Девять совсем незнакомых людей Мориарти Лиана

Она выключила монитор, чтобы больше не видеть и не слышать гостей. Ей требовалось отдохнуть от них. Их голоса были как скрежет ногтей по школьной доске.

Снотворное, которое она вколола Яо, было приготовлено на случай, если у кого-то из гостей возникнет плохая реакция на вчерашний фруктовый коктейль: если кто-то начнет проявлять склонность к насилию или возбудится до такой степени, что станет опасен для окружающих. Маша понимала, что Яо спокойно проспит несколько часов, а потом будет как огурчик. Сам Яо и научил ее и Далилу делать такие инъекции при возникновении чрезвычайных обстоятельств.

Это не было запланировано, но она поняла необходимость такого решения, когда стало ясно, что Яо вот-вот полностью утратит веру в протокол. Потребовалось временно удалить его из процесса принятия стратегических решений. Ей надо было действовать быстро, и она действовала точно так же, как раньше, когда увольняла плохо работающий персонал или даже целые отделы корпорации. Способность принимать быстрые решения и воплощать их в жизнь перед лицом перемен была одной из самых сильных ее сторон. Оперативность. Вот как это называется. Она в метафорическом и буквальном смысле была оперативной.

Но когда Яо уснул, она почувствовала странное одиночество. Ей не хватало его. И Далилы тоже. Без Яо и Далилы некому было поправить ее, некому было наблюдать за ее действиями, не осталось никого, кому она могла бы объяснить, почему поступает так, а не иначе. Это было странное ощущение. Значительную часть жизни Маша провела одна. Когда она перестраивала «Транквиллум-хаус», придумывала и уточняла план личного развития, результатом которого стало ее невероятное физическое и духовное преображение, она проводила целые месяцы, не видя ни одной живой души, и при этом не чувствовала одиночества. Но теперь ее жизнь стала иной. Она редко оставалась одна. В доме всегда кто-нибудь находился: персонал, гости. Эта опора на людей стала ее слабостью. Она чувствовала необходимость поработать над этим. Она представляла собой незавершенную картину.

Ничто не остается неизменным.

Подготовленное для гостей упражнение было инсценировкой, но страх они должны были испытывать настоящий. Она не видела подлинного страха. Только цинизм и сомнение. Эти люди проявляли неуважение. Неблагодарные. И если откровенно, то довольно неумные.

За наркотики она заплатила немалые деньги в ущерб своему доходу. Милый Яо работал днем и ночью, чтобы рассчитать корректные дозы для каждого гостя. Они вдвоем провели немало бессонных ночей, чтобы все прошло как надо.

Предполагалось, что новый протокол станет поворотным в карьере Маши. Она была готова снова стать частью большого мира. Ей не хватало общественного признания, которое доставляло ей немалое удовольствие во времена корпоративной жизни: краткие биографические очерки в деловых журналах, приглашения произнести вступительное слово. Она хотела публиковать статьи и произносить речи на конференциях и торжественных мероприятиях. Она уже запустила информацию о потенциальном договоре на издание книги. Реакция была положительная. «Личное преображение – тема, вызывающая вечный интерес, – ответил ей один издатель. – Держите нас в курсе».

Маша наслаждалась мыслью о встрече с прежними коллегами, которые наверняка будут поражены ее перевоплощением. Они, наверное, не сразу ее узнают, а потом она увидит их благоговение и зависть. Она не участвовала в бешеной гонке за успехом, а посмотрите, чего добилась. Журналы напечатают ее краткую биографию, телевизионщики будут брать у нее интервью. Маша планировала нанять журналиста. Она собиралась поблагодарить Яо в своей книге и даже предложить ему более высокое место в «Транквиллум-хаусе», пока она будет занята общественной жизнью.

Блестящее, величественное будущее ждало Машу, а эти неблагодарные болваны стояли на ее пути. Она предполагала, что у пансионата лист ожидания заполнится на год вперед, после того как новость о ее успехе станет достоянием гласности. Цены придется поднять, чтобы отражать спрос. Этим людям предложили невероятную программу по самой низкой цене, а они в ответ только стонут.

Они считают, что голодны! Знают ли они, что такое настоящий голод? Они когда-нибудь стояли в очереди более пяти минут, чтобы купить самые необходимые продукты?

Маша посмотрела на черный монитор компьютера и задумалась, не включить ли его снова. Но нет, она не хотела их пока видеть. Она слишком зла на них. Эта Хизер Маркони вела себя слишком неуважительно. Маше она не нравилась.

Если хоть у кого-то из них были бы мозги, они могли бы сейчас же выйти из этой комнаты и уже спешили в полицию, чтобы пожаловаться на то, как плохо с ними обращались, тогда как на самом деле их с любовью воспитывали.

Маша достала ключ из верхнего ящика и отперла шкафчик под столом.

Несколько секунд она изучала его содержимое. Ее рот наполнился слюной. Она протянула руку и схватила пакетик с кукурузными чипсами «Доритос» и баночку сальсы. Пакетик был пухлый, гладкий и похрустывал в руке.

Она вспомнила женщину, которая поздно приходила домой, проработав шестнадцать часов, и садилась в темной комнате перед телевизором, чтобы бездумно есть чипсы и сальсу. Таков был Машин ужин. Она не заботилась о своем теле. Тело для нее ничего не значило. Она просто покупала себе одежду все большего и большего размера, когда замечала, что пора. Значение для нее имела только работа. Она курила и не занималась спортом. Врач предупреждал, что ее ждет инфаркт или инсульт.

Она открыла пакет и вдохнула запах фальшивого сыра и специй. Слюна заполнила ее рот. Ее желудок завязался узлом – настолько сильным было ее отвращение к самой себе. Прошел целый год с того момента, когда в последний раз позволила себе это порочное, отвратительное действие. И вина за это лежит на ее неблагодарных гостях.

В последний раз она ела «Доритос» опять же по вине одного из гостей. Он поместил однозвездочный отзыв о «Транквиллум-хаусе» в «Трип эдвайзере». Сказал, что здесь клопы. Разместил фотографию укусов. В доме не было никаких клопов. Он выдумал все это потому, что Маша в последний день заявила ему, что он верный кандидат на инфаркт или инсульт, если, вернувшись домой, не изменит образ жизни. Она знала это, потому что сама была такой прежде. Но она оскорбила его словом «жирный». Он был жирным. Чему тут удивляться? Не из-за этого ли он приехал к ней?

Маша положила на язык первый ломтик, и все ее тело задрожало вследствие химической реакции организма. Она точно знала, сколько калорий собирается поглотить и сколько понадобится упражнений, чтобы сжечь их. Альтернативный вариант – она могла вызвать рвоту.

Удерживая ломтик зубами, она открыла банку с сальсой одним резким движением. Когда-то у нее были слабые, бесполезные руки, которым не по силам было открыть такую банку. Та грустная толстуха перед телевизором бранилась и поддевала крышку ложкой, пытаясь ее ослабить.

В прежней жизни у нее был мужчина, который открывал банки. Она резким голосом звала мужа, словно слугу, и он открывал банку, улыбался, прикасался к Маше.

Но это была какая-то другая женщина. К ней уже никто не прикасался с любовью много-много лет.

Она на миг вспомнила руку Яо, коснувшуюся сегодня ее руки, вытащила еще один ломтик и зачерпнула им красный блестящий соус.

Яо издал слабый звук. Щеки его разрумянились. Он был похож на мечущегося в жару ребенка.

Маша дотронулась до его лба тыльной стороной ладони, задержала ее на мгновение. Лоб был действительно горячим.

Она сунула ломтик в рот и начала жевать, все быстрее и быстрее. На стол и на одежду падали желтые крошки, а она вспоминала последний день той давно ушедшей жизни.

Было воскресенье. Ее бывший муж отсутствовал, изображал из себя «беспечного» австралийца. Австралийцы любят называть себя «беспечными», словно видят в этом что-то хорошее. Он принял приглашение от коллег поиграть в игру, где они обстреливали друг друга шарами, начиненными краской. Ожидались «развлекуха» и «много смеха».

Да, воистину это казалось беспечным времяпрепровождением. Другие жены приезжали с мужьями, но Маша осталась дома с ребенком. У нее не было ничего общего с этими женщинами, к тому же они одевались так плохо, что она впадала в депрессию и начинала тосковать по дому, как только их видела. Маша была работающей матерью. Она была в десять раз умнее всех мужчин в компании, где работала, но чтобы получить заслуженное признание, ей приходилось трудиться в десять раз усерднее.

Она была слишком заумной. Иногда коллеги делали вид, что не понимают ее, а иногда она видела, что действительно не понимают, хотя она говорила на более хорошем английском, чем они. Она не могла оценить их юмор и никогда не смеялась в нужное время – они отвечали ей тем же. Когда она шутила – а ее шутки часто были очень смешными, утонченными, умными, – они смотрели на нее со смущенным, пустым выражением на лицах.

На родине у нее осталось много друзей, но здесь она чувствовала какую-то странную робость. Это чувство вызывало у нее злость и негодование, потому что дома никто не назвал бы ее робкой. Она была скованной, потому что не выносила насмешек, а здесь всегда существовала вероятность, что либо ее не так поймут, либо она не так поймет. Ее мужа не беспокоило, когда случалось что-то подобное. Он находил это забавным. Он бесстрашно окунался в незнакомое общество, еще не зная его правил, и люди любили его. Маша гордилась им, хотя и немного завидовала.

Как-то раз Машу и мужа пригласили в дом к ее боссу, как она предположила – на обед. Она шикарно оделась, очень сексуально – туфли на высоком каблуке и платье. Все женщины, кроме Маши, пришли в джинсах.

В приглашении говорилось: «Приходить с собственным мясом». Маша сказала мужу: «Нет-нет, это шутка. Такая австралийская шутка. Не самая смешная, но определенно шутка». Они не совершат ошибку – не отнесутся к этому серьезно.

Но оказалось, что это не шутка. Женщины в джинсах пришли с пластиковыми пакетами в руках. В пакетах они принесли сырое мясо. На двоих. Два стейка. Четыре сосиски. Маша глазам своим не могла поверить.

Ее муж соображал быстро. Он стукнул ладонью по лбу: «Господи боже, мы свое оставили дома!»

«Не беспокойтесь, у нас есть запас – всем хватит», – сказал хозяин.

Как это щедро – угостить приглашенных гостей кусочком мяса.

Когда они вошли, мужчины и женщины разделились на две группы, словно им запрещалось говорить друг с другом. Мужчины стояли вокруг барбекю, готовили мясо чуть ли не часами. Еда была несъедобной. Обходились без стульев. Садились куда попало. Три женщины уселись прямо на бордюр.

После того дня Маша решила, что не будет обрастать социальными связями в Сиднее. Какой в этом смысл? У нее на руках был одиннадцатимесячный младенец, работа, отнимавшая немало сил, и муж. Она жила напряженной и насыщенной жизнью и чувствовала себя по-настоящему счастливой – большего счастья она не знала. Машу радовало, что ее ребенок явно превосходит других как внешне, так и по развитию. Это была объективная оценка. И муж соглашался с ней. Иногда она сочувствовала другим матерям, когда они видели, как ее малыш с таким достоинством сидит в своей коляске, а его светлые волосики блестят на солнце (другие дети преимущественно были лысенькими, как старички). Ребенок крутил головкой из стороны в сторону, собирая впечатления о мире своими большими зелеными глазками. Если он находил что-то смешное, а случалось это нередко (перенял эту черту от отца), то фыркал со смеху – звук шел из самого живота, удивительно глубокий, и все, кто его слышал, не могли не рассмеяться. В этот момент, когда Маша обменивалась улыбками с людьми вокруг, настоящими, а не вежливыми, она не чувствовала себя изолированной, она была жительницей Сиднея, матерью с ребенком.

В то воскресенье она почти закончила работу, когда ребенок проснулся. Он уже давно не плакал после сна. Нет, он производил какой-то музыкальный звук, словно играл своим голосом. Звук становился то выше, то ниже, то выше, то ниже. Малыш был начисто лишен музыкального слуха, как и его отец, который любил напевать, помешивая еду на сковородке.

В какой-то момент он позвал: «Ма-ма! Ма-ма!» Ах, какой умненький! Многие дети в его возрасте не могли еще произнести ни одного слова.

«Иду, моя лапочка!» – отозвалась она. Ей оставалось работы всего на пять минут, и она придет.

Он замолчал. Она закончила работу. На это ушло даже меньше пяти минут. Может, четыре.

«Ну, ты не устал меня ждать, зайчик?» – спросила она, открыв дверь в его спальню. Она подумала, что он снова уснул.

Он уже был мертв.

Он задушил себя, играя с длинным белым шнуром от жалюзи. Позднее она узнала, что такие вещи случаются. Другие матери тоже видели то, что увидела в тот день она. Они дрожащими пальцами выпутывали своих драгоценных младенцев.

Теперь жалюзи продают с предупредительными бирками. Маша всегда их видела, заходя в любую комнату, видела даже издалека.

Ее муж, стоя в одежде, заляпанной пейнтбольными выстрелами, сказал, что это несчастный случай, в котором никто не виноват. Она запомнила голубые точки на его подбородке – словно голубой дождик прошел.

Она запомнила еще один странный момент, когда, посмотрев на незнакомых людей вокруг, она вдруг захотела, чтобы рядом оказалась ее мать – женщина, которая никогда по-настоящему не ценила и не любила Машу и которая не утешила бы ее. Но на одно мгновение скорби Маше отчаянно захотелось, чтобы мать была возле нее.

Она отказалась от прощения, предложенного ей мужем. Сын позвал ее, а она не подошла. Себя она простить не могла.

И она отпустила мужа. Настояла на том, чтобы он начал другую жизнь. И он так и сделал, хотя у него ушло на это гораздо больше времени, чем хотелось Маше. Она испытала такое облегчение, когда он ушел, когда ей больше не нужно было выносить эту боль – видеть лицо, которое так напоминало личико их прекрасного сына.

Хотя она отказывалась читать электронные письма от него и не хотела ничего о нем знать, она все-таки много лет назад случайно узнала, столкнувшись с одним знакомым в кафе торгового центра, который поддерживал приятельские отношения с ее мужем и был с ним в тот день, когда они играли в пейнтбол; он сообщил, что ее бывший муж здоров и счастлив, что он женился на австралийке и у него трое сыновей.

Маша надеялась, что он по-прежнему поет, когда готовит. Она была почти уверена, что поет. Проводя свои исследования, она прочла про теорию гедонистической адаптации, согласно которой люди возвращались к определенному предустановленному уровню счастья независимо от того, что с ними происходило, будь то плохое или хорошее. Ее муж был простым счастливым человеком, тогда как Маша – сложной несчастной женщиной.

Сыну Маши в этом августе исполнилось бы двадцать восемь. Если бы он остался жить, между ними, наверное, сложились бы непростые отношения. Они бы ссорились, как Маша ссорилась со своей матерью. А так он навсегда остался ее поющим, смеющимся малышом и красивым молодым человеком в бейсболке, идущим ей навстречу по озеру цвета.

Почему ей не позволили остаться с ним?

Маша посмотрела на пустой пакетик «Доритос». Кончики ее пальцев пожелтели – так когда-то отдавали никотиновой желтизной пальцы ее отца. Она провела по губам ребром ладони и снова включила монитор, чтобы посмотреть на гостей.

Она увидела, что никто из них не спит. Они сидели маленькими группками, разговаривая на свой беспечный австралийский манер. И чувствовали себя слишком расслабленно. Темная ночь души для них не наступила. Они как будто собрались на барбекю. Эти люди по-настоящему не верили, что им вынесен смертный приговор.

Никогда никто из персонала не игнорировал ее так, как эти люди.

Экран монитора пульсировал, словно живой. Неужели что-то сломалось? Она поднесла палец к изображению, почувствовала, что экран подрагивает, как умирающая рыба.

На несколько секунд Маша пришла в замешательство, но потом вспомнила, что чуть раньше приняла семьдесят пять миллиграммов ЛСД, чтобы улучшить свою способность принимать решения и прояснить ум. Это была просто галлюцинация. Ей нужно расслабиться и позволить своему мозгу найти правильные связи.

Она оглядела кабинет и заметила пылесос, тихонько стоявший в углу. Он не пульсировал. Он был вполне реален. Раньше она его просто не замечала. Вероятно, оставили уборщики. Здесь отличные уборщики. Она нанимала и использовала только лучших. Важно было поддерживать высокие стандарты на всех уровнях бизнеса.

В этом пылесосе было что-то до боли знакомое.

«Господи!» – воскликнула она, потому что ее отец поднял пылесос, поднял неловко, двумя руками. Пылесос был такой громоздкой штукой. Отец с пылесосом пошел к двери.

«Нет-нет-нет! – вскрикнула она. – Папочка! Положи его! Не ходи!»

Но он повернул голову, посмотрел на нее печальным взглядом и улыбнулся, а потом ушел. Никто больше не любил ее так сильно, как отец.

Он не настоящий. Она это знала. Отличить реальность от иллюзий не составляло труда. Ее мозг работал очень четко, достаточно четко, чтобы увидеть разницу.

Она закрыла глаза.

Детский голос звал ее. «Нет. Не реальный».

Маша открыла глаза – она ползла по полу кабинета, бормоча какую-то бессмыслицу.

Быстро закрыла глаза. «Нет. Не реально».

Снова открыла глаза. Сигарета ее успокоит.

Она еще раз залезла в свой секретный шкафчик, извлекла оттуда целую пачку сигарет и зажигалку. Геометрия пачки очаровала ее. Каждый из четырех математически выверенных углов ласкал взор. Она открыла пачку, вытащила сигарету, покрутила цилиндрик между пальцами. Зажигалка была оранжевая – цвет такой глубины и красоты, что она поразилась.

Маша крутанула большим пальцем неровное колесико, и из сопла, как по заказу, вырвался золотой язычок пламени. Она позволила ему погаснуть и зажгла снова. Зажигалка была мини-фабрикой, производившей идеальное пламя по первому требованию. В эффективном производстве товаров и услуг была своя красота.

Мысль кристаллической ясности: Маша должна бросить индустрию велнесса и вернуться в корпоративный мир. Забыть колебания. Совершить прыжок. Ей нужно всего лишь восстановить свой аккаунт в «Линкедин», и вскоре на нее посыплются предложения, море предложений.

По другую сторону ее письменного стола сидел парнишка в бейсболке, по полу растеклись многочисленные лужицы, переливавшиеся всеми цветами радуги.

– Что скажешь? – спросила она его. – Мне следует так поступить?

Он молчал, но она видела: он думает, что идея неплоха.

Больше никаких заносчивых, неблагодарных гостей. Она снова будет дирижировать множеством отделов какой-нибудь компании, словно оркестром: бухгалтерия, фонд заработной платы, продажи и маркетинг – все это возвращалось к ней; великолепная, бесспорная надежность документированной иерархии должностей с ее именем наверху. Она будет ежедневно принимать микродозы для оптимизации своей продуктивности. В идеальном случае ее персонал должен будет делать то же самое, хотя люди в отделе кадров найдут сотни возражений.

Она начала новую жизнь, приехав в Австралию, потом начала жить заново после смерти сына и еще раз – после остановки сердца. Она сможет сделать это и еще раз.

Продать этот пансионат и купить квартиру в городе.

Или…

Маша впилась взглядом в крохотный помаргивающий язычок пламени. В нем и был ответ.

Глава 66

БЕН

Значит, вы достались мне, – сказал Бен, подойдя к Наполеону, который мерил шагами комнату. – Я хочу сказать, что я ваш защитник.

Ему казалось, что он должен называть Наполеона «мистер Маркони» или «сэр». У него были такие солидные манеры! Наполеон принадлежал к тому типу преподавателей, на которых хотелось произвести впечатление даже после окончания школы, случайно встретившись с ними в магазине и обнаружив, что они пугающе уменьшились. Хотя представить Наполеона маленьким у него никак не получалось.

– Спасибо, Бен, – сказал Наполеон, словно у того был какой-то выбор.

– Ну так вот, – сказал Бен и потер живот. Ему никогда в жизни не хотелось так сильно есть. – Я думаю, объяснить, почему вы заслуживаете отсрочку приговора, не составит труда. Вы муж и отец, и, в общем, я надеюсь, что могу включить это в свою речь, но ваши жена и дочь уже и без того потеряли достаточно, верно? Они не могут потерять еще и вас.

– Можете так и сказать, если хотите. – Наполеон печально улыбнулся. – Это верно.

– И вы учитель, – сказал Бен. – От вас зависят дети.

– Да, зависят. – Наполеон постучал костяшками пальцев по кирпичной кладке.

Бен уже сто раз после их заключения в этом подвале видел, как Наполеон делает это, как будто надеясь найти незакрепленный кирпич, а с ним и путь к свободе. Бен знал: это дело безнадежное. Иного выхода, как через дверь, отсюда не было.

– Что еще я мог бы сказать? – спросил Бен, голос его звучал надтреснуто.

Когда ему пришлось произносить тост на свадьбе Пита, он едва не лишился чувств. А теперь перед ним стояла задача спасти человека от смерти.

Наполеон отвернулся от стены и посмотрел на Бена.

– Дружище, я не думаю, что ваши слова будут иметь какое-то значение. Не относитесь к этому слишком серьезно. – Он похлопал его по плечу. – Я думаю, к Маше мы должны относиться серьезно, но к игре – нет.

– Вам достался никудышный защитник, – признался Бен. – А мне повезло. Меня защищает Ларс, а он в суде выступает.

Когда Ларс проводил «встречу» с Беном, то задал всего два или три коротких вопроса, а потом сказал: «А теперь послушайте» – и разразился вдохновенной речью, словно выступал на телевидении, – все о том, что Бен – морально устойчивый молодой человек в самом расцвете сил, без пяти минут отец, преданный своей жене; он столько может дать ей, семье, обществу и так далее и тому подобное. Все это было сказано без единого «мм» или «э-э-э».

«Ну, как думаете, победим?» – спросил он в конце.

«Конечно!» – с восторгом ответил Бен.

После этого Ларс удалился в туалет, чтобы привести себя в порядок перед «выступлением».

– Я так боюсь говорить перед людьми, у меня даже дыхание перехватывает, – сказал Бен Наполеону.

– Вы знаете, что единственное отличие страха от волнения состоит в характере дыхания? – спросил Наполеон. – Когда вам страшно, вы задерживаете воздух в верхней части легких. Вам нужно выдохнуть. Вот так. А-а-а-а-а-а. – Он приложил руку к груди, демонстрируя долгий неторопливый выдох. – Это похоже на восторженный возглас зрителей при взрыве фейерверка. А-а-а-а-а-а.

Бен сделал выдох одновременно с Наполеоном:

– А-а-а-а-а-а.

– Вот так, – сказал Наполеон. – Я вам вот что скажу: я пойду первым. Я защищаю Тони, так что я утомлю Машу до смерти разговором о его футбольной карьере. Я буду делать обзоры всех игр, в которых он участвовал. Это будет ей уроком. – Он остановился под стропилом рядом с надписанным кирпичом в стене. – Вы это видели?

– Граффити каторжников?

Далила показывала им этот кирпич, когда провела их в первый день по дому. Бена и Джессику тогда это не очень заинтересовало.

Наполеон усмехнулся:

– Очаровательно, правда? Перед тем как сюда приехать, я прочел историю этого места. Эти братья в конечном счете получили свободу и стали очень уважаемыми каменщиками, на них был большой спрос. Такого успеха у себя в Англии они никогда бы не добились. У них тысячи потомков в этом районе. Когда их приговорили к отправке в Австралию, они наверняка были в отчаянии. Для них наступил конец света. А на самом деле здесь они как раз и состоялись. Самая низкая точка в вашей жизни может вывести на самый верх. Мне это кажется очень… – на мгновение на его лице появилось очень печальное выражение, – интересным.

Бен не знал, почему вдруг с трудом сдержался, чтобы не расплакаться. Вероятно, от голода. Ему пришло в голову, что, когда он вернется домой, обязательно съездит к отцу. То, что его отец отказался от Люси, вовсе не означало, что Бен должен отказаться от отца.

Бен приложил пальцы к надписи. Он подумал: вот все говорят, что им с Джессикой фантастически повезло, когда они выиграли в лотерею, а ему иногда совсем так не кажется.

Он посмотрел на Джессику. Неужели он и в самом деле станет отцом? Как он будет давать своему ребенку советы о жизни, если сам еще в ней не разобрался?

– Не забудьте выдыхать, дружище, – сказал Наполеон. – Просто выгоняйте страх наружу.

Глава 67

ХИЗЕР

Я неплохой друг, – сообщила Фрэнсис своему адвокату Хизер. – Можете сказать об этом. – Она пожевала ноготь. – Я помню все дни рождения.

– А я в этом смысле никуда не гожусь, – сказала Хизер.

На самом деле она была еще и никудышным другом, а после смерти Зака вообще не видела смысла в дружбе. Друзья означали снисхождение к себе.

Фрэнсис поморщилась:

– Вообще-то, я абсолютно забыла о дне рождения одной хорошей подруги в этом году, но это случилось потому, что я попалась на интернет-разводку и в тот день была в таком раздрае, а потом уже за полночь я подумала: «Боже мой, Моника!» Но набирать сообщение оказалось слишком поздно, так что…

– А ваша семья? – оборвала ее Хизер, прежде чем Фрэнсис принялась рассказывать историю жизни Моники.

Хизер посмотрела поверх плеча Фрэнсис на свою собственную семью. Зои и Джессика сидели, склонив друг к другу головы, точно две подружки, делящиеся секретами. Наполеон и Бен разговаривали на ходу: Бен внимательно слушал и уважительно кивал, как если бы был одним из лучших учеников Наполеона. Она не знала, что в этот момент происходит с ее мужем. Ей казалось, будто это какой-то самозванец идеально играет роль Наполеона. Говорил он и вел себя точь-в-точь как Наполеон, и придраться было почти не к чему, но что-то все же было не так.

– Да, – сказала Фрэнсис. – У меня есть семья. – Она посмотрела на Хизер неуверенным взглядом. – Я, пожалуй, не очень близка с ними. Мой отец умер, а мать вышла замуж еще раз и уехала за океан. На юг Франции. У меня есть сестра, но у нее забот полон рот. Если бы я исчезла, это никак не повлияло бы на их жизни.

– Да нет же, повлияло бы! – возразила Хизер.

– Понимаете… – Фрэнсис метнула взгляд на темный экран. – Я же не говорю, что они стали бы танцевать на моей могиле.

Хизер удивленно посмотрела на нее. Эта женщина казалась искренне напуганной.

– Вы и в самом деле считаете, что находитесь в камере смертников? Эта маньячка просто решила поиграть в демонстрацию силы.

– Ш-ш-ш, – прошипела Фрэнсис. – Она может подслушивать.

– Мне все равно. – Хизер беззаботно махнула рукой. – Я ее не боюсь.

– Я все же посоветовала бы вам бояться. – Фрэнсис снова стрельнула беспокойным взглядом в экран.

– Да нет, конечно, я буду ей подыгрывать. – Хизер поспешила успокоить несчастную женщину. – Я не думаю, что вас следует казнить.

– Огромное спасибо, – произнесла Фрэнсис.

– Так что еще мне сказать?

– Взывайте к ее эго, – посоветовала Фрэнсис. – Начните с того, что, да, жизнь Фрэнсис мало что значила до этого времени, но теперь, побывав в этом пансионате, она перевоспиталась.

– Перевоспиталась, – повторила Хизер.

– Верно. – Фрэнсис нервничала, как наркоманка. – Обязательно используйте слово «перевоспиталась». Чтобы ей стало ясно, что я поняла свои ошибки, свою самовлюбленность. Я собираюсь упражняться. Есть чистую еду. Никаких консервов. Буду ставить себе цели.

– Доброе утро, мои солнышки! – Машин голос загремел в комнате, а ее изображение опять замигало на экране.

Фрэнсис охнула и выругалась, схватив Хизер за руку.

– Время пришло! – крикнула Маша, глубоко затянулась сигаретой и выпустила дым из уголка рта. – Пришло время поиграть в «Смертный приговор». Постойте. Мы же дали ему другое название. Пора сыграть в «Камеру смертников». Это название гораздо лучше! Кто его придумал?

– Но время еще не пришло! – Наполеон посмотрел на часы.

Хизер уставилась на экран. Маша курила. Хизер не знала, что так удивило ее после всего случившегося, но сам факт курения шокировал и напрягал. Хизер словно увидела, как монахиня поднимает на себе мантию, чтобы продемонстрировать нижнее белье.

– Вы курите! – обвинительным тоном проговорила Джессика.

Маша рассмеялась и еще раз глубоко затянулась.

– Я курю, Джессика. Иногда, в напряженные моменты, я курю.

– Вы накачались наркотой, – устало и печально произнес Бен, его голосом словно говорили годы обманутых надежд, пережитых родней наркоманки.

Бен был прав. Маша смотрела остекленевшими глазами, застыв в странной, напряженной позе, как если бы ее голова не была прикреплена к телу и она беспокоилась, чтобы та не скатилась на пол.

Маша держала пустой стакан из-под фруктового коктейля.

– Я предприняла шаги, чтобы достичь более высокого уровня сознания.

– Что с Яо? – спросила Хизер. Она пыталась говорить уважительно, хотя ненависть обжигала ей горло. – Не могли бы мы увидеть его, пожалуйста?

Объектив камеры, казалось, в этот раз был направлен под другим углом. Маша стояла, вероятно, перед окном своего кабинета, хотя снаружи было темно и сказать точно было невозможно.

– Сейчас он не ваша забота, – заявила Маша. – Вам пора выступать с защитительными речами. Что будет с вашими клиентами – умрут они или останутся жить? Я думаю, это упражнение очень стимулирует и заставляет подумать.

– Сейчас три ночи, Маша! – Наполеон постучал пальцем по циферблату своих часов. – Еще не рассвело. Вы сказали, что мы займемся этим на рассвете.

Маша резко приблизилась к экрану и ткнула сигаретой в направлении Наполеона:

– Гости не должны носить часы в пансионате!

Наполеон отпрянул, обхватил пальцами свое запястье:

– Они все время были у меня на руке. Никто мне не сказал, что я не должен носить часы.

– Часы следовало сдать вместе с другими запрещенными предметами! Кто был вашим консультантом по велнессу?

– Это моя вина, Маша. Ответственность я беру на себя. – Он отстегнул часы.

– Это был Яо, да? – вскрикнула Маша.

Вид у нее стал демонический. Ее крики, казалось, сотрясали стены кабинета. Капли слюны брызнули на экран.

– Господи Исусе, – тихо произнес Тони.

Зои подошла к Хизер и взяла ее за руку, чего не делала с тех пор, как перестала быть маленькой девочкой. Все в комнате, казалось, затаили дыхание.

Хизер сжала руку Зои, и впервые с момента их заточения ею овладел настоящий страх.

Она подумала о случаях в ее работе, когда атмосфера в палате накалялась добела, потому что жизнь матери или младенца повисала на волоске, и весь персонал знал: следующее решение должно быть правильным. Вот только для данного случая у нее не было ни подготовки, ни опыта, на которые можно было бы опереться. Она жаждала действия, но чувствовала себя беспомощной, и это гнетущее ощущение напомнило ей о тех жутких мгновениях, когда она нашла Зака, когда пыталась нащупать пульс, заранее зная, что его уже нет.

– Яо очень сильно меня разочаровал! – бушевала Маша. – Это была непростительная ошибка. Я непременно сообщу в отдел кадров! В его личном деле появится запись. Он получит письмо о неполном соответствии!

Наполеон, держа свои часы за ремешок, показал их Маше:

– Я их снимаю.

Зои конвульсивно сжала руку матери.

– Прошу прощения. Это была моя ошибка, – сказал Наполеон медленным осторожным голосом человека, который пытается успокоить взбесившегося преступника с автоматом. – Я их сейчас уничтожу.

Он бросил часы на пол и с силой наступил на них каблуком.

Маша сменила тон:

– Да прекратите эту мелодраму, Наполеон, вы могли порезать пятку!

Она весело взмахнула сигаретой, словно вела оживленный разговор на вечеринке с бокалом в руке.

Хизер услышала, как прерывисто дышит Зои, и страх за дочь вызвал у нее желание сделать больно этой сумасшедшей.

– Я не из тех, кто слишком уж блюдет бюрократические правила. Я гибкая! Я оцениваю ситуацию в целом! – Маша сделала глубокую затяжку. – По типологическому тесту личности Майерс – Бриггс я командир! Думаю, вы не удивились, услышав это.

– Это плохо. – Ларс смотрел на экран через растопыренные пальцы.

– Она рехнулась, – пробормотал Тони.

– Ничто не вечно, – ни к селу ни к городу сказала Маша. – Не забывайте об этом. Это важно. Так кто выступает первым? – Она огляделась, словно в поисках чего-то. – У всех есть кофе? Еще нет? Не волнуйтесь. Далила об этом позаботится.

Она улыбнулась и вытянула руки, словно сидела за столом для совещаний.

От неожиданного ощущения всеподавляющего страха Хизер пробрала дрожь. «Она галлюцинирует», – поняла она.

В этот момент внимание Маши привлекла сигарета, зажатая между ее пальцами. Шли минуты, а она продолжала разглядывать ее.

– Что она делает? – прошептала Кармел.

– Это ЛСД, – тихим голосом сказал Ларс. – Она не может поверить, что никогда прежде не замечала присущую сигаретам красоту.

Наконец Маша оторвала взгляд от сигареты.

– Кто выступает первым? – спокойным голосом спросила она и стряхнула пепел с сигареты на подоконник.

– Я, – ответил Тони.

– Тони! Отлично! Кого вы защищаете?

– Кармел. – Тони показал на Кармел, которая сделала странное, неловкое движение, словно не могла решить – поклониться ей или спрятаться за Ларса.

– Начинайте, Тони.

Тони откашлялся. Он стоял, сцепив руки, уважительно глядя на экран:

– Я сегодня защищаю Кармел Шнейдер. Кармел тридцать девять лет, она разведена, у нее четыре маленькие дочери. Их жизнь зависит от нее. Еще она очень близка со своей старшей сестрой Ванессой и родителями – Мэри и Реймондом.

На лице у Маши появилось скучающее выражение. Она шмыгнула носом.

Голос Тони задрожал.

– У Мэри проблемы со здоровьем, и Кармел обычно возит ее по врачам. Кармел говорит, что она просто обычный человек, который делает все, что в ее силах, но я думаю, что женщина, воспитывающая четверых детей, очень даже особенная. – Он нервно подергал ободок своей футболки, словно поправлял галстук. – Еще Кармел работает волонтером в местной библиотеке, преподает английский эмигрантам. Она делает это раз в неделю, начиная со своего восемнадцатилетия, и я думаю, это очень впечатляет. – Тони сложил руки перед собой и добавил: – Спасибо.

Маша театрально зевнула:

– И это все?

Тони вспыхнул:

– Да бога ради, она же молодая мать! Что еще вы хотите услышать? Она определенно не заслуживает смерти.

– Но где же ваше УТП? – спросила Маша.

– УТП? – растерянно проговорил Тони.

– Вы забыли основы, Тони! Каково ваше уникальное торговое предложение? Что делает Кармел уникальной и особенной?

– Ну, – с отчаянием проговорил Тони, – она очень особенная, потому что…

Страницы: «« « ... 1617181920212223 » »»