Девять совсем незнакомых людей Мориарти Лиана

Глава 59

МАША

Маша увидела, как улыбка облегчения начинает сходить с лица следящего за экраном Яо.

– Постойте, а почему в матрешке нет кода? – Он посмотрел на Машу. – Мы ведь планировали положить записку в последнюю матрешку.

Маша подняла последнюю крохотную матрешку с клавиатуры, где та стояла.

– Да, ты прав. Таков был первоначальный план.

– Так почему ее там нет? – Брови Яо сошлись на переносице, как у матрешки.

– Мне было прозрение во время медитации, – ответила Маша. – Я вдруг поняла, что нужно сделать, чтобы после их психоделического опыта они достигли истинного преображения. Все, что происходит с девятью гостями в данный момент, – в буквальном смысле коан. Это коан в действии.

Он наверняка должен оценить такой блестящий план.

Яо смотрел на нее, не понимая.

– Коан – это парадокс, который ведет к просветлению! – воскликнула Маша. – Коан демонстрирует адекватность их логического мышления.

– Я знаю, что такое коан, – проговорил Яо.

– Когда они сдадутся и примут тот факт, что решения нет, вот тогда они и станут свободны. Вот центральный парадокс этого коана, – сказала Маша. – Решение не есть решение.

– Решение не есть решение, – повторил Яо.

– Именно. Ты помнишь этот коан? Учителя, который жил затворником на горе, один человек спросил: «Где путь?» – и учитель ответил: «Какая это прекрасная гора». Человек был разочарован. Он сказал: «Я не спрашиваю тебя про гору, я спрашиваю, где путь!» На что учитель ответил: «Пока ты не преодолеешь эту гору, сын мой, ты не обретешь пути».

– Значит, в данном случае гора – это… запертая дверь?

– Запиши это подробно, – нетерпеливо сказала Маша. Она показала на экран и на его блокнот. – Не забудь. Это очень важно для книги, которую мы напишем.

– Они провели там слишком много времени, – сказал Яо. – Они голодны и устали. Они голову потеряют.

– Именно! – подтвердила Маша. Она сама не ела уже бог знает сколько дней. И не спала с ночи перед началом терапии. Маша легонько прикоснулась к груди Яо кончиком пальца. Она знала силу своего прикосновения к нему. Она пока еще не до конца использовала эту силу, но, если потребуется, сделает это. – Именно. Они должны потерять голову. Ты это знаешь. «Я» есть заблуждение. «Я» не существует.

– Да, конечно, – согласился Яо. – Но, Маша…

– Они должны сдаться, – сказала Маша.

– Я думаю, они сообщат о нас в полицию, – заметил Яо.

Маша рассмеялась:

– Яо, помнишь слова Руми? «Между представлением о добре и зле простирается целое поле. Я встречу тебя там». Разве это не прекрасно?

– Не думаю, что систему правосудия интересуют поля, – сказал Яо.

– Мы не можем поставить на них крест, – показала на экран Маша. – Они прошли долгий путь.

– И сколько вы собираетесь держать их взаперти? – напряженным и тонким голосом спросил Яо, словно превратился вдруг в старика.

– Это неправильный вопрос, – нежно проговорила Маша, не отрывая глаз от монитора: несколько гостей снова собрались у двери в комнату медитаций. Они по очереди опробовали разные комбинации кодов. Ларс ударил в дверь кулаком, как избалованный ребенок.

– Думаю, я бы их выпустил, – сказал Яо.

– Они должны сами открыть дверь, – возразила она.

– Они не могут, – пробормотал Яо.

– Могут, – заявила Маша.

Она подумала о счастливых жизнях в Австралии, которые эти люди получили от рождения. Они никогда не видели пустых полок в магазинах – только изобилие супермаркетов. Им не требовались ни находчивость, ни предприимчивость. Когда часы показывали пять, они выключали свои компьютеры и спокойно отправлялись на побережье, потому что сотня выпускников университета не стояла в очереди, чтобы занять их место.

«О да, я тоже однажды стояла в очереди за билетами на „Ю-Ту“», – сказала одна австралийка, когда Маша рассказала ей о жутких очередях, на несколько дней, в посольство, о том, как они с мужем сменяли друг друга, и Маша ответила: «Да, очень похоже».

Она вспомнила, что ее муж получил повестку с требованием явиться в КГБ, когда они были в процессе оформления.

– Все будет хорошо, – сказал ей муж. – Нет проблем.

Он уже чувствовал себя почти австралийцем, и выражение «нет проблем» существовало в его душе еще до того, как он научился говорить, но в советскую эпоху люди получали такие повестки и больше никогда не возвращались домой.

Маша высадила его у высокого серого здания, он поцеловал ее и сказал: «Езжай домой». Но домой она не поехала, она просидела в этой машине пять часов. От страха, закипающего в ее сердце, запотевали окна, и она никогда не забудет того облегчения, которое испытала, когда увидела мужа, идущего к машине. Он улыбался, как мальчишка на австралийском пляже.

Всего через несколько месяцев они стояли в аэропорту с американскими долларами, спрятанными в носках, а ухмыляющийся таможенник переворачивал содержимое их аккуратно упакованных чемоданов. Они были предателями страны – покидали ее, и бусы ее бабушки рассыпались, бусинки покатились по полу, словно кусочки ее сердца.

Только те, кто боится потерять все, испытывают истинную благодарность за свою счастливую жизнь.

– Мы должны напугать их, – сказала она Яо. – Вот что им нужно.

– Напугать? – Голос Яо дрожал. Он, вероятно, тоже устал и был голоден. – Не думаю, что мы должны пугать наших гостей.

Она встала. Яо посмотрел на Машу, как ее ребенок, как ее любовник. Она чувствовала эту нерушимую духовную связь между ними. Он ее никогда не предаст.

– Сегодня будет темная ночь их души, – заявила она.

– Темная ночь души?

– Темная ночь души крайне важна для быстрого духовного роста, – объяснила Маша. – У тебя была собственная темная ночь души. У меня тоже. Чтобы они снова стали цельными, нужно сначала их разбить.

Она увидела сомнение в его глазах, подошла поближе к нему, так близко, что они почти касались друг друга.

– Завтра они родятся заново, – сказала она.

– Я не уверен…

Маша подошла еще ближе и на долю секунды опустила глаза на его губы. Пусть дорогой мальчик думает, что невозможное возможно.

– Мы делаем для этих людей нечто чрезвычайное, Яо.

– Я хочу их выпустить, – сказал Яо, но в его голосе не было уверенности.

– Нет, – возразила Маша. Она нежно поднесла руку к его шее так, чтобы он не увидел серебряного блеска шприца. – Нет, ты их не выпустишь.

Глава 60

ФРЭНСИС

Фрэнсис крутила в руках пустую бутылку из-под воды, снова и снова, пока та не упала и не покатилась по полу.

– Прекратите! – строго произнесла Кармел, и Фрэнсис почувствовала, что именно таким тоном она говорит с расшалившимися детьми.

– Извините, – проговорили обе одновременно.

Часы Наполеона показывали девять вечера. Они провели здесь уже более тридцати часов. Они не ели больше двух суток.

Кто-то начал жаловаться на головную боль, головокружение, усталость, тошноту. Время от времени волны раздражения прокатывались по комнате. Люди говорили друг другу резкости, потом извинялись, потом снова переругивались. Голоса дрожали от эмоций, скатывались в истерический смех. Кто-то засыпал, а потом просыпался с громким вскриком. Наполеон был единственный, кто все время оставался спокоен. Он словно сделался их неофициальным лидером, хотя и не пытался командовать.

– Не пейте слишком много воды, – сказала Хизер Фрэнсис, когда увидела, что та в очередной раз возвращается из туалета с наполненной бутылкой. – Пейте, только когда начинает мучить жажда. От избытка воды можно умереть, потому что вы так вымоете все соли из организма. У вас может случиться остановка сердца.

– Хорошо, – безропотно согласилась Фрэнсис. – Спасибо.

Она думала, что вода приглушает чувство голода, хотя ей не так уж сильно хотелось есть. Думала, будет хуже. Чувство голода достигло пика перед тем, как они нашли бесполезную русскую куклу, а потом стало медленно стихать, превратилось в нечто отвлеченное; Фрэнсис одолевало какое-то смутное желание, но еда не казалась ответом на него.

Ее подружка Эллен была сторонницей периодических голоданий. Она говорила Фрэнсис, что во время голоданий испытывает эйфорию. Фрэнсис никакой эйфории не чувствовала, но у нее было такое ощущение, будто ее мозг вычистили и выскребли, не оставив ничего. Отчего это – от наркотиков или голодания?

Что бы это ни было, ясности не наступило, поскольку она с трудом могла отделить то, что случилось на самом деле, от того, чего с ней не было. Приснилось ли ей кровотечение из носа в бассейне? Она ведь в действительности не видела отца вчера ночью, верно? Конечно не видела. Но воспоминание о разговоре с ним казалось Фрэнсис более ярким, чем память о кровотечении.

Как это могло случиться?

Время замедлилось.

И снова замедлилось.

Замедлилось.

До.

Такой.

Степени.

Что.

Стало.

Таким.

Медленным.

Что.

Стало.

Неопределенным.

Еще немного – и время остановится, в буквальном смысле остановится, и все они навечно застрянут в одном мгновении. Эта мысль не казалась ей слишком фантастической после вчерашнего коктейля, когда время удлинялось и сжималось снова и снова, словно растягиваемый и отпускаемый кусок резины.

Началась долгая и эмоциональная дискуссия о том, когда выключать свет и выключать ли его вообще.

Фрэнсис как-то не пришло в голову, что естественного освещения здесь нет. Догадался об этом Наполеон. Это он, проснувшись сегодня утром, обнаружил выключатель. Он сказал, что ползал по комнате на четвереньках вдоль стен, пока не нашел его. Наполеон щелкнул выключателем, чтобы продемонстрировать, как будет выглядеть комната без освещения, и комната погрузилась в густую непроницаемую темноту, которую Фрэнсис восприняла как смерть.

Фрэнсис предлагала выключить свет в полночь. Она хотела спать: во сне время идет незаметно, и она знала, что не уснет при свете. Другие боялись спать в темноте и говорили, что должны быть готовы к немедленным действиям.

– Кто знает, что они еще придумают? – Джессика недовольно посмотрела на камеру.

В какой-то момент она смыла с лица всю косметику и стала выглядеть лет на десять моложе, даже моложе Зои: слишком молода для беременности, слишком молода для богатства. Без макияжа стали заметны следы косметологических усовершенствований, но с годами это пройдет, как подростковые угри.

– Не думаю, что посреди ночи произойдет что-то плохое, – сказала Кармел.

– Нас будили для медитации под звезды, – напомнила Хизер. – Тут все возможно.

– Мне понравилась звездная медитация, – вздохнула Кармел.

Хизер вздохнула в ответ:

– Кармел, вам необходимо пересмотреть ваше отношение к тому, что здесь происходит.

– Я за то, чтобы выключить, – тихо сказала Фрэнсис.

Наполеон показал им, где по углам комнаты расположены микрофоны. Он сказал всем шепотом, что если они хотят поделиться чем-то между собой, чтобы это не услышали посторонние уши, то должны делать это тихо.

– Я думаю, мы должны вести себя так, чтобы у Маши сложилось впечатление нашей полной покорности.

– Согласна, – прошептала Зои. – Она прямо как моя учительница математики в одиннадцатом классе. Нужно было всегда давать ей понять, что она одержала верх.

– Я предпочел бы, чтобы свет оставался, – сказал Тони. – Если мы не можем видеть, что тут происходит, то рискуем оказаться в невыгодной ситуации.

В конечном счете желающих оставить свет включенным оказалось больше, чем сторонников выключения.

На том и порешили. Свет остался. Изредка слышались тихие голоса, как в библиотеке или приемной врача.

Долгие периоды молчания.

Фрэнсис все время ворочалась, но тут же вспоминала, что у нее нет никакого выбора, она даже не имеет возможности просто выключить свет. Иногда женщина чуть не вскакивала на ноги, прежде чем осознать, что самое важное, о чем она думала, – это составление плана, который поможет им выйти из комнаты. Ее подсознание отказывалось смиряться с лишением свободы.

К Фрэнсис подсела Кармел:

– Как вы думаете, у нас уже начался кетоз?

– Что такое кетоз? – спросила Фрэнсис, хотя прекрасно знала ответ.

– Это состояние, в котором организм начинает сжигать жир, потому что…

– Вам не нужно терять вес, – оборвала ее Фрэнсис.

Она пыталась сдерживаться и не огрызаться, но вопрос Кармел разбудил в ее голове мысли о еде.

– Я раньше была тоньше, – сказала Кармел и вытянула перед собой совершенно нормальные ноги.

– Мы все были тоньше, – вздохнула Фрэнсис.

– Прошлой ночью у меня случилась галлюцинация, – казалось, у меня нет тела, – сообщила Кармел. – У меня такое чувство, что подсознание пытается дать мне какой-то знак.

– Это все такие темные вещи. Какой это мог быть знак? – задумчиво проговорила Фрэнсис.

Кармел рассмеялась:

– Я знаю. – Она схватила себя за складки на животе, сжала их. – Я зациклена на самоотвращении.

– Чем вы занимались, пока у вас не было детей? – спросила Фрэнсис.

Она хотела знать, есть ли у Кармел в жизни что-то еще, кроме детей и отвращения к себе. Когда Фрэнсис была начинающей писательницей, ее подруга посетовала, что матери в ее книгах слишком однообразны, а Фрэнсис тогда втайне подумала: «Разве они могут быть другими?» После этого она попыталась придать им больше глубины. Она даже делала их главными героинями, хотя никак не могла понять, что ей делать с детьми, пока их матери влюбляются. Когда ей возвращали из редакции замечания, на полях повсюду рукой Джо было написано: «Кто присматривает за детьми?» Фрэнсис пришлось перечитать рукопись и, где необходимо, ввести бебиситтеров. Это раздражало.

– Работала на рынке прямых инвестиций, – сказала Кармел.

Господи Исусе! Фрэнсис до такого никогда не додумалась бы. Она даже не знала толком, что это значит. Что общего может быть между рынком прямых инвестиций и любовными романами?

– Вам… нравилась ваша работа? – Наверняка это безопасный вопрос.

– Очень! – ответила Кармел. – Я очень ее любила. Конечно, с тех пор много лет прошло. Теперь я на неполной ставке, стартовая позиция, в принципе, это ввод данных с целью поддержать приток наличности. Но в прежние времена я делала неплохую карьеру. Я задерживалась на работе. Вставала в пять утра, проплывала несколько раз бассейн от стенки до стенки, ела, когда душа пожелает, и женщины, твердившие о своем избыточном весе, нагоняли на меня тоску. – (Фрэнсис улыбнулась.) – Я знаю. А потом я вышла замуж, нарожала детей и полностью погрузилась в обязанности матери. Мы планировали иметь только двоих детей, но муж хотел сына, так что мы не оставляли попыток. Вот у меня и родились четыре девочки. И тут муж ни с того ни с сего сказал, что я больше не привлекаю его, и ушел.

Фрэнсис несколько секунд размышляла об особой жестокости такого слишком уж обычного разрыва семейных отношений в среднем возрасте, о том, как он уничтожает самооценку женщины, а потом сказала:

– А он вас все еще привлекает?

Кармел задумалась.

– Иногда. – Она прикоснулась большим пальцем к безымянному, на котором не было обручального кольца. – Я все еще любила его. Я знаю, что любила, потому что иногда думала: «Ах, как хорошо, что я все еще его люблю, было бы так неловко, если бы не любила».

Фрэнсис взвесила все, что тут можно было сказать. «Вы еще познакомитесь с кем-нибудь». «Вам не нужен мужчина, вы самодостаточны». «Ваш вес не определяет ваши достоинства». «Вы должны полюбить себя». «Давайте поговорим о чем-нибудь другом – только не о мужчинах, а то мы не пройдем тест Бекдел»[21].

– Знаете что? – сказала она. – Я думаю, у вас совершенно точно кетоз уже начался.

Кармел улыбнулась, и в этот момент в комнате погас свет.

Глава 61

НАПОЛЕОН

Кто выключил свет?

Это был самый сердитый его учительский тон – от такого даже самые непослушные дети садились и затыкали рот. Они же договорились, что свет останется.

– Не я.

– Не я.

– Не я.

Голоса доносились со всех сторон комнаты.

Темнота была такая, что Наполеон тут же потерял ориентацию в пространстве. Он слепо выставил перед собой руки, как делал это утром.

– Это ты? – раздался голос Хизер.

Она, когда горел свет, сидела рядом с ним. Он почувствовал, как ее рука схватила его.

– Да. Где Зои?

– Я здесь, папа, – донесся из другого конца комнаты ее голос.

– Никто из нас не стоял рядом с выключателем, – подытожил Тони.

Наполеон почувствовал, как участилось биение его сердца, и собственный страх доставил ему удовольствие. Он был спасением от того ощущения серости, которое охватило его утром, в момент пробуждения. Густой туман поглотил тогда его мозг, сердце, тело, надавил тяжелым грузом так, что Наполеон с трудом мог говорить, поднять голову, преодолеть несколько шагов. Он пытался делать вид, что все прекрасно. Он боролся с туманом, вкладывая в борьбу все свои силы, пытался вести себя нормально, прибегнуть к самообману, заставить себя поверить, что его самочувствие улучшается. Наверное, это дело преходящее, убеждал он себя. Как похмелье. Завтра он проснется и снова будет самим собой.

– Может быть, Маша дает нам понять, что пора ложиться? – сказала Фрэнсис.

Наполеон узнал ее по голосу – легкомысленному, суховатому. До прошлой ночи Наполеон полагал, что они с Фрэнсис похожи тем, что обладают неким базовым уровнем оптимизма, теперь ему так уже не казалось. Теперь все надежды оставили его, унеслись прочь, испарились.

– Я не устал, – произнес Ларс. Или, может, Бен.

– Жопа какая-то. – А это голос Бена. Или Ларса.

– Мне кажется, Маша что-то задумала, – уверенно заявила Джессика. В темноте, когда ее лицо оставалось невидимым, ее голос казался голосом умного человека.

Наступило несколько секунд тишины. Наполеон ждал, когда его глаза приспособятся к темноте, но они не приспосабливались. Никаких очертаний не появлялось. Темнота казалась еще более темной.

– Страшновато как-то, – сказала Зои с дрожью в голосе, и Наполеон с Хизер рефлекторно дернулись, словно могли в темноте найти ее.

– Просто здесь темно. Мы все на своих местах. Вы в безопасности.

Это явно говорил Улыбчивый Хогберн, утешал Зои.

Наполеону хотелось бы сказать кому-нибудь, что он вроде как играл в футбол с Улыбчивым Хогберном. Но тут он понял: тот, кому он хочет об этом сказать, был он сам – то его «я», которое перестало существовать.

Темнота прочно обосновалась в комнате.

Это и в самом деле было страшновато.

– Может быть, Ларс споет? – предложила Фрэнсис.

– Наконец хоть какое-то признание моих талантов, – отозвался Ларс.

– Мы все должны спеть, – сказала Кармел.

– Нет уж, спасибо, – раздался голос Джессики.

– Вы и я, Кармел, – сказал Ларс.

Он начал петь «Я вижу теперь яснее», и Кармел к нему присоединилась. Она замечательно пела. Какая неожиданность – услышать вот так ее голос в темноте, с таким изяществом выводящий мелодию. Сколько же неожиданностей в людях!

Проснувшись поутру, Наполеон подумал: вероятно, то чувство, которое поселилось в нем, называется злостью. Он имел право злиться на жену за то, что она скрывала от него, и за то, что сообщила об этом в самой кошмарной обстановке, какую можно придумать, а его ум тем временем пытался отделить жуткий вымысел от реальности. Теперь, когда его организм освободился от наркотиков, он четко ощущал границу между тем, что случилось и чего никогда не было. Ночью ему снился Зак, но откровения Хизер были реальностью.

Он не помнил, спрашивал ли Хизер когда-нибудь о побочных эффектах лекарства от астмы, но мог точно представить, как она ответила бы: с нескрываемым раздражением, потому что именно она отвечала в семье за все решения, связанные со здоровьем. Хизер получила медицинскую подготовку, а он работал учителем. Он отвечал за работы по дому. Она – за лечение. Она гордилась тем, что не оспаривает его решений касательно образования, хотя он с радостью бы воспринял ее сомнения, он всегда был готов к диалогу, но ей хотелось просто поставить галочку в списке поручений. Ей нравилось думать, что она очень эффективна, без глупостей, в их отношениях. Что она добивается результатов.

Ну и посмотри, что ты наделала, Хизер.

Хизер была права, когда сказала, что, будь у него такая возможность, он прочел бы инструкцию к лекарству. И да, он наблюдал бы за состоянием Зака. А Зак сказал бы отцу, если бы почувствовал что-то неладное. И Наполеон ответил бы ему: «Это может влиять на твое настроение, Зак, ты должен наблюдать за собой. Если что, сообщи мне». Зак закатил бы глаза и ответил: «У меня никогда не будет никаких побочных эффектов, па».

Он сумел бы, он сделал бы, ему следовало бы, он мог бы его спасти.

Каждый день в течение трех лет Наполеон просыпался утром и думал: «Почему?» А Хизер знала почему или могла сделать обоснованное предположение, но преднамеренно отказывала ему в утешении, потому что чувствовала свою вину. Неужели она не доверяла его любви? Неужели думала, что он будет винить ее, бросит ее?

И не только это: им следовало предать случившееся огласке. Господи боже, может, от этого погибают и другие дети! Они обязаны известить общество о том, что к побочным эффектам этого лекарства нужно относиться со всей серьезностью. Со стороны Хизер было невероятным эгоизмом держать это в тайне, защищать себя, рискуя жизнями других людей. Как только они выберутся отсюда, он позвонит доктору Чэн.

А Зои. Его дорогая девочка. Единственная, кто мог заметить, что происходит что-то непонятное, потому что она лучше всех знала Зака. Ей только и нужно было сказать: «Папа, с Заком что-то происходит», и Наполеон предпринял бы что-нибудь, потому что знал, насколько уязвимы могут быть чувства подростка.

Он сумел бы, он сделал бы, ему следовало бы, он мог бы его спасти.

За обеденным столом нередко велись разговоры о депрессии. Наполеон знал, как нужно разговаривать с детьми, и не забывал разговаривать: не помещайте сведений о себе в Интернете, никогда не садитесь в машину с выпившим водителем, звоните нам в любое время дня и ночи, рассказывайте, как вы себя чувствуете, сообщайте об угрозах, мы обещаем решить ваши проблемы.

«Злюсь ли я?» Он весь день задавал себе этот вопрос. Он думал, не является ли туман в его мозгу злостью, рядящейся под что-то другое, но то чувство, которое проникло в каждую клеточку его тела, было гораздо большим и гораздо меньшим, чем злость. Оно являло собой некое ничто, пустоту, тяжелую, с текстурой влажного цемента.

Он сидел, потерявшийся в темноте, слушал пение Кармел. Ларс понизил голос, теперь она вела партию. И Наполеону вдруг пришло в голову: может быть, такое же чувство овладело тогда Заком?

То ли оно было вызвано лекарством от астмы, то ли подростковые гормоны нагнали на него страху, то ли это было сочетанием того и другого, но именно это он чувствовал: как его разум, тело и душу обволакивает туман. Ни в чем нет никакого смысла. Вроде ты можешь вести себя и выглядеть точно так, как прежде, но внутри у тебя все изменилось.

Ах, мальчик, ты был совсем еще дитя, а я мужчина, и у меня это длится меньше суток, а я уже хочу положить всему конец.

Он увидел лицо сына. Первые намеки на будущую бороду на лице, выражение лица, когда он смотрит вниз, избегая глазного контакта. Он никогда не мог смотреть в глаза отцу, если сделал что-то не то. Он ненавидел неприятности, но всегда попадал в них, бедняга. Зои была умнее. Она могла так развернуть свое объяснение, что получалось, будто она-то вела себя совершенно правильно.

Впечатление было такое, что девчонками управляют чувства, тогда как на самом деле верно прямо противоположное. Девчонки прекрасно умеют контролировать свои чувства. Крутят ими, как хотят: Сейчас я плачу! Сейчас я смеюсь! Кто знает, что я буду делать через секунду? Уж не ты! А эмоции парней похожи на бейсбольную биту – они огорошивают.

В то утро три года назад Зак не сделал плохой выбор. Он сделал то, что казалось ему единственным выбором. А что еще ты можешь, если чувствуешь нечто подобное? Все равно как уговаривать людей, прыгавших из горящих башен в Нью-Йорке, не делать этого. Что ты еще можешь делать, если не в состоянии дышать? Ты сделаешь что угодно, чтобы вздохнуть. Абсолютно что угодно. Конечно же, ты выпрыгнешь. А как иначе?

Он увидел своего мальчика. Зак смотрел на него, и в его взгляде читалась мольба: пойми меня.

Зак был таким хорошим парнем. Конечно, Наполеон не принял бы и не одобрил его решения (решение неверное, глупое, худшее из всех возможных), но он впервые почувствовал, что мог бы понять, как мальчик пришел к тому, что сделал.

Он представил, как посадил бы его себе на колени, как сделал это как-то, когда Зак был совсем маленьким, прижал бы к себе, прошептал на ухо.

Да никаких неприятностей у тебя нет, Зак. Извини, что накричал на тебя. Я теперь понимаю, сынок. Никаких неприятностей, дружище.

Никаких неприятностей.

Никаких неприятностей.

– Наполеон? – сказала Хизер. Он слишком сильно сжал ее руку и теперь ослабил хватку.

На экране над их головами появилось черно-белое изображение. Кармел перестала петь.

– Какого черта? – сказал Ларс.

Голос Маши зазвучал так громко, что барабанным перепонкам в ушах Наполеона стало больно. Ее лицо заполнило экран. Она улыбалась им, она вся светилась от любви.

– Добрый вечер, мои милые, мои лапочки.

– Бог ты мой, – вполголоса сказала Хизер.

Глава 62

ФРЭНСИС

Она сумасшедшая. Она свихнулась. Чокнулась. Слетела с катушек.

Прежде все было шуткой. Вообще-то, Фрэнсис имела в виду, что Маша странная, другая, глубокая, очень заумная и экзотичная, ни в чем не похожая на саму Фрэнсис. На самом деле она не ставила под сомнение психическое состояние Маши. И даже задавалась вопросом: не гений ли она? Разве все гении не казались сумасшедшими простым смертным?

Даже наркотики, если честно, не очень взволновали Фрэнсис. Да что говорить, если бы Маша спросила: «Не хотите попробовать фруктовый коктейль с ЛСД?», Фрэнсис, вероятно, ответила бы: «Конечно хочу. Почему нет?» Разговор об «исследованиях» произвел бы на нее впечатление, медицинское образование Яо и его опыт работы парамедиком сняли бы тревогу, а возможность получить трансцендентный опыт заинтриговала. В особенности на ее согласие повлияло бы, если бы кто-нибудь другой первым сказал «да». Когда Фрэнсис была подростком, мать как-то спросила у нее: «Если бы все твои друзья прыгнули со скалы, ты тоже прыгнула бы?» Фрэнсис, не лукавя, ответила: «Конечно».

Но сейчас, когда она сидела в темноте и смотрела на экран, она понимала: Маша не вполне права. Ее зеленые глаза горели фанатическим огнем, который не согласовывался ни с логикой, ни со здравым смыслом.