Память Вавилона Дабо Кристель
Виктория попятилась. Однажды, во время своего путешествия, она прошла перед Дамой-с-Разными-Глазами и тут же очутилась на месте Второй-Виктории, то есть в постели. Может, Дама-с-Разными-Глазами и не могла ее видеть, но все же лучше держаться от нее подальше – очень уж она странная.
Рыжий-Прерыжий-Добряк облокотился на ступеньку, и Виктория увидела его улыбку, такую плотоядную, словно ему вдруг пришло на ум съесть Даму-с-Разными-Глазами.
– Ну, лично я прекрасно знаю, куда мне смотреть.
Дама-с-Разными-Глазами надвинула фуражку на глаза, и дыра в центре парка мгновенно стала невидимой, как и ее лицо.
– Я серьезно говорю, Рене. С тех пор, как умерла Матушка Хильдегард, я себя чувствую здесь не на своем месте. Как и в Небограде, как и на всем Полюсе. Мне плевать на то, что все эти дворянчики меня презирают, я им отвечаю тем же. Но до чего же противно смотреть на наших бывших товарищей, которые стелются передо мной, как последние трусы! Хотят объявить забастовку, хотят протестовать, хотят требовать прибавки к жалованию… и встают по стойке смирно перед любым аристократишкой. Как же ты хочешь низвергнуть Бога, если даже не способен справиться с кучкой маркизов?! Ну, что ты на это скажешь, господин синдикалист? Ты хоть понимаешь, что тебя считают предателем за одно то, что ты якшаешься со мной?
Рыжий-Прерыжий-Добряк положил руку на плечо Дамы-с-Разными-Глазами и привлек ее к себе.
– Что скажу? А вот что: первому же, кто посмеет обидеть мою хозяйку, я вышибу зубы. Не сомневайся, Гаэль, я серьезно говорю.
Дама-с-Разными-Глазами молчала, но Виктория приметила ее улыбку под козырьком фуражки. Она никогда не замечала, чтобы Отец и Мама так обращались друг с другом, и эта мысль отдалась болью в ее другом теле – том, которое осталось в постели.
Девочка обернулась и увидела на лестничных перилах Балду, который пристально смотрел на нее желтыми глазами. Виктории всегда ужасно хотелось погладить его, но Мама считала котов слишком опасными. Девочка робко потянулась к нему; Балда зашипел и кинулся прочь.
Виктория побежала обратно в дом – с чувством, что совершила непоправимую глупость. На какой-то миг ее соблазнила мысль снова стать Второй-Викторией – той, что в постели, – и заснуть, как велела Мама, но, едва она услышала звуки арфы, сомнения бесследно рассеялись.
И снова соблазн путешествия затмил все остальное.
Она бесшумно вошла в гостиную и замерла, увидев Старшую-Крестную. Та стояла у окна, сложив руки на груди, и хмуро взирала на облака. Виктория еще не очень хорошо знала эту даму. Ее строгий вид и желтое лицо наводили на нее робость.
К счастью, тут же была и Мама. Она сидела за арфой, и ее красивые руки с татуировками порхали от струны к струне, как фальшивые птицы в парке. Виктория подошла к ней, чтобы приласкаться, но Мама ее не увидела.
К великой радости Виктории, здесь же находился и Крестный. Разлегшись поперек кресла, он тасовал почтовые конверты, словно карточную колоду.
– Господи, одни только брачные предложения! Малышке еще и трех лет не исполнилось, а ее уже считают лучшей партией на Полюсе. Мы все их отвергнем, разумеется?
Голос Крестного тоже звучал невнятно – Виктории пришлось напрячь слух, чтобы его расслышать. А Мама продолжала перебирать струны арфы, не отвечая ему.
– Вы всегда играете особенно проникновенно, дорогая, когда сердитесь на меня, – продолжал Крестный с ухмылкой, широкой, как прореха в его цилиндре. – Я же вернул вам Викторию живой и невредимой, разве нет? Она все время была у меня на глазах, внутри Розы Ветров. Я знаю, что Небоград не внушает вам симпатии, но вы не сможете вечно держать свою дочь взаперти в этом замке. Поверьте мне: я применял тот же метод к моим бывшим сестрицам, а они за два года свободы приобрели такую скандальную репутацию, какой даже я никогда не мог похвастаться.
Виктория не понимала, о чем он говорит, – слишком много трудных слов разом, – но ей это было безразлично. Его встрепанные волосы, золотистая щетина и дурацкая поза восхищали девочку. Она ужасно любила своего Крестного.
– Ну же, Беренильда, – настаивал он, обмахиваясь конвертами, как веером. – Я ведь скоро опять отбываю в путешествие, не будем ссориться перед разлукой.
Мамин смех прозвучал так же мелодично, как звуки ее арфы.
– Путешествие? Метаться от одной Розы Ветров к другой в поисках ковчега, который абсолютно недоступен, и вам это хорошо известно… Полноте! То, что вы называете путешествием, я именую бегством.
Крестный ухмыльнулся еще шире. Виктория вскарабкалась на его кресло, чтобы потрогать небритую щеку и, как всегда, слегка уколоться о щетину, но, к великому своему разочарованию, ничего не почувствовала.
– О, кажется, я начинаю понимать. Признайтесь, вас рассердила вовсе не моя эскапада с вашей дочерью. Вы злитесь на меня потому, что я вернулся без нашей маленькой мадам Торн!
Мамины пальцы еще быстрей забегали по струнам, но Виктория почувствовала, что дело неладно. Как-то раз, укладывая ее в постель, Мама рассказала, что у нее внутри есть острые ногти и она не колеблясь пустит их в ход, если кто-нибудь вздумает обидеть ее дочку. Иногда, если Мама бывала чем-то недовольна, Виктория почти чувствовала их, эти ногти.
А сейчас она увидала их воочию.
За спиной Мамы выросла тень, огромная тень, вооруженная острыми когтями, куда более страшными, чем когти на медвежьей шкуре, висевшей у двери в библиотеке. Насколько Мама была красивая, настолько же эта тень была страшной.
– Ну, и где же она? – спокойно спросила Мама. – Где Офелия?
Старшая-Крестная отвернулась от окна и взглянула на Крестного, а тот ей подмигнул.
– Вы можете сколько угодно задавать этот вопрос, – сказал он Маме, – но ответ будет все тот же. Она взяла с нас обещание никому об этом не говорить. Даже вам. И не забывайте: Паутина всегда славилась тем, что надежно хранила тайны.
– Но ваш клан отверг вас, Арчи.
Мама произнесла эти слова мягко и нежно, однако Виктория увидела, что тень с грозными когтями распростерлась еще шире. Крестный расхохотался. Неужели он ее не замечает, жуткую Мамину тень?
– Очко в вашу пользу! – сказал он, швырнув стопку конвертов на журнальный столик. – И тем не менее, дорогая моя, я все-таки намерен свято хранить тайну. Офелия поручила мне передать вам одно-единственное послание. Вернее, обещание: она найдет Торна.
Тень за Маминой спиной растаяла, словно дым. Мама приложила руки к струнам арфы, чтобы погасить звук. И настала тишина – оглушительная, как крик. Но Мама сохранила свое всегдашнее невозмутимое спокойствие.
– Было время, когда я прекрасно владела правилами игры, хотя их знание иногда обходилось мне очень дорого. Но сейчас эти правила изменились. Новые кланы навязывают нам свои реформы, а слуги ропщут за спиной хозяев. Я избегаю Двора, живу в полном уединении, уволила всех, кто мне прислуживал. Что касается нашего монсеньора… Поймите, он старается, действительно старается, а они, все эти людишки, используют его в своих интересах. Министры не дают ему ни минуты покоя. Я уже много недель не виделась с ним, а ведь я здесь, в замке, и пишу ему каждый день. Вы спросите, Арчи, зачем я это делаю? Да затем, что ему это необходимо. Ему необходима я, а может быть, еще больше – его дочь. Но правда состоит в том, что я напугана, – добавила Мама еще мягче. – Напугана тем, что мир, который я считала таким понятным, оказался всего лишь винтиком, наряду с тысячами других, в безжалостной машине, чье устройство превосходит мое понимание. Эта машина отняла у меня Торна. И я не допущу, чтобы она отняла у меня дочь. Мир за стенами нашего замка стал слишком опасен для нас. Поэтому я и прошу вас: останьтесь здесь, не бросайте нас одних, мою дочь и меня.
Виктория почувствовала, как в другом ее теле – там, в спальне – рыдания перехватили ей горло. Она ровно ничего не поняла в этом разговоре, только смутно догадывалась, что Мама несчастна, и несчастна в каком-то смысле из-за Отца.
Отец был очень страшный. Гораздо страшнее Балды. Гораздо страшнее Маминой тени с когтями. Во время их редких встреч он ни разу не удостоил Викторию ни словом, ни взглядом, ни единой лаской.
Отец ее не любил.
Двумя ловкими движениями Крестный выбрался из кресла и вылил остатки воды из графина в свой стакан.
– Перерезав нить, Паутина обрекла меня на вечное одиночество. Честно говоря, я не понимаю, как вы можете жить затворницей день за днем, хотя и уверяете, что привыкли к этому. Мне такое уединение совершенно невыносимо!
И Крестный прыснул со смеху, будто сказал что-то ужасно остроумное. Виктория подумала: вот из него вышел бы самый лучший папа в мире.
Он выпил полстакана и отставил его в сторону.
– Я славлюсь многими пороками, но неблагодарность в их число не входит. Меня лишили семьи – вместо нее я получил другую. Вы имели полное право выбрать для своей дочери другого крестного, однако, несмотря на все случившееся, сохранили это звание за мной. Хотите верьте, хотите нет, но то, что я решил сделать, я сделаю и для вас, и для Виктории, и для Офелии, и даже – как мне ни противно это признавать – для Торна. Да и для вас тоже, мадам Розелина.
И Крестный снова подмигнул Старшей-Крестной, а та закатила глаза к потолку, хотя Виктория приметила, что ее лицо стало не таким желтым, а даже почти розовым. Крестный взмахнул своим дырявым цилиндром, пробормотал: «Сударыни!» – и, весело приплясывая, покинул гостиную.
Виктории ужасно захотелось оставить свое второе тело в спальне, выбраться из дома вместе с Крестным и полюбоваться вместе с ним настоящими деревьями и настоящими птичками.
– А он отчасти прав, – сказала вдруг Старшая-Крестная со своим странным акцентом. – Вы не так уж одиноки, Беренильда. Я пролетела через добрый десяток ковчегов, чтобы найти вас, и твердо намерена в дальнейшем навязывать вам свое общество. Но вы только посмотрите на эту погоду! – сердито воскликнула она, ткнув пальцем в окно. – Кислая, как рассол в банке с маринованными корнишонами! Вы должны встряхнуться и начать новую жизнь хотя бы с генеральной уборки. Что скажет месье Торн, когда увидит, что ваш замок зарос грязью?!
У Мамы вырвался короткий смешок – похоже, он удивил ее саму.
– Вероятно, откажется сюда войти.
Виктория вернулась в постель, в тело Второй-Виктории. Она зевнула и закрыла глаза – ее сразу разморило в этом слишком тяжелом теле. Дождь в парке прекратился. Если Старшая-Крестная умела вызывать солнышко, пожалуй, стоило еще ненадолго задержаться дома.
Перчатки
Буйный порыв ветра чуть не свалил Офелию со стремянки, и она уронила лампочку, которую только что вывинтила из фонаря. Девушка подождала, когда ветер уймется, и вынула из рюкзака новую. Лампочки с Гелиополиса светили сами по себе, без помощи газа или электричества, они не раскалялись и не обжигали пальцы; их ввинчивали в патрон только для того, чтобы их не разбил ветер. Город взял эти лампочки на вооружение с тем же энтузиазмом, с каким принял трансцендии с Циклопа. Прижмурившись, чтобы уберечь глаза от слепящего света, Офелия кое-как управлялась с лампочками, стараясь не перебить их все, – у нее не было никакого желания получить наряды вне очереди. Каждый час, потраченный на дополнительные хозяйственные работы, сокращал ее время на обучение. А оно и без того было ограничено.
– Стажер Евлалия, ускорьте темп!
Офелия взглянула на камеру, вмонтированную в стену сторожевой башни. Школа следила за учениками через эти камеры с помощью целой команды наблюдателей, и они были безжалостны.
Держа под мышкой стремянку, девушка пошла вдоль стены к следующему фонарю, повторяя вслух свою последнюю радиолекцию. Феноменология, гносеология, библиотековедение, синхрония, диахрония: всякий раз, когда она приходила в амфитеатр и надевала наушники, на нее обрушивался оглушительный водопад хитроумных слов, которые даже выговорить трудно. Она чувствовала, что не только не расширяет свой кругозор, а еще больше глупеет. Работа в музее Анимы не подготовила ее к таким испытаниям.
И, однако, даже лекции казались легкими в сравнении с занятиями под руководством Леди Септимы. Офелия проводила долгие часы в ее лаборатории, совершенствуясь в экспертизах, занимаясь чтением до тошноты, но преподавательница никогда не бывала ею довольна. «Вашим рукам не хватает точности», – твердила она.
Девушка энергично ввернула слепящую лампочку в патрон фонаря. У нее осталось всего три дня, чтобы доказать свое право на зачисление в группы Лорда Генри. И она была готова тренироваться даже ночами, лишь бы достичь цели!
Ветер донес до нее звуки гонга. Наконец-то рассвет.
– Стажер Евлалия, ваше дежурство закончено! – объявил голос из камеры. – Будьте любезны вернуться в общежитие.
Офелия спустилась со стремянки, радуясь своему избавлению. И не удержалась от соблазна взглянуть напоследок вдаль – туда, где на самом краю маленького ковчега высилась гигантская башня Мемориала. Отсюда она едва просматривалась сквозь клубящиеся облака.
Уже восемнадцать дней… Восемнадцать дней с той ночи, как miss Сайленс нашла свою смерть в башне Мемориала. Об этом событии больше никто и словом не обмолвился. Городская газета «Официальные новости» объявила о несчастном случае, пересуды смолкли, а группы чтения возобновили свою работу. Дело считалось закрытым.
Для всех. Но не для Офелии.
Женщина умерла при неясных обстоятельствах вскоре после ее прибытия на Вавилон, и это не могло быть случайным совпадением. Если бы не строжайший внутренний распорядок «Дружной Семьи», Офелия давно уже побывала бы на месте происшествия. Но делать нечего, придется потерпеть. Когда-нибудь она обязательно попадет в Секретариум Мемориала и там получит ответ на все свои вопросы.
Офелия прошла по галерее в атриум, где студенты уже атаковали горизонтальные и вертикальные трансцендии. Здесь, как всегда, царил дух всеобщей неприязни: каждый подозревал других в покушении на свои идеи. Но стоило атмосфере накалиться сверх меры, как акустическая камера под потолком призывала к спокойствию, и студенты безропотно погружались в работу. Офелии иногда казалось, что Школа больше похожа на зверинец с укротителями, чем на учебное заведение.
Она зашла в раздевалку, чтобы сменить рабочий комбинезон на форму, и столкнулась там с группой переодевавшихся тотемистов. Ее сестра Агата, подписанная на журнал «Моды ковчегов», когда-то сказала ей, хихикая, что женщины и мужчины Тотема славятся самыми красивыми телами в мире. Офелия в этом не разбиралась, но сейчас поневоле признала правоту сестры. Тотемисты встретили ее белоснежными улыбками, особенно яркими на фоне их темной кожи; девушка постаралась ответить им тем же, не выдавая смущения. «Дружная Семья» была смешанным заведением во всем вплоть до самых интимных сторон повседневной жизни. Особо стеснительным приходилось либо подавлять стыдливость, либо уступать место в Школе другим.
Офелия открыла свой шкафчик, достала форму, зашла за ширму и сняла рабочий комбинезон. Скорей бы уж надеть перчатки, свою единственную пару. Девушка берегла их как зеницу ока и не надевала во время подсобных работ. Но при этом мучилась несказанно: каждый даже самый мимолетный контакт с предметами вызывал нескончаемый поток чужих эмоций и образов.
Облачаясь в студенческую форму, девушка постаралась сосредоточиться и констатировала, что ей все легче и легче застегивать пуговицы. Пиджак, который вначале туго стягивал ее торс, теперь позволял свободно дышать: она сбросила вес, и не только из-за регулярных забегов на стадионе или скудного меню столовой. В атмосфере «Дружной Семьи», как и на всем ковчеге, было нечто бередившее ее душу; это постоянное напряжение сказывалось и на физическом состоянии.
Офелия выглянула из-за ширмы и убедилась, что раздевалка пуста: тотемисты уже ушли. Она вынула из шкафчика все свои тетради, исписанные от корки до корки, и приподняла дощечку, служившую ложным дном, под которым устроила тайник. Видя, как исчезают ее вещи, она пошла на эту меру, чтобы прятать самое ценное.
Перчаток в тайнике не было.
Офелия засунула руку поглубже, обшарила все углы. Нашла разлаженные часы Торна, свое фальшивое удостоверение личности. А перчатки, которые она спрятала перед уходом (в чем была абсолютно уверена), бесследно исчезли.
«Здесь существует много безнаказанных способов мучить людей», – предупредила ее Медиана.
Нет, это уж слишком! Офелия захлопнула шкафчик.
– Мы ни при чем!
Прорицатели в унисон пропели эти четыре слова, едва Офелия вошла в спальню. Она еще не успела задать им вопрос, но они всегда предугадывали ее поведение, что было не самым приятным их семейным свойством. Сейчас они еще тщательнее, чем обычно, смазывали свои усы и бородки бриллиантином и до блеска начищали серебряные крылышки на сапогах.
– Где мои перчатки? – спросила девушка, игнорируя их заявление.
– Мне кажется, я слышу упрек в твоем голосе, signorina?
Офелия взглянула на потолок, где Медиана проделывала гимнастические упражнения.
– Пропажу моего матраса и формы я отношу на счет вашего низкопробного юмора. Но исчезновение моих перчаток – это уже воровство. Если вы так боитесь конкурентов, то хотя бы соревнуйтесь с ними честно, законными методами.
– Потише, пожалуйста, – сказала Медиана, растягивая свое длинное гибкое тело. – Ты мешаешь Дзен сосредоточиться.
И она указала на женщину восточного облика, миниатюрную и изящную, как статуэтка. Склонившись над столом, женщина сводила руки вокруг музыкальной шкатулки, которая прямо на глазах уменьшалась в объеме, а ее мелодия приобретала тоненькое и пронзительное звучание. Дзен остановилась лишь в тот момент, когда шкатулка стала крошечной, как наперсток, и ее звуки уподобились еле слышному комариному писку. Потом студентка начала медленно, осторожно раздвигать руки, возвращая шкатулке прежние размеры.
Если не считать Офелии, эта женщина была одной из немногих предвестников, не принадлежавших к семье Медианы. Дзен родилась на Титане и обладала свойством изменять размеры и массу любой вещи. Она выбрала своей специальностью изготовление микродокументов – крайне удобный способ хранения информации – и потому неустанно тренировалась в уменьшении все более и более сложных предметов. Дзен давно могла бы превзойти всех других обладателей этого свойства, если бы не один недостаток: при малейшем промахе она впадала в отчаяние и на время утрачивала свой волшебный дар.
– Мне нужны мои перчатки, – жестко повторила Офелия. – Они были сшиты из очень редкой кожи, единственной, которая надежно защищала мои руки и позволяла не читать все подряд.
Медиана резко выпрямилась, как отпущенная пружина, чтобы преодолеть гравитацию потолка, и рискованным, но грациозным прыжком приземлилась рядом с Офелией. Сверкающие блестки на ее коже уподобляли девушку загримированной акробатке, готовой выступить перед публикой.
– А может, ты их потеряла? Хочешь, я пороюсь в твоем прошлом и все разузнаю?
Офелия отшатнулась, когда Медиана протянула руку, собираясь коснуться ее затылка. Остальные прорицатели, кузены Медианы, умели предвидеть события ближайшего будущего, но та обладала еще более сильным свойством. Одним прикосновением к затылку человека она входила в резонанс с его памятью, активной или подавленной. Для этой сверхчувствительной прорицательницы не существовало никаких тайн.
– Нет, я их не теряла, – твердо возразила Офелия.
– На Вавилоне воровство строго карается законом. Перед тем как обвинить в этом кого-то, стажер Евлалия, тебе стоит дважды подумать.
Офелия стиснула зубы. На что намекала Медиана? Неужели ей удалось разоблачить самозванство новой стажерки? Медиана превосходила Офелию ростом и мускулатурой, но в ее тоне не было никакой угрозы. Она в совершенстве владела искусством прикрывать каждое свое предостережение флером дружеского участия.
– Я просто хочу получить назад свои перчатки, – настойчиво повторила Офелия. – Если вы проявите добрую волю, я отвечу тем же.
Медиана пожала плечами и отвернулась, и все, кто был в спальне, тут же утратили интерес к этому разговору.
Офелия почувствовала, как у нее задрожали руки. Однажды на Аниме ей уже довелось провести целый день без перчаток, пока мастер-перчаточник шил ей новую пару, и она чуть не сошла с ума. Обычные перчатки только ухудшали дело, заставляя ее непрерывно читать собственные мысли и настроения, относившиеся к прошлому.
Если она не решит эту проблему, то не сможет остаться на Вавилоне.
Девушка вздрогнула, услышав объявление из всех акустических камер общежития:
– Исповедь! Все группы собираются в спортзале на Исповедь!
Дзен в отчаянии закрыла руками свое кукольное восточное личико. Музыкальная шкатулка, которой она только что вернула исходные размеры, издавала теперь жуткую какофонию.
– Ну вот, – жалобно прошептала Дзен, – я запорола уменьшение!
Прорицатели спокойно завершили свой туалет, расправив и одернув форму: сегодня они выглядели еще элегантнее, чем обычно. Разумеется, они предвидели этот неожиданный вызов.
Офелия, потрясенная исчезновением перчаток, уныло побрела вслед за ними через мост, даже не спрашивая, в чем заключается пресловутая Исповедь. Все остальные озабоченно проверяли, правильно ли застегнуты пуговицы, не перекосился ли воротник. Офелия уже много раз бывала на соседнем ковчеге, но только в рамках совместных занятий с виртуозами Поллукса. Сегодня она впервые попала на их стадион. Это был гигантский дворец из стекла и стали – никакого сравнения с грязной спортплощадкой для виртуозов Елены, где она совершала ежедневные забеги.
Группы выстроились тесными рядами – подразделение Поллукса справа, подразделение Елены слева – с почти идеальной симметрией. Одна только Офелия нарушала гармонию, безуспешно пытаясь спрятаться за спинами в одинаковых формах.
– Сюда, стажерка! Встань за мной.
Это шепнула Элизабет, указав ей место в заднем ряду предвестников. Офелия пробралась туда, стараясь ничего не касаться ладонями, чтобы не вызвать новый приступ непроизвольного чтения.
– Мне нужно срочно поговорить с вами, Элизабет. У меня украли перчатки чтицы. А без них я уже не смогу нормально работать.
– Я тебе говорила, стажерка: будь бдительной, – последовал безапелляционный ответ.
Офелия молча смотрела на буйные рыжие кудри, обрамлявшие лицо Элизабет. Хотя девушка была командиром предвестников Елены, она никогда не вмешивалась в их раздоры.
Значит, Офелия не найдет в ней союзницу.
Она стояла, лихорадочно размышляя над своей бедой и задыхаясь от влажной жары спортзала, как вдруг почувствовала чей-то жгучий взгляд. Он исходил справа, из подразделения виртуозов Поллукса. Девушке даже не требовалось поворачиваться, чтобы определить, кто на нее смотрит. Снова этот Октавио, сын Леди Септимы. Он еще ни разу не заговорил с Офелией во время их регулярных совместных занятий в лаборатории, но никогда не упускал случая смерить ее презрительным взглядом с головы до ног, даром что и сам был невелик ростом. Своей проницательностью Октавио превосходил даже Леди Септиму, а это о многом говорило. Он умел предельно точно датировать любой образец, попавший под рентгеновские лучи его взгляда, и не допускал ни малейшей ошибки в экспертизах.
Иногда у Офелии возникало неприятное подозрение, что через эти глаза за ней шпионит сам Бог.
Девушка решила игнорировать сверлящий взгляд Октавио и начала осматривать зал. «Дружная Семья» была представлена в полном составе: учащиеся всех групп, преподаватели специальных дисциплин, персонал администрации. На эстраде стояли Светлейшие Лорды, чьи золотые эмблемы ослепительно сверкали. Там же стояла и Леди Септима, маленькая, спокойная, собранная. И, как ни странно при ее малом росте, выглядела она очень внушительно.
Среди всех этих лиц Офелия видела только одно – отсутствующее. С течением времени она поневоле признала печальную истину (которая огорчила девушку больше, чем ей того хотелось): Торна в «Дружной Семье» не было.
Офелия почувствовала себя безнадежно одинокой среди сборища однообразных студенческих мундиров. В своих прошлых испытаниях она всегда могла опереться на надежных друзей. Но сегодня рядом с ней не было ни тетушки Розелины, ни старого крестного, ни Беренильды, ни Ренара и Гаэль, ни Арчибальда, ни ее шарфа. Учащимся разрешалось приглашать к себе близких, но кого она могла принять здесь? Тщетно она бомбардировала Амбруаза телеграммами – в ответ он писал только одно: «ВАША СУМКА ПО-ПРЕЖНЕМУ У МЕНЯ. ХОТИТЕ, ЧТОБЫ Я ВАМ ЕЕ ПРИСЛАЛ?»
Внезапно все студенты встали по стойке смирно, поднесли кулаки к груди и дружно щелкнули каблуками. Этот громовой звук отразился гулким эхом от окон зала.
Офелии даже не понадобилось вставать на цыпочки, чтобы увидеть, кто появился на эстраде. Слоноподобная фигура Елены высилась над собравшимися, как башня; через свой сложный оптический прибор она изучала лица студентов, одно за другим. Все части ее тела настолько не сочетались между собой, что невольно возникал вопрос: как она ухитряется сохранять равновесие? Но скоро Офелия поняла это по пронзительному скрипу паркета: широченное платье Елены, натянутое на жесткий каркас, опиралось на колесики.
Ее сопровождал второй Дух Семьи – Поллукс, собственной персоной. Его силуэт и черты лица, в отличие от несообразной внешности сестры, были удивительно гармоничны и привлекательны. Он явно не нуждался ни в каких оптических приборах, чтобы хорошо видеть, и его глаза светились на темнокожем лице, как огни маяка. Но больше всего девушку поразила его улыбка, полная благожелательности, – такой она никогда не видела ни у Елены, ни у Артемиды, ни у Фарука.
– Дорогие дети, спасибо, что собрались здесь!
Поллукс говорил низким, теплым, певучим голосом, напоминавшим звук виолончели. Голосом любящего отца. Он ласкал взглядом ряды учеников так, словно все они и впрямь были его потомками, независимо от цвета кожи и свойств.
«Двадцать один Дух Семьи, – подумала Офелия, – и каждый по-своему уникален».
– Вы наша гордость и надежда; моя сестра и я – мы многого ждем от вас, – продолжал Поллукс. – Не всем вам суждено стать виртуозами, но в любом случае каждому предстоит строить будущее нашего города, какое бы место вы ни заняли, покинув стены «Дружной Семьи».
Офелия насторожилась: она заметила, что Леди Септима, стоявшая на эстраде среди Лордов, непрестанно шевелит губами в такт речи Поллукса и не спускает с него глаз, словно учитель с ученика, от которого ждет блестящего ответа.
Девушка украдкой окинула взглядом профили своих товарищей. Они жадно слушали эту речь, и на их лицах было ясно написано, что единственное стящее занятие в мире – быть виртуозом. А ведь такой чести удостоятся только двое студентов из каждой группы…
Улыбка Поллукса стала еще шире.
– Я слышу биение ваших сердец, и это наполняет ликованием мое собственное. Благодаря вашим родителям и родителям ваших родителей мы живем в эпоху мира и процветания, каких никогда не знали наши древние предки. Мира и процветания, гарантами которых вы готовитесь стать в свой черед.
Поллукс умолк, и воцарилась такая глубокая тишина, какой Офелия никогда еще не слышала в зале, полном народу. Ей ужасно хотелось нарушить эту тишину кашлем. Но еще сильнее было искушение поднять руку и попросить Поллукса чуть больше рассказать о древнем обществе. Учащихся принуждали заучивать наизусть историю технологий, геологических периодов, лингвистических эволюций, досконально знать все ответвления гигантского Межсемейного генеалогического древа, вплоть до самых мелких, но никогда ни слова не говорили о том, как жило человечество до Раскола.
– А теперь, дорогие дети, я хотел бы сказать вам… сказать…
Поллукс запнулся – он забыл продолжение своей речи. На какую- то долю секунды этот харизматичный отец семейства превратился в растерянного школьника. Он взглянул на Елену, но та и не подумала прийти к нему на помощь – она по-прежнему сидела, крепко сжимая огромный рот и глядя куда-то вдаль сквозь свои очки-телескопы.
Офелия заметила, что Поллукс инстинктивно обернулся к Леди Септиме, и та снова зашевелила губами. И тут девушку осенило: Дух Семьи был самой обыкновенной марионеткой! Гигантской, великолепной марионеткой!
– Да, так вот что я хотел вам сказать, – продолжил Поллукс все с той же ослепительной улыбкой. – Моя сестра и я, мы оба желали бы лично поблагодарить наших меценатов, субсидирующих «Дружную Семью». Их цель – воспитать в вас чувство истинного патриотизма и гражданского долга, такого долга, который подавляет самые низменные инстинкты, самые агрессивные устремления. А теперь, дорогие мои дети, предоставляю вам слово: исповедуйтесь!
Офелия пришла в полное недоумение: кто должен исповедаться и в чем?
Из первого ряда учащихся вышел курсант и провозгласил на весь зал:
– Торжественно клянусь в том, что я не лгал, не мошенничал, не воровал и никоим образом не нарушал законов города.
– Прекрасно, – ласково ответил Поллукс. – Если у кого-то есть возражения, пусть выскажет их, здесь и сейчас.
Возражений ни у кого не нашлось, и юноша снова встал в ряд, откуда выступил его сосед, все с тем же заявлением. Таким образом высказались все студенты. Кое-кто публично каялся в том, что не доел свою порцию, допустив таким образом разбазаривание продуктов. Или в том, что списал лекцию у товарища, потому что сам невнимательно слушал. После чего командир провинившегося предлагал то или иное взыскание, и Поллукс одобрительно кивал.
Офелия была ошарашена.
Но когда она услышала первое возражение, ей стало ясно, почему виновные разоблачали себя сами. Один из курсантов-нотариусов поклялся в соблюдении законов, как вдруг поднялась чья-то рука.
– Возражаю! Я слышал, как он произнес слово, запрещенное Индексом.
По залу поползли шепотки, и благожелательная улыбка Поллукса тотчас погасла, словно это заявление поразило его в самое сердце.
– Курсант, что вы можете ответить?
Вопрос прозвучал из уст Елены: она впервые открыла рот, и ее замогильный голос тут же оборвал перешептывание. Она отрегулировала свои очки, заменив одни линзы на другие, чтобы лучше рассмотреть обвиняемого.
– Я протестую, – ответил тот. – Это не совсем верно…
– Это либо верно, либо неверно, – оборвала его Елена. – Есть ли другие свидетели, которые могут это подтвердить?
Тотчас из рядов поднялось множество рук. Офелия увидела, как у бедного парня запылали уши. Ей и самой стало не по себе: Исповедь оборачивалась публичным судилищем.
– Я приношу свои искренние извинения, – пролепетал курсант. – Возможно, один раз, во время какого-нибудь диспута, я и сказал, что сражаться бесполезно, но исключительно в переносном…
– Значит, вы провинились трижды, – тотчас возразила Леди Септима. – В том, что позволили себе данное высказывание, в том, что не признались в нем, и в том, что повторили его здесь. Леди Елена, решать, конечно, вам, но лично я предложила бы карантин.
– Пусть так и будет, – бесстрастно подтвердила леди Елена. – Курсант, начиная с этого момента вы наказаны карантином. В течение сорока дней мы запрещаем вам разговаривать с кем бы то ни было, а всем окружающим – разговаривать с вами. На это же время вы лишаетесь своих привилегий и права участвовать в любых коллективных мероприятиях. Никаких увольнительных. Никаких гостей. Никакой переписки. Вы будете слушать лекции молча и говорить лишь в тех случаях, когда командир обратится к вам напрямую.
Офелия увидела, как уши курсанта сменили цвет с багрового на мертвенно-белый. А у нее в ушах стоял гул, как в пчелином улье. Девушка даже представить себе не могла весь ужас подобной изоляции. Разве можно так жестоко карать человека лишь зато, что он произнес слово «сражаться»?! Значит, вот что такое трудиться на благо мира! Напрасно Офелия вертела головой, оглядывая ряды учеников, – никто из них даже не подумал возразить. Но она постаралась сдержать волнение, когда заметила, что Октавио пристально наблюдает за ней из-под своей длинной смоляной челки.
Исповедь продолжилась, и Поллукс, уже забывший о недавнем инциденте, вновь обрел отеческое благодушие.
Наконец дошла очередь и до Офелии. Ее сердце колотилось так бешено, что она боялась, как бы его не услышали с эстрады Поллукс и Елена. Все ее соседи по спальне уже отчитались, и никто из них не признался в похищении перчаток. Что же будет, если она сейчас публично объявит об этом? Памятуя о фальшивом удостоверении личности в тайнике, девушка сознавала, что не может позволить себе устроить скандал.
– Торжественно клянусь в том, что я не лгала, не мошенничала, не воровала и никоим образом не нарушала законов города.
Слабый голосок Офелии прозвучал еле слышно, однако Поллукс не попросил ее повторить клятву, и она с облегчением вздохнула.
– Прекрасно! Если у кого-то есть возражения, пусть выскажет их здесь и сейчас.
И вдруг Офелия увидела справа от себя поднятую руку. У нее застыла кровь в жилах. Это был Октавио.
Он знал.
Он знал – и сейчас он ее выдаст.
– У меня не возражение, а ходатайство, – спокойно объявил Октавио. – Стажеру Евлалии необходимы новые перчатки чтицы. Это ее рабочий инструмент, и они ей нужны, чтобы продолжать учебу. Принимая во внимание тот факт, что ее испытательный срок еще не закончился, я испрашиваю для нее льготную увольнительную, чтобы она могла выйти в город.
Леди Септима устремила на своего сына еще более жгучий взгляд, чем обычно. Она была явно озадачена, а сама Офелия буквально окаменела от изумления.
– Дозволяю, – коротко сказала Елена. – Следующий!
Офелия в кровь искусала губы, дожидаясь конца церемонии.
Как только учащимся скомандовали «вольно», она бросилась к Октавио, разрезав толпу со скоростью пушечного ядра.
– Спасибо!
Помимо ее воли к искренней благодарности примешивалась толика недоверия. Он ей помог, и теперь она хотела знать, чего от нее ждут взамен.
Октавио поднял брови, такие черные, такой правильной формы, что они напоминали две идеальные дуги. Он был точной копией своей матери: любые, даже самые незаметные эмоции делали его еще более импозантным. Ему не требовались ни высокий рост, ни атлетическое сложение – достаточно было врожденного обаяния.
– Я защищал интересы Школы, а не твои. Если тебе не удастся пробиться в виртуозы, то пусть это будет из-за твоей некомпетентности, а не из-за отсутствия рабочего инструмента.
И, не дав Офелии ответить, добавил безразличным тоном:
– Когда будешь в городе, наведайся в дом профессора Вольфа – думаю, он сможет тебе помочь.
– Профессор Вольф… – повторила Офелия, совсем растерявшись. – Он что, перчаточник?
– Нет, анимист. Нечистокровный, но, как и ты, чтец. Тебе нетрудно будет его найти. Когда он не занимается исследованиями в Мемориале, то сидит дома, взаперти.
Больше Офелия уже ничего не слышала: гулкое сердцебиение заглушило гомон в зале.
Чтец
Офелия не ощущала жгучей печати солнца на своем лице. Так же, как не слышала жужжания мух над головой. Так же, как не видела моря облаков, которые рассекала парусная гондола, где она сидела. Девушка сосредоточилась на одной-единственной мысли: скоро она встретится с другим чтецом – тем, кто родился вдали от Анимы, тем, кто занимался исследованиями в Мемориале.
«Нет, это, конечно, не Торн, – убеждала она себя снова и снова. – Мой анимизм сделал его проходящим сквозь зеркала, но не чтецом».
Зефир, управлявший гондолой, умело вывел свое судно из ветряного коридора, мягко посадил его и спустил трап. Офелия вышла вместе с другими пассажирами. Ей не пришлось платить за перелет: «Дружная Семья» выдала ей на один день карту, действительную для любых валидаторов города. Но это была иллюзорная свобода: карта регистрировала все передвижения студентов, позволяя руководству Школы проверять, не превышен ли дозволенный срок увольнительной. Офелию отпустили ровно на три часа, чтобы уладить проблему с перчатками. Ни минутой больше, ни минутой меньше.
Девушка поправила очки и взглянула на островок, куда ее доставила гондола. Он находился на краю архипелага, и отсюда силуэты акведуков и ротонд Вавилона казались размытыми в горячем полуденном воздухе. Великолепие столицы не простиралось на здешнее захолустье. Домики лепились друг к другу, образуя единый гранитный блок, и ничто – ни сады, ни фонтаны – не украшало этот унылый пейзаж. Вдобавок ветер взметал с незамощенных дорог мелкий красный песок, который противно скрипел на зубах. Зато здесь обитала внушительная популяция дронтов[18]: птицы, похожие на огромных жирных голубей, лениво расхаживали по улицам.
В городе Офелия спрашивала дорогу у гидов-постовых, но здесь она не увидела ни одного.
– Скажите, пожалуйста, как мне найти дом профессора Вольфа?
Офелия обратилась с этим вопросом к прохожему; тот оглядел ее форму сверху донизу и молча ткнул пальцем себе за спину, указывая направление. Вскоре девушка заметила, что обитатели квартала оборачиваются и довольно враждебно поглядывают на нее. Все они носили тоги и тюрбаны, в прошлом, вероятно, белые, а ныне красные от летающей в воздухе пыли. Бесправные… Среди них было много молодых людей, мрачных и праздных; почти все они сидели на крылечках домов, играя в кости. Эти люди разительно отличались от сверхактивных жителей столицы.
Наконец Офелия подошла к ветхому зданию, опутанному лианами. При виде ее тукан, восседавший на перилах крыльца, захлопал крыльями и поднял крик; дверь отворила заспанная старуха. Форма Офелии произвела на нее эффект холодного душа.
– Что угодно, miss? – спросила она, вытаращив глаза.
– Я ищу профессора Вольфа, – сказала девушка сдавленным голосом, выдавшим ее волнение и безумную надежду, которую она тщетно пыталась подавить после разговора с Октавио. Умом она понимала, что надеяться бессмысленно.
– Я его квартирная хозяйка, – ответила старуха, на сей раз довольно мрачно. – У него отдельный вход с задней стороны дома. Только хочу сразу предупредить: этот жилец – настоящий бирюк.
Потрясенная Офелия с трудом удержалась, чтобы не поморщиться от внезапной судороги в желудке.
– А он сейчас дома?
– Что да, то да, miss, он дома. Я бы сказала, он из дому носа не высовывает после того несчастного случая. Вот жалость-то, а ведь такой ученый человек!
У Офелии пресеклось дыхание, она с трудом выговорила:
– После какого несчастного случая?
– Ну, это уж не мне рассказывать, miss. Обойдите дом и постучитесь к нему. Может, он вам и откроет. А может, и нет.
Офелия обогнула здание. Здесь лианы разрослись еще гуще, полностью укрыв под собой запертые ставни первого этажа. Настоящая зеленая тюрьма.
«Или убежище?» – невольно подумала девушка, чувствуя, как у нее пересохло в горле. На двери не было ни таблички, ни почтового ящика с указанием имени жильца.
Но тут Офелия вздрогнула: едва она подошла к двери, как висевший на ней молоток ожил сам по себе и громко ударил в створку, возвестив о ее приходе.
Неясный шорох указывал на то, что хозяин поднял заслонку дверного глазка. Офелия встала на цыпочки, чтобы он смог ее рассмотреть. После долгой паузы дверь слегка приоткрылась, но цепочку не сняли и никто не выглянул. Человек молчал, и о его присутствии свидетельствовало лишь неровное, напряженное дыхание.
Офелия, неспособная заговорить – так у нее сжалось горло, – просунула в узкую щель официальное прошение «Дружной Семьи». Длинные пальцы в перчатке взяли листок и тут же растаяли в полумраке.
Шелест бумаги. И снова нестерпимо долгое молчание.
Наконец человек снял цепочку и открыл Офелии.
Едва девушка переступила порог прихожей, как дверь за ее спиной самостоятельно захлопнулась, а многочисленные засовы со звонким стуком вдвинулись в пазы. После яркого солнца Офелия не сразу освоилась в темноте, царившей внутри дома. Хозяин пока выглядел черным силуэтом, высоким и неподвижным, как стоячая вешалка. Под его осторожными шагами поскрипывал пол. А глаза, как две искорки, пляшущие в очаге, метались туда-сюда – от бумаги, которую он держал в руке, к форме посетительницы и обратно.
– Перчатки? Гм-м-м… Оригинальная просьба.
Офелия кивнула, заставив себя вежливо улыбнуться. Постепенно профессор Вольф становился все более различимым. Его черные волосы, брови и бородка резко выделялись на мертвенно-бледном лице. Глубокие морщины бороздили лоб, тянулись от крыльев носа к губам, придавая ему вид преждевременно постаревшего человека лет сорока.
Нет, это был не Торн.
Офелия весь день старалась подавить в себе надежду. Так почему же сейчас ей захотелось уйти, хлопнув дверью?
– А вы вдобавок еще и немая?
Профессор Вольф говорил со странным акцентом – сочетанием вавилонского и анимистского. Вероятно, оттого, что он больше не выходил из дома, его одежда не соответствовала местному дресс-коду: черный костюм и перчатки того же цвета напоминали одеяния ученых, работавших в главной обсерватории Анимы.
– Ннет, – промямлила наконец Офелия.
Она не поняла, что означает его «вдобавок», да и не хотела понимать. Он не был Торном, и поэтому ее совершенно не интересовало, что он о ней думает.
– Судя по предъявленной бумаге, вы тоже чтица, – продолжал профессор Вольф, едко усмехнувшись при последнем слове. – Чтица, которая разгуливает с голыми руками. Куда же вы подевали свои перчатки?
«Какое ему дело?» – подумала Офелия, но этот человек был ей слишком нужен, чтобы вступать в пререкания.
Читать бесплатно другие книги:
