик от увиденного.
Угрюмый Ташковский стоял рядом и тоже созерцал побоище, один вид которого у всякого нормального человека вызвал бы приступ тошноты. Но они уже не ощущали себя нормальными людьми.
За последние сутки насмотрелись и на обезображенные трупы, и на лужи крови и, как губка, впитали в себя страшные запахи бойни, сгоревшего пороха и людских экскрементов. Только кровь здесь была слишком свежей, а людей еще десять минут назад они видели живыми и здоровыми… Мертвый чайханщик лежал возле мангала с развороченной головой, «батыры» Садыкова валялись друг на друге буквой "х", оба мотоциклиста уткнулись лицом в пыль у самого помоста. И лишь колеса мотоцикла продолжали вращаться да тонкими струйками текло вино из пробитого пулями огромного глиняного кувшина. Из-за него выглядывала испуганная физиономия мальчишки-шашлычника. В отличие от хозяина он вовремя успел сигануть в укрытие…
Ксения перевела дух и оглянулась на Максима.
Оказывается, все это время она не отпускала его руку. Он попытался стереть кровь со щеки, увидев, с каким испугом любимая женщина смотрит на него. Но только еще больше размазал ее по лицу и засмеялся, махнув беспечно рукой:
— Пустяки! — И объяснил, весело поблескивая глазами:
— Слегка задело! До свадьбы зарастет!
Он лихо подмигнул ошеломленному писателю, и Ксения поняла, что Максим еще не отошел от схватки. Она хотела спросить, как получилось, что они остались живы, а те, кто по идее должен был их убить, превратились в трупы. И тут увидела Костина. Он стоял на коленях перед лежащим навзничь Садыковым. Его спина загораживала обзор, и она не могла понять, что Юрий Иванович делает такое с их бывшим врагом. Садыков был жив, но по тому, как он стонал, глухо, с надрывом, она поняла, что он ранен, и, видимо, тяжело.
Ксения сделала шаг к Костину и открыла было рот, чтобы предложить помощь, но Максим опередил ее:
— Не надо! — Он мягко придержал Ксению за плечо. — Жить ему осталось пару минут, не больше. Но он в сознании, и Юрий пытается кое-что узнать…
Она недовольно оглянулась на него и в следующее мгновение увидела, как поднимается рука с пистолетом у, казалось бы, бездыханного трупа мотоциклиста, лежащего чуть дальше от помоста. И дуло этого пистолета было направлено на Максима.
— Нет! — что было сил закричала Ксения и попыталась закрыть любимого своим телом, но в следующее мгновение оказалась почему-то на земле, лицом вниз. Прямо над ее головой прогремело несколько выстрелов и послышалась громкая ругань.
Уши ей заложило от стрельбы. Она не могла разобрать, кто ругается, и не знала, кто в кого стреляет.
Максим в мотоциклиста? Мотоциклист в Максима?
Или оба одновременно? Горячие гильзы отлетали и больно ударяли ее по спине. Кто-то изо всех сил давил ей коленом на спину. Она надеялась, что Максим. А ругался все-таки Ташковский. Она слегка подняла голову и увидела его распластанное тело рядом с собой, а его рот извергал такие непотребные матерные слова, что уши ее загорелись огнем.
И это сейчас, когда ее жизнь висела на волоске! Но ведь и Ташковский в своей прежней жизни вряд ли часто использовал подобный словесный арсенал!
Наконец Максим соизволил снять колено с ее спины и помог подняться. Ташковский пыхтел рядом и разглядывал дырку на рубахе. Пуля каким-то чудом не задела его.
— Черт бы тебя побрал! — Максим едва сдерживал ярость. — Тебя ведь могли убить! Что за пионерские порывы? — Он как следует тряхнул Ксению за плечи и прокричал, выплеснув на нее весь свой страх:
— Дура! Где твои мозги? Зачем лезешь под пули?
Задыхаясь от ярости, пережитого ужаса и возмущения, Ксения вырвалась из его рук и что было сил влепила ему пощечину — смачную, хорошую пощечину. Потом она закричала так, как никогда в жизни не позволяла себе, — словно остервеневшая, обезумевшая вконец базарная торговка:
— А тебя что, не могли убить, идиот несчастный?
Зачем ты подставляешь свою дурную башку? Их две у тебя, что ли? Или три? Тебе жить надоело? Как ты смеешь… Как можешь… — Она почувствовала, что силы покидают ее. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ксения хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Слова рвались из стиснутого спазмами горла, но звуки не могли пробиться наружу. Ее трясло то ли от злости, то ли от только что пережитого стресса. Багровый отпечаток ее ладони проступил на щеке Максима. Она смотрела на него и видела, что его губы страдальчески скривились. И поняла вдруг, что плачет. По щекам бежали слезы, она вытирала их ладонью, не замечая, что размазывает по лицу грязь и копоть.
Максим продолжал молча и растерянно смотреть на нее. А она видела только его глаза. В них отражались обида и боль… И тогда, забыв про все, Ксения бросилась ему на шею и принялась исступленно целовать его щеки, глаза, губы… Господи, он жив!
Слава богу, он жив! Какое счастье, что он цел и невредим!
Наконец она пришла в себя, и то от боли: с такой силой Максим обнял и прижал ее к себе. Казалось, сломает ей кости.
— Дурочка! — В его голосе уже не слышалось злости. — В меня очень сложно попасть даже из гранатомета. А ты хотела, чтобы меня убили из пистолета? У меня шкура толще, чем у носорога!
— Что ты бахвалишься? — Она устало уперлась ладонями ему в грудь, освобождаясь из его объятий. — Пули железо пробивают, а не то что шкуру носорога.
— Максим, — раздался за ее спиной голос Ташковского. — Я много раз описывал подобные схватки и только теперь понял, что это было бледным подобием того, как дерутся на самом деле.
— А я что говорил? — отозвался вместо Максима Костин. — Вы же вместо того, чтобы прислушаться к советам, обвинили меня в кощунстве. Но я ведь не посягал на ваш писательский талант, Ташковский. Я хотел вам помочь. По правде, ваша «Волчица» мне понравилась. Но вы никогда не видели настоящих драк, кроме как в американских боевиках, поэтому я нахохотался от души, когда читал в романе их описание.
Ксения наконец-то оторвалась от Максима и оглянулась. Ташковский и Костин стояли друг против друга, склонив головы, как два готовых к схватке мериноса. Ташковский отступил первым. Он положил руку на плечо оппонента и неожиданно покорно произнес:
— Принимается. Только зовите меня Артуром.
Мы ведь теперь в одной лодке, независимо от того, умеем или не умеем драться по-настоящему.
Костин, в свою очередь, тоже хлопнул его по плечу и ухмыльнулся:
— Принимается. Но я научу вас драться так, как дерутся настоящие мужики. Задатки у вас имеются, и, если судить по тому, как вы навернули стулом по голове этому ублюдку, — кивнул он на распростертое у его ног тело Садыкова, — далеко пойдете!
Ташковский бросил взгляд на неподвижную жертву своих рук, закрытую с ног до головы сдернутой со стола окровавленной скатертью.
— Он мертв? — Его голос сорвался от волнения.
— Не пугайтесь, — усмехнулся Костин. — Вы здесь ни при чем. Ему разворотило живот гранатой. Я ничего не мог поделать. Он просил у меня пистолет застрелиться, но до этого не дошло. Аллах прибрал его к себе. Вернее, их мусульманский дьявол.
— Ты узнал позывные минеров? — хмуро справился Максим.
— Нет, он почти не понимал моих вопросов, — ответил Костин, — только просил пистолет и еще бормотал, что его подставил Чингис. Это вполне вероятно. Ведь никто, кроме Чингиса, не знал, где Садыков назначил стрелку.
— Но зачем этому Чингису понадобилось избавиться от Садыкова? — удивилась Ксения.
— Кто их знает? — пожал плечами Костин. — Азиатская душа — потемки!
— А может, все-таки не Садыков был главной мишенью? — кивнул на убитых мотоциклистов Ташковский. — Может, хотели пристрелить вас и Максима?
— Война все-таки не убила в вас романиста, — усмехнулся Костин, — но должен признать — в вашей версии что-то есть! Этот неизвестный Чингис вполне мог узнать от Садыкова, что тот решил использовать Максима и меня вместо отмычки ариповских сейфов, и попытался, видимо с помощью сообщников, нас прикончить.
— Но зачем ему нас убирать? Вряд ли он переметнулся на сторону Арипова, — засомневался Максим. Он наклонился и вытащил из-под трупа телохранителя Садыкова автомат, обтер полой халата кровь с приклада и дула. — Наверняка они избавились от Садыкова. А нас никто не думал убивать, пока мы сами не вступили в драку.
Максим проверил наличие патронов в магазине, передернул затвор автомата, досылая патрон в ствол, после этого спустился с помоста к трупу одного из мотоциклистов. Перевернул его ногой и, присвистнув от удивления, обратился к Костину:
— Гляди! Наш общий знакомец! Но как он здесь, черт возьми, оказался?
Костин спустился к нему. Снизу на него смотрели уже остекленевшие глаза полковника Горбатова.
Шлем скатился с его головы. Жидкие светлые волосы слиплись от грязи, открытый рот был забит песком…
Вот и съездил в отпуск на Волгу, пронеслось в голове у Юрия Ивановича, наглотался песку вдоволь за чужие денежки… Но вслух он сказал другое:
— Я не ошибся. Все они тут повязаны. И Горбатов, и Садыков, и наверняка сам Катаев. Хотели взять валюту и золото, а после укрыться на базе.
А нас бы урыли, как только добрались бы с нашей помощью до сейфов. На кой ляд им свидетели, да еще те, что слишком много знают об их махинациях?
— Никогда не думал, что Горбатов подастся в киллеры, — покачал головой Максим. — Мне казалось, он от своей бронетехники лишний раз задницу не оторвет. Видно, припекло. Или приказ получил такой, что вмиг пересел с танка на мотоцикл? — Он склонился над убитым и закрыл ему глаза. — Хвастался, что Горбатова могила исправит. Вот и покроет земля все твои грехи, Володя.
— Надо будет их похоронить. Второй парень, видать, тоже с базы, — кивнул в сторону напарника Горбатова Костин. — Я его там видел. Капитан с КПП.
— Я тоже его видел, — согласился Максим. — Я ведь встречался с генералом на базе. Поначалу он показался мне честным малым. Как он себя в грудь бил; мерзавец, клялся, что его вояки ни при чем…
— А ты думал, он тут же признается во всех аферах? Да я и секунды не сомневался, что он по уши увяз в грязных делишках Токанова. Сидеть на мешке с золотом да не украсть? Думаешь, он ради идеи в этом гадючнике два срока задержался? Да он на пару с Ариповым такие дела творил, стольких наркодельцов доил, что не вышепчешь!
— Ничего не пойму, — Ташковский покачал головой, — объясните еще раз, господа командиры.
Выходит, это ваш общий знакомый? Но с какой стати ему нас убивать?
— Не просто знакомый, даже приятель… Но большие деньги очень быстро превращают людей в скотов. Конечно, не всех. Но это скорее исключение из правил. Володьку они точно превратили в скотину. — Костин огляделся по сторонам. Если бы не жидкий свет, казалось, повисшей на минарете луны, они бы утонули в темноте, как муха в чернилах. — Пора сматываться, — сказал он устало. — Женщины и писатели, как самое слабое звено нашей компании, отныне и до особых распоряжений закроют рот на замок и избавят нас от глупых вопросов и разъяснений. Если я скажу, что медведь — птичка и чирикает, значит, в данный момент так оно и есть!
И никаких разногласий с моим мнением.
— Насколько я понимаю, Юрий Иванович, — осторожно поинтересовался Ташковский, — вы берете командование на себя?
— Вы все правильно понимаете, — усмехнулся Костин. — Видите ли, на войне командиров не выбирают общим голосованием. Это вам не игры в демократию. Или вам захотелось самому покомандовать?
— Что вы, что вы, какой из меня командир? — поднял руки вверх Ташковский. — Я даже не спорю и полностью принимаю ваши условия.
— Думаю, нам надо переместиться в безопасное место и обсудить, что делать дальше? — предложил Максим. — Можно обогнуть пруд и укрыться на время в кустах.
— Я хотя и не имею права голоса, — подала все же голос Ксения, — но предлагаю прихватить с собой что-нибудь из еды. Честно говоря, у меня живот прирос к позвоночнику от голода.
— Ну, это хороший признак! — усмехнулся Максим и обнял ее за плечи. — Ты помаленьку привыкаешь к жизни в боевых условиях. Пожалуй, я презентую тебе один из автоматов. Ты когда-нибудь держала в руках оружие?
Ксения с вызовом посмотрела на него:
— Представь себе, не только держала, но и неплохо стреляла. Ты забыл, что в школе у нас были уроки военного дела. Военрук вывозил нас на стрельбы наравне с мальчишками.
— Си вис пассум пара беллум! — глубокомысленно заметил Костин и перевел:
— Хочешь мира, готовься к войне! Небось отлынивали от военного дела, как все девчонки?
— Но я ж не знала, что это может пригодиться, — произнесла виновато Ксения, — но я была не худшей ученицей и даже, помнится, ездила на краевые соревнования.
— Ну, тогда мы точно не пропадем! — Максим повесил ей на плечо свой автомат и ободряющее похлопал по спине. — Вы зачисляетесь в наш спецотряд, боец Ксения Остроумова. Надеюсь, вы достойно справитесь с заданиями, которые на вас возложит наше командование. — И он весело улыбнулся, показав глазами на Костина.
— Я и вправду справлюсь, Максим, — сказала она серьезно и добавила едва слышно только для него одного:
— Мне с тобой ничего не страшно, честное слово. Но я очень жалею, что у меня нет с собой видеокамеры, хотя бы любительской. Такой материал пропадает! Мы бы рассказали правду о том, что здесь происходило и кто в этом кошмаре виноват. — И требовательно на него посмотрела:
— Мы ведь доберемся когда-нибудь до России, ведь правда доберемся?
Максим не ответил, но крепко сжал ее руки, а по его глазам она поняла все, что он хотел сказать ей, но не посмел сделать это при других мужчинах.
Ташковский взирал на них со стороны. Затем повернулся с Костину и тоскливо сказал:
— Я буду для вас обузой, Юрий Иванович. Может, мне стоит вернуться к Рахимову и переждать всю эту чертовщину в его штабе? — И, заметив, что Костин хочет его перебить, заговорил сбивчиво и торопливо, словно боялся, что его не правильно поймут:
— Я просто не хочу вам мешать. Без меня вы быстрее доберетесь до границы и, если получится, после, как только окажетесь в России, поможете мне выбраться отсюда.
Я ведь ничего не могу своими руками, и долго еще не смогу… — Он перевел дыхание.
И в это мгновение Костин вклинился в его речь:
— Прекращайте болтать ерунду, Ташковский! Вы вполне годитесь на роль тарана или метателя табуреток в головы тех, кто посмеет на нас напасть. А к Рахимову вы попросту не успеете добраться, равно как и мы до границы. Эти сволочи взорвут фугасы через двадцать часов, и я чувствую, что никто, кроме нас, не сумеет им помешать.
Если не мы, то кто же? Кто же, если не мы? — вспомнился вдруг девиз из ее комсомольской жизни. Но Ксения не решилась произнести его вслух.
Слишком нарочито звучали слова, слишком пафосно, но, с другой стороны, иначе нельзя было назвать то, что предлагал им сделать Костин.
Мужчины перетащили трупы Садыкова и его вояк за глухую стену чайханы, чтобы не слишком мозолили глаза. Тела Горбатова и капитана с КПП завернули в скатерти и опустили в общую могилу, которую вырыли на берегу пруда. Костин протянул шашлычнику российскую сотню, чтобы похоронил чайханщика по местным обычаям.
Все это они проделали прежде, чем забраться в бронированный джип с тонированными стеклами и без номеров. Но в этой стране все знали, кому он принадлежит, а дорогу ему уступали даже правительственные кортежи. Теперь в нем находились другие пассажиры. И они не знали, что их ждет впереди, но верили, что их жизнь не оборвется за первым поворотом. Слишком многое хотелось успеть сделать, только время почему-то бежало гораздо быстрее, чем колеса трофейного автомобиля. А на их долю остались терпение, выдержка и надежда, которая, как известно, умирает последней!
В городе началась эвакуация. План Рахимова был до жестокости прост, но эффективен. Несколько эвакуационных команд, начиная одновременно с восточной и западной окраин, обходили дом за домом и вытаскивали оставшихся в городе людей на улицу. Им не позволялось брать с собой никаких вещей, кроме небольшого запаса продуктов и воды. В результате уже через час город напоминал растревоженный муравейник.
У офицеров этих команд и на блокпостах имелись карты, испещренные синими и красными линиями. Красные обозначали позиции войск, и гражданскому населению запрещалось их пересекать под страхом смерти. Голубыми были обозначены маршруты беспрепятственного передвижения в сторону гор. В основном по той дороге, по которой Костин и Анюта и чуть позже Максим добирались до военной базы.
Не все было гладко в этой операции. Люди плохо понимали, что происходит. Военные не объясняли, по какой причине выбрасывали их из домов, поэтому родилась масса слухов и домыслов. Договорились до того, что русские забросают долину бомбами или взорвут плотину в верховьях реки, что было совсем недалеко от истины. Говорили что-то и о селевом потоке, который мчится к Ашкену. Но это была всего лишь одна из версий эвакуации, и отупевшие от кошмаров войны люди воспринимали ее как наименьшее из зол. От потока можно было спастись, поднявшись в горы, бомбы же уничтожат все в округе, и от них нигде не будет спасения…
Синие линии на картах предполагали одностороннее движение, и тех, кто пытался вдруг повернуть назад, солдаты останавливали и возвращали в русло людского потока, спешащего из города. Для тех, кто противился, в качестве аргумента привлекались штыки и резиновые дубинки. Но иногда даже штык не действовал на какого-нибудь обезумевшего в поисках семьи человека, и независимо от того, был то мужчина или женщина, раздавался выстрел, и тело оттаскивали в ближайший арык, чтобы оно не мешало движению.
Иногда на перекрестках, где сталкивались и перемешивались колонны эвакуируемых, возникали заторы и свалки. Солдаты орали, стреляли в воздух, а когда не помогало, то и в обезумевшую толпу.
После этого на земле оставались трупы задавленных и растоптанных людей — жертв паники и неразберихи, которые усугублялись ночной темнотой, слабо разбавленной светом звезд и луны.
Джип двигался в людском потоке, но его никто не останавливал. Солдаты провожали его недружелюбными взглядами, беженцы шарахались в сторону…
Максим вел машину: все-таки считал себя старожилом Баджустана. Но и он порой блуждал в хитросплетениях улиц и переулочков, плотно забитых медленно бредущей людской массой. Звуки то и дело вспыхивающих перестрелок отражались от дувалов и темных фасадов домов. Порывы сухого ветра гнали по загаженным мостовым обрывки бумаги, пустые пластиковые бутылки и клочья ярких пакетов. Прибитый ветром едкий дым пожарищ стлался понизу, забивая ноздри и горло.
Максим то и дело тормозил, объезжая то один труп, то другой, то третий. В основном это были мужчины, гражданские, не военные. Одно тело лежало прямо посередине мостовой, и они с трудом смогли его обогнуть. Женщина в ярком шелковом платье — красном с желтыми узорами, вероятно самом лучшем у нее, лежала раскинув руки, а к ней приткнулось еще одно тельце. Они приняли его поначалу за куклу. Но это был ребенок — девочка — года два, не больше. Она лежала рядом с матерью и действительно напоминала тряпичную куклу с неестественно вывернутыми ручками и ножками.
Максим чертыхнулся, заметив ужас в глазах Ксении. Но он не мог приказать ей закрыть глаза.
Наконец, когда над горами забрезжил слабенький рассвет, они вырвались на окраину города и свернули в какой-то проселок. Людей здесь было меньше, и вскоре они поняли почему. Через пару километров они оказались на месте побоища, которое устроил Рахимов с помощью Садыкова, в одночасье уничтожив бронетанковую дивизию Арипова. Чадили, догорая, танки и бронетранспортеры, повсюду вперемежку с искореженным металлом, стреляными гильзами, неразорвавшимися снарядами валялись обгоревшие трупы, противно воняло горелым мясом, резиной, металлом…
Ксения старалась не смотреть в окно. Все внимание она устремила на Максима, который, плотно сжав побелевшие губы, медленно вел джип сквозь этот страшный натюрморт, авторами которого были жестокость и алчность. Костин, высунувшись из окна, штурманил. Но вскоре ему пришлось выйти из машины. Он пошел впереди. Они с Максимом опасались, что трассу могли заминировать.
Дорога пошла под уклон, и здесь они воочию убедились, что их подозрения небеспочвенны. Искореженный бронетранспортер валялся поперек дороги вверх колесами. Похоже, взрыв прозвучал с полчаса назад. Не улеглась еще пыль на дороге, не потемнела кровь на броне и сверкала, как только что нанесенная лаковая краска. Но мухи уже облепили трупы, свисающие из люков машины и лежащие на земле, — трупы солдат, которых взрывом сбросило с брони… В небе кружились стервятники, радуясь новой добыче. А за разбитым бронетранспортером дрались два мародера, не сумевшие поделить большую черную сумку…
Максим хотел на полном ходу проскочить мимо опасного места. Неизвестные проходимцы вполне могли подложить еще парочку мин, а то и фугас. Но сидящая рядом Ксения вдруг схватила его за рукав и закричала. Он не понял ни слова, но почувствовал ее ужас. Женщина кричала, вытянув руку в сторону бронетранспортера. Максим наконец с трудом разобрал:
— К-к-камера, н-н-наша к-к-камера! Володя… Олег…
Костин, заслышав ее крики, вернулся и вскочил на подножку. Но Ксения уже не кричала, а рыдала, прикрыв лицо руками.
— В чем дело? — спросил Костин. Максим не ответил, а молча развернул джип в направлении взорванного бронетранспортера.
Мародеры, заметив выскочивших из джипа вооруженных людей, рванули через дорогу в горы. Вероятно, дезертиры какой-то из двух армий. Они были в рваных военных брюках, по пояс голыми, но головы их украшали каски, явно подобранные на месте взрыва. Сумку они бросили, и Максим первым делом поднял ее с земли. Он запретил Ксении подходить к бронетранспортеру, и она наблюдала за ними из джипа.
Им не пришлось долго осматривать военную машину, чтобы понять: все в ней погибли от взрыва мощного фугаса. Он взорвался под днищем машины.
От находившихся внутри людей мало что осталось.
Но Костин нашел корочки служебного удостоверения. Ксения не ошиблась — именно в этом бронетранспортере ехали и погибли режиссер и оператор программы «Личное мнение».
Максим подошел к Ксении, подал ей слипшееся от крови обгоревшее удостоверение. Она уже не плакала. Взяла в руки документ, подняла на Максима абсолютно сухие глаза, но взгляд ее был чужим и отстраненным. Такой Максим еще ее не видел. Ксения положила удостоверение в карман куртки, затем приняла из рук Максима камеру и с профессиональной тщательностью осмотрела ее. Удивительно, но оптика не пострадала, да и других видимых повреждений она не обнаружила. Ксения включила камеру. Аккумуляторы оказались заряженными, и она работала…
Максим и Костин молча наблюдали за ней. Женщина подняла камеру на плечо. Чувствовалось, что она тяжеловата для нее. Но Ксения, закусив губу от напряжения, принялась снимать взорванный бэтээр, изуродованные трупы… Потом она уселась прямо на песок, вперемешку с камнями усыпавший дорогу, и бесстрастно наблюдала, как Максим с Костиным копают яму и стаскивают туда тела убитых. Когда над могилой вырос невысокий холмик, она вновь взяла в руки камеру…
Ташковский, который не мог носить камни руками, подкатывал их к могиле ногами. Ксения выложила из камней невысокую пирамидку. Потом тихо попросила Максима:
— Ты — человек военный, запомни, пожалуйста, ориентиры. Я думаю, мы сюда еще вернемся.
Через десять минут джип вновь мчался по направлению к российской военной базе. До взрыва перемычки оставалось чуть больше шестнадцати часов…
Глава 21
Анюта наблюдала за тем, что происходит снаружи, в щелку крохотной сараюшки, сооруженной на дне карьера из кусков ржавого железа, вероятно, для сторожа, охранявшего здесь в былые времена технику. Ни сторожа, ни самой техники не осталось и в помине. Сейчас по дну карьера сновали лишь военные грузовики, и все еще много было солдат, хотя с рассветом количество их значительно поубавилось.
За ее спиной на грязном полу сидела растрепанная, с подбитым глазом Галина Ивановна и тихо выла, перемежая вопли ругательствами и возмущенными тирадами на украинском языке. Но Анюта давно уже перестала обращать на нее внимание.
Гораздо больше ее занимало то, что происходит на воле.
Офицер, который затолкал их в сарай, к счастью, не оставил часового. Дверь просто подперли ржавым обрубком рельса. Когда их схватили и повели к карьеру, Галина Ивановна болтала без умолку, стараясь уговорить солдат. Объясняла, что не она убила их товарища, но никто не обращал на ее крики внимания. Солдаты плохо понимали русский язык, а может, настолько отупели от усталости и голода, что почти перестали воспринимать все, кроме ругани командиров.
Пленниц довели до сараюшки, заперли там и, как надеялась Анюта, тут же забыли о них. Не в силах больше выносить визгливый речитатив Галины Ивановны, Анюта повернулась к ней.
— Господи, когда вы, наконец, уйметесь? — спросила она устало. — Вы хотите, чтоб вам заткнули глотку пулей? Они это сделают, когда начнут сходить с ума от ваших воплей.
Галина Ивановна моментально захлопнула рот.
Но не надолго.
— Это невыносимо! Как вы все это только терпите! — Она страдальчески скривила свое полное лицо, которое за эти дни значительно уменьшилось в объеме, а кожа повисла складками. Когда Галина Ивановна смотрелась в зеркало, она всякий раз охала в отчаянии, словно проблемы с лицом огорчали ее гораздо больше, чем их весьма незавидное положение.
Читать бесплатно другие книги:
