Грех во спасение Мельникова Ирина

Солнце клонилось к западу. С далеких снежников прилетела струя холодного воздуха. И это напоминание о близкой ночи заставило людей все чаще покрикивать на лошадей. И те торопились, словно понимали, что надо скорее добраться до спасительного леса, укрыться в надежной чаще среди валежника и нагромождения камней. Прошло полдня с момента сражения у подвесного моста, постепенно подкрался вечер, но они пока не встретились с казаками. Вероятно, решение идти на восток было правильным. Но надеяться на то, что легко удалось обвести Мордвинова вокруг пальца, тоже не стоило.

Старый хитрец был не так прост, чтобы купиться на подобную уловку, и если еще не выставил посты на дорогах, ведущих в Терзю, то непременно выставит в самое ближайшее время, на всякий случай, для успокоения совести.

Поэтому и приходилось спешить, чтобы опередить Мордвинова, не попасть в засаду и благополучно добраться до цели – зимовья Прасковьи Тихоновны, где беглецы мечтали отсидеться до появления Кузевановых. Единственное, чего опасался Митя, что Мордвинов велит тщательно обыскать обоз, и худо придется купцам, если комендант обнаружит незаявленное оружие и припасы. Оставалась одна надежда, что Васена и Прасковья Тихоновна сумеют каким-то образом перехитрить генерала и предупредить Кузевановых об опасности, ведь их слишком тесные связи с государственными преступниками, бесспорно, вызовут у Мордвинова серьезные подозрения.

Ночь, зачернив ущелье, выползла на горы и тайгу и затянула их траурной вуалью. Вспыхнули и замигали равнодушные звезды. Черная пирамида огромной ели, подсвеченная восходящим месяцем, четко выступила на фоне звездного неба. Простонала в распадке ночная птица, видно, сетовала на неудачную охоту. Где-то рядом тявкнула лисица и, почуяв людей, быстро прошуршала по камням, стараясь поскорее миновать опасное место. Потом раздался треск и глухое сопение: это сохатый или олени пришли на водопой.

Жизнь продолжалась, все шло своим чередом...

Остроносый молодой месяц выплыл из-за ели и, удивившись широте мира, который открылся ему с высоты, застыл на месте, потеснив соседние звезды. Света он не прибавил, но ночная жизнь потекла более шумно и быстро. В ущелье завыли молодые волки, которым пока не слишком везло. Желудки их все еще были пусты, и потому серые разбойники пребывали в дурном расположении духа. Рявкнул медведь, скорее добродушно, чем сердито, вероятно, напоминал мелкой лесной братии, кто в этих местах хозяин. Громко и страстно заухал филин, разбудив эхо, и вновь все стихло, затаилось в унылой темноте ночи.

Людям ночь казалась еще более беспросветной и мрачной оттого, что они, боясь обнаружить себя, не могли разложить костер и вынуждены были укрыться в небольшом гроте под скалой. Он с трудом вмещал трех человек, причем ноги все равно находились снаружи. Но в этой тесноте было тепло и уютно, и Маша даже умудрилась задремать, прислонившись к Митиному плечу.

Мужчины изредка шепотом переговаривались, обсуждая, как лучше и безопаснее выйти к заимке. До нее оставалось не более пяти верст, и они решили отвести час на отдых, чтобы потом уже без остановок добраться до места.

Антон только что вернулся из разведки. Вокруг по-прежнему было спокойно, и, что удивительно, они до сих пор не встретили ни одного человека. Словно все вымерло окрест, ни тебе казачьих кордонов, ни рыбаков, ни охотников. Маша видела, что это вызывало у Мити несомненное беспокойство. Но он молчал, не желая, вероятно, особо пугать ее.

Наконец Митя мягко отстранил Машу и прошептал:

– Устала, голубушка? Ничего, через часок-другой, дай бог, будем на заимке. Только бы хозяйка твоя не надумала на этот момент в Терзю уехать. Она ж не знает, что мы раньше времени заявились.

– Они небось еще сами не обернулись, – пробасил угрюмо Антон. – Вдруг надумают дня два на озерах провести, чтобы рыбы наловить. А то ведь в поселке не поверят, что на рыбалке были.

– И правда, Митя, что делать будем, если они еще не вернулись? – забеспокоилась Маша. – Прасковья Тихоновна нас не иначе как через неделю ждет. Сами же с Цэденом сроки обговаривали.

– Видишь, как получилось, – вздохнул Митя, – все наши планы нарушились. Но, как ни крути, к заимке идти надо. Будем на месте сидеть, живо в руки Мордвинова попадем.

– А я думаю, мне надо до заимки сгонять по-быстрому, все на месте разузнать, – предложил Антон. – Один-то я щучкой везде проскользну и улизну, если потребуется. – Он усмехнулся и добавил уже серьезно: – А вам следует здесь отсидеться, Дмитрий Владимирович. В этих камнях спрятаться – проще пареной репы, а коней я за тот увал уведу, и недалеко вроде, а если кто их и найдет нечаянно, до вас не сразу доберется. И скрытно к ним не подойти, в тайге они всегда настороже. Чужака заметят, ржать начнут и вас упредят, чтобы лучше схоронились, значит.

– А если там засада, Антоша? Если Мордвинов раньше нас догадался обо всем, поэтому по тайге нас никто не ищет? – Маша взяла его за руку и заглянула в глаза. – Я ведь никогда себе не прощу, если и с тобой какая-нибудь беда случится.

– Ой, Мария Александровна, я, бывало, сквозь такие засады проходил, что и не поверите даже! – Антон с явным озорством улыбнулся и посмотрел на Митю. – Помните, барин, как по садам да по баштанам лазили с приятелями нашими деревенскими? Вот уж страшно было, особливо если ружье у сторожа фунтом соли заряжено!

– Ну, хорошо! – согласился вдруг Митя и, виновато улыбнувшись, развел руками. – Нет у нас, Машенька, другого выхода. По крайней мере, если Антон и попадется, его не сразу в цепи закуют. А пока суд да дело, под солнцем многое может измениться!

– Ты бы по дереву постучал, прежде чем подобные вещи говорить, – рассердилась Маша. – Отправляешь Антона чуть ли не в пасть коменданту и такое себе позволяешь! – Она отвернулась от Мити, подошла к Антону, обняла его и расцеловала в обе щеки.

Парень заметно стушевался, молча поклонился и, вскочив в седло, подхватил в поводья их лошадей.

– Не поминайте лихом, если что! – Антон посмотрел сначала на Машу, потом на Митю и непривычно дерзко проговорил: – Берегите Марию Александровну, барин! Лучше ее жены на всем белом свете не сыщете...

Они проследили взглядом, как Антон уводит лошадей за увал, машет им оттуда рукой и скрывается в густой причудливой тени, отбрасываемой полуразрушенным утесом.

Маша вздохнула, повернулась и встретилась с Митей взглядом. Он смотрел на нее со странной, немного грустной улыбкой.

– Что с тобой? – спросила она обеспокоенно.

– Знаешь, я столько мечтал о том, чтобы остаться с тобой наедине и сказать... – Он помолчал и произнес уже с другой интонацией: – Хотя нет, сейчас я не имею на это никакого права. – Привлек Машу к себе, поцеловал ее в лоб. – Давай вернемся в грот. Я подстелю тебе одеяло, и ты сможешь немного поспать.

– А ты как же?

– А я тебя покараулю!

Митя обнял ее за талию и увлек к их секретному убежищу под камнями. Когда она улеглась, Митя бережно подоткнул ей одеяло с боков, опять поцеловал, но теперь уже в щеку, и вдруг спросил:

– Если я правильно понял, Антон знает, что мы не муж и жена?

– Да, с самого начала, еще с Петербурга!

– И как же он отнесся к тому, что мы с тобой, хм... провели ночь вместе?

– А с каких это пор тебя стало интересовать мнение слуги? – с явным ехидством ответила вопросом на вопрос Маша и, не дождавшись Митиного ответа, уже без прежней язвительности произнесла: – Антон ничего не сказал, потому что не осмелился бы, но вот как-то в разговоре заявил, что любой грех во спасение, по его мнению, грехом не является. Возможно, он и это имел в виду.

Митя вздохнул, посмотрел на небо, где молодой месяц основательно сдвинулся с одной стороны горизонта на противоположную.

– Скоро рассвет! Все-таки поспи немного, а то неизвестно, как еще завтра все повернется...

– Ты не веришь, что мы спасемся? – Маша подняла голову и с упреком посмотрела на него. – Самое страшное мы уже пережили, и хуже не может быть. Просто не должно быть, я знаю это!

– Маша, родная! – Митя пододвинулся к ней, взял ее руки в свои и поднес их к губам, словно собирался поцеловать, но не поцеловал, а лишь легонько подул на них, будто согревал своим дыханием. – Ты смешная, наивная девочка! Я тоже знаю, что все плохое в нашей жизни закончилось, поэтому хочу признаться тебе в том, о чем не смел говорить раньше... – Он замолчал, то ли подбирая слова, то ли не решаясь произнести наконец то, что так сильно хотел сказать ей в бесконечно долгие ночи в остроге, а потом во время их слишком коротких свиданий... Сколько раз он прокручивал в голове этот разговор, сколько раз представлял этот долгожданный момент, когда он возьмет ее руки в свои и...

– Митя! – Маша медленно поднялась с одеяла. Ее глаза округлились. Она испуганно вскрикнула, прижала левую руку к горлу, словно задыхалась от недостатка воздуха, вторую вытянула вперед, за Митину спину, и вновь прошептала: – Митя!..

Он оглянулся и тут же вскочил на ноги, сжимая в руках ружье. Чуть выше их убежища застыли на камнях странные человеческие фигуры в темных одеждах. Тень от утеса скрывала их лица, но и так было понятно, что это не казаки. Маша выползла из грота и, прихватив ружье, встала рядом с Митей. Они настороженно вглядывались в незнакомцев. Те, похоже, нападать не собирались, продолжали стоять неподвижно, как будто чего-то ожидали.

Сзади раздался едва различимый шорох, и если бы нервы не были так напряжены, то беглецы вряд бы его расслышали: просто струйка песка скользнула по гранитному боку огромной глыбы, возвышавшейся над их убежищем. Митя мгновенно развернулся, вскинул ружье. И тут Маша услышала голос, показавшийся ей знакомым, но раздумывать, кому он принадлежит, времени не оставалось. И в самый последний момент, когда Митя уже нажал на курок, она успела ударить его по руке, и пуля ушла в землю. Он яростно выругался, отбросил свое ружье в сторону и попытался отобрать у нее оружие.

Но в это время человек на камне повторил то, что сказал перед этим: «Не стреляйте!» – и спрыгнул вниз.

Маша ахнула и перекрестилась. Не кто иной, как ее давний знакомый тайши Толгой стоял перед ними и так открыто, так замечательно улыбался, будто не в него только что целился Митя и не ему предназначалась пуля, которая благодаря Маше остывала сейчас в песке.

Митя потрясенно молчал, не понимая, что происходит. Откуда вдруг взялся этот узкоглазый мальчик в странной островерхой шапке? И почему Маша бросилась его обнимать, но рыдания ее больше напоминают истерику, чем слезы радости?

Тайши что-то ласково говорил ей на своем языке, судя по интонации, успокаивал, потом слегка отстранился от Маши и повелительно крикнул в темноту: «Чой Чжи!»

В ту же секунду на камне появилась еще одна темная фигура. Кряхтя и ворча, человек осторожно спустился по камням и, беспрестанно кланяясь, приблизился к Толгою. Это был уже известный ей китаец-толмач. Он тоже узнал Машу. Узкие, заплывшие жирком глазки совсем исчезли в складках лица, а само оно расплылось в умильной улыбке. Китаец склонился перед Машей в низком поклоне, а Толгой, смущенно улыбнувшись, проговорил:

– Я пока плохо говорю по-русски. Чой Чжи помогать будет.

Он показал жестом на камни, и они сели в тесный кружок, приготовившись к разговору. Молчаливая стража отступила дальше в тень и полностью исчезла из поля зрения. Ни звука, ни шороха не доносилось с их стороны. Лишь изредка проносился над долиной слабый щебет какой-то ночной птицы. И по тому, как вслушивался в него тайши, Маша поняла, что таким образом нукеры сообщают ему о том, что вокруг все спокойно.

За те несколько месяцев, что они не виделись, тайши подрос, окреп, раздался в плечах. Да и в разговоре чувствовал себя увереннее, и приказывать научился. Это Маша поняла по коротким фразам, какие он иногда бросал в темноту, получая быстрый односложный ответ. Невидимая охрана находилась поблизости, но как Маша ни силилась, рассмотреть ее не смогла.

Первым делом Толгой сообщил им, что ездил в дацан на моление и, возвращаясь, получил предупреждение о том, что Онгонур заняли солдаты. Они разыскивают его брата Цэдена, который, вопреки присяге, помог бежать двум государственным преступникам. Уже через час, узнав от своих людей, кто эти преступники, тайши изменил маршрут своего следования.

– Я не могу помочь вам открыто, но я обещал вам свою защиту и обещание свое выполню тайно, – сказал он и посмотрел на Машу важно и очень серьезно, как и подобает венценосной особе. Только китаец портил это впечатление. Переводил княжескую речь торопливо, перебегая взглядом с тайши на Машу и обратно. – Мои баторы[51] встретили вашего человека в тайге, – продолжал Толгой, – и он рассказал мне о смерти моего брата. Мы заберем его тело и похороним по своим обычаям. – Он помолчал некоторое время, словно собираясь с мыслями. – Я думаю, одна его душа сейчас наслаждается покоем среди добрых духов, а вторая вселилась в ребенка нашей крови, потому что мой брат следовал законам своей веры и своего народа, хотя присягал царю и носил православный крест.

Митя за это время не промолвил ни единого слова. Во время разговора молодой тайши больше обращался к Маше, а его по какой-то причине игнорировал, но вот он обратил свой взор на него и чуть высокомерно сообщил, что Мордвинов выставил усиленные казачьи кордоны в направлении Иркутска и вдоль китайской границы. Не обошел вниманием и Терзю. Там беглецов поджидала хитрая засада, и если бы буряты не предупредили Антона, он непременно попался бы в руки казаков.

– Но где же тогда Антон? – Митя понял, что на мальчишку не стоит слишком обижаться, а все его высокомерие показное. За ним он старается скрыть смущение и некоторую растерянность. – Неужели он не внял вашим предупреждениям и все-таки отправился на заимку?

– Я дал ему своего проводника, батора Мэргэна, – сообщил Толгой. – Он знает тайгу как свои пять пальцев. Он выведет вашего слугу куда ему нужно.

– Прекрасно! – Митя ободряюще улыбнулся. – Надеюсь, у вас найдется еще один проводник и для нас с Марией Александровной?

– Тропа, по которой Мэргэн повел вашего слугу, уходит в поднебесье. И там могут ходить только мужчины. Женщине там не пройти. – Тайши огорченно развел руками. – Но я знаю, как помочь вам. Вы поедете в кибитке, в сопровождении двух хувараков.[52] Они повезут вас по старой дороге, которая проходит выше Терзи. Казаки не посмеют к вам приблизиться. На кибитке хувараки вывесят желтую и красную тряпки – знак, что везут больного оспой ламу.

– Я преклоняюсь перед вашей мудростью, князь!

Дмитрий Гагаринов приложил руку к груди и слегка поклонился. Он нисколько не лукавил. Мальчишке на первый взгляд было никак не больше шестнадцати, но рассуждал он здраво и выход из, казалось, безвыходной ситуации предложил остроумный и неожиданный. А похвале откровенно, почти по-детски обрадовался, Митя понял это по его расплывшейся в довольной улыбке физиономии. Толгой совсем по-мальчишески шмыгнул носом и что-то быстро сказал китайцу. Тот с готовностью закивал головой и перевел:

– Тайши говорит, что желает пригласить вас в свою юрту, зарезать много баранов и устроить настоящий праздник. Но он не может. Солдаты еще не ушли из Онгонура, и он должен вернуться к своему народу, чтобы защитить его.

– Спасибо вам, князь. – Митя поднялся с камня и поклонился ему. – Мы искренне вам благодарны и никогда не забудем вашего брата. Цэден спас нас ценой собственной жизни. И я обещаю, что буду молиться о спасении его души, пока жив, и непременно расскажу о нем и о вас своим детям.

Тайши опять улыбнулся:

– Ваша жена очень красивая и добрая. У вас будет много детей. И вы будете счастливы. – Он подошел к Маше и, приложив сложенные руки сначала ко лбу, потом к груди, поклонился ей.

Она обняла его за плечи, поцеловала в щеку и тихо сказала:

– Милый мой! Я всегда буду хранить ваш знак и помнить, что на нем кровь Цэдена. И как мой муж, буду вечно молиться за ваше здоровье и процветание вашего народа...

Молчаливые спутники юного бурятского князя, точно привидения, скользнули из темноты навстречу тайши. Толгой еще раз поклонился, быстро сказал по-русски: «До свидания!» – и исчез среди нагромождения каменных глыб. Вслед за ним вскарабкался китаец, а рядом с Митей и Машей остались лишь два молодых бурята с обритыми головами и в длинных желтых хитонах. Один из них молча кивнул головой в направлении утеса, скрывающего их лошадей, и беглецы так же молча последовали за ними. Но перед тем как лечь на дно кибитки, в которой они собирались отправиться в неизвестность, Митя прошептал:

– Сегодня двое людей пытались меня убедить, что ты – идеальный вариант супруги. Возможно, следует прислушаться к их мнению и присмотреться к тебе?

– Я не нуждаюсь в твоей снисходительности, – Маша потянула на себя толстое покрывало, которым они должны были укрыться с головой, и уже из-под него добавила: – И нечего ко мне присматриваться. Обойдусь как-нибудь без твоего внимания.

Митя усмехнулся и тоже нырнул под покрывало. Какое-то время им придется провести в духоте и полной темноте, но это ничто в сравнении с теми муками, какие он испытывал, лежа рядом с Машей. Чувствовать рядом с собой ее тело, ощущать исходящее от него тепло и не сметь прикоснуться к нему... Иметь возможность поцеловать ее и не сделать этого, боясь выдать себя невольным звуком или неосторожным движением, – есть ли на свете большее наказание для молодого и сильного мужчины, так давно не державшего в своих объятиях желанную женщину?

Митя исподтишка наблюдал за Машей. Подобрав ноги и закутавшись в пуховую шаль – он уже знал, что это подарок его матери, – она сидела на полатях и задумчиво, почти отрешенно следила за пламенем свечи. Он видел, как меняется милое девичье лицо, словно зеркало отражая оттенки чувств, посещающих ее в этот момент: то грусти, то тревоги, то вдруг радости или недоумения. Впервые он осознал, что не встречал еще женщины с таким живым и выразительным лицом.

Внезапно он вспомнил Алину, ее почти кукольное неподвижное личико. В любом случае, когда она дулась на него по поводу, а иногда и без повода, или, наоборот, хотела показать свою радость, как в тот день, когда он сделал ей предложение, и даже в минуты, когда он целовал ее и шептал о своей любви, большие серые глаза его бывшей невесты смотрели на него и на весь остальной мир с выражением холодным и бесстрастным. И теперь он понял, почему зачастую чувствовал себя рядом с ней неуверенно и говорил порой совсем не то, что думал. Не от растерянности или смущения. И тем более не от благоговения, какое он поначалу испытывал перед ее красотой. Он кожей ощущал ее безразличие. Но из ложной гордости не решался признаться даже самому себе, что Алина к нему равнодушна...

Впрочем, гордость здесь ни при чем. Просто он не привык быть отвергнутым. Он столько сил потратил на то, чтобы завоевать ее, что был уже не в состоянии трезво размышлять и понять: Алина не любит его и выбирает мужа, следуя несколько другим чувствам. Это сейчас он осознал в полной мере, почему она согласилась стать его женой. Но в то время вел себя как пустоголовый баран, со всех ног спешащий к алтарю, не подозревая, что приносит себя в жертву высокомерной и недалекой девице, чьи интересы не распространяются дальше величины его наследства и степени влияния в обществе. Он не захотел вовремя во всем разобраться... и вот что из этого получилось!..

Маша подняла голову и, отгоняя какую-то мысль, глубоко вздохнула. Их взгляды встретились, и даже в слабом свете свечи Митя заметил, как она покраснела.

Он успокаивающе улыбнулся, протянул руки к свече и поправил фитиль. Огонек перестал дрожать, выпрямился. В их тесном убежище сразу стало светлее. И Митя в очередной раз подавил судорожный вздох: все чаще и чаще в последнее время он ловил себя на мысли, что почва ускользает у него из-под ног, стоит ему взять Машу за руку или сесть рядом с ней. Она волновала его так, как не волновала ни одна женщина. Каждое даже невольное прикосновение заставляло его сердце бешено колотиться. Он терял самообладание и более всего боялся (и это он, который сроду никого и ничего не боялся), что она отвергнет его навсегда ради другого человека. И этот человек – его лучший друг Алексей фон Кальвиц. И он достоин ее любви нисколько не меньше, а вероятно, и больше, ибо не по его вине, а из-за него, Дмитрия Гагаринова, Маша пережила и жуткий страх, и неоднократную угрозу смерти, и небывалые лишения и унижения... Так неужели она не заслуживает лучшей доли, чем та, которую может предложить он, всего лишь бывший князь и недавний каторжник?

Он попытался уже в какой раз за последние дни разобраться в своих чувствах. И раньше Маша по-особому, как никакая другая женщина, возбуждала его и приводила в смятение, а дважды, тогда во флигеле и особенно ночью после свадьбы, он был на грани умопомрачения. И объяснял это плотскими, присущими всякому мужчине желаниями, но только не теми возвышенными чувствами, которые питал когда-то к Алине. И что еще, кроме греховных желаний, допустимо испытывать к очень красивой и соблазнительной, но бедной девушке, воспитаннице собственных родителей? Разве мог в то время один из самых богатых и блестящих женихов России влюбиться в простушку бесприданницу и не выставить себя при этом на всеобщее посмешище? Многие светские красавицы готовы были выбросить белый флаг из-за одного его благосклонного взгляда. Любое благородное семейство посчитало бы за честь породниться с князьями Гагариновыми...

Да, сколько сердец было разбито, сколько напрасных слез пролито и барышнями, и более зрелыми дамами из-за неразделенной любви и обманутых надежд! И он, оставаясь очень желанной добычей, до поры до времени чувствовал себя в относительной безопасности, весьма успешно ускользая из сетей, расставленных предприимчивыми мамашами и другими не менее ловкими охотницами за богатым и влиятельным женихом, пока не попался на крючок, хитро заброшенный семейством Недзельских. Алина привлекла его своей недоступностью, и уступи она в скором времени его ухаживаниям, дело бы на том и закончилось. Но она повела себя иначе: умело сделала ставку на его самолюбие и чуть было не выиграла главный приз в гонке за право стать законной супругой князя Дмитрия Гагаринова.

Но скажи ему кто-нибудь два года назад, что наступит время, и мысли его будут не об Алине, а об этой русоволосой девушке с ясными голубыми глазами, которую он помнил младенцем, а потом голенастым подростком, разве не принял бы он того за идиота? А теперь сам ведет себя как подлинный идиот и почти не удивляется этому. И все потому, что до сих пор не может разобраться, отчего лишилась покоя его душа и никак не успокоится сердце.

Странно, очень странно все, что с ним происходит! И неудобно! Мешает сосредоточиться на более важных делах, приводит в смятение и отвлекает... Почему вместо того, чтобы серьезно задуматься над тем, что их ждет завтра, он мечтает обнять эту женщину, прижать ее к своей груди и не отпускать до тех пор, пока ее сердце не забьется в унисон с его растревоженным сердцем. И тогда он коснется губами ее нежных губ, таких теплых и податливых...

Митя закрыл глаза, испугавшись, что Маша прочтет его мысли, разбудившие его воображение: оно очень живо воссоздало в памяти вкус ее губ. И запах ее кожи, и тяжесть ее груди в своих ладонях он тоже слишком хорошо помнил... И вынужден был признать, что уже не в состоянии изгнать эти тайные и не совсем благочестивые мысли из головы; как бы ни желал справиться со своими довольно откровенными фантазиями, так и не сумел их одолеть... Или не захотел?

Митя продолжал украдкой рассматривать застывшую в одной позе тонкую женскую фигурку, слегка склоненную головку, изящные пальцы, сцепленные на коленях. Видел ее порозовевшую от духоты щеку, мочку маленького уха, прикрытого пушистой русой прядкой, и небывалое чувство восторга захлестнуло его. Стало так радостно, так хорошо на душе, что он невольно улыбнулся и расправил плечи. Он понял, что никогда и никому, даже лучшему другу, не уступит эту женщину. И пусть впереди их ждут новые испытания, пусть неизвестно будущее, но в эту ночь он понял, что такое счастье! И даже жалкая клетушка, где они отсиживались уже второй день в ожидании Антона и Васены, показалась ему самым чудесным местом на свете.

Он встал с полатей, прошелся туда и обратно, разминая затекшие мышцы. Потом остановился напротив Маши, взял ее руки в свои и тихо спросил:

– Ты не возражаешь, если я посижу рядом?

– Нет. – Маша отодвинулась, освобождая ему место. – Сиди, если хочешь!

Он, продолжая удерживать ее ладони, опустился на полати.

– Я весь день за тобой наблюдаю, дорогая! Ты чем-то расстроена?

– Я беспокоюсь, что слишком долго нет Антона и Васены. Как бы чего не случилось.

– Если бы их схватили, об этом тут же стало бы известно в поселке. А тебе еще час назад Прасковья Тихоновна сказала, что в Терзе все спокойно. Я уверен, они благополучно встретились с Кузевановыми, забрали оружие и припасы и сейчас заняты тем, чтобы спрятать их в надежном месте. Васена – девица умная, смекалки ей не занимать, так что, думаю, наутро они будут здесь. И, даст бог, завтра ночью мы сможем уйти отсюда.

– Только не загадывай наперед. – Маша недовольно поморщилась. – Я уже знаю, стоит мне что-то задумать на день или на два вперед, обязательно получится наоборот.

– А ты, смотрю, суеверной стала?

– Тут и суеверной станешь, и на кого угодно молиться будешь! – Маша прижалась щекой к коленям и тяжело вздохнула. – Ты не представляешь, как я перепугалась, когда казаки на тропе появились и приказали хуваракам поворачивать на другую дорогу. Я думаю, они и стрелять стали бы, если б буряты решились ослушаться.

– Но в оспу они поверили и основательно струсили, иначе бросились бы обыскивать кибитку. Представляешь их удивление: на месте умирающего ламы они вдруг обнаруживают приятный сюрприз – парочку беглецов. А так предпочли все-таки не связываться и позволили объехать Терзю дальней дорогой.

– Я так и думала, что они не решатся на обыск. Любой человек в здравом уме поступил бы так же. Они же не дураки и понимают, что подозрения подозрениями, но оспа – страшнейшая болезнь, и зачем рисковать собственной шкурой?

Митя улыбнулся, придвинулся к Маше и обнял ее за плечи.

– Порой мне кажется, что ты лет на десять старше меня и раза в два мудрее. И, сказать по правде, некоторые твои рассуждения иногда заводят меня в тупик.

– Просто в отличие от тебя я склонна к здравомыслию, а ты слишком импульсивен, самоуверен и с гордыней никак справиться не можешь.

– Маша, дорогая, ты несправедлива! – Митя даже опешил от ее слов. – Возможно, раньше ты могла меня упрекнуть в этом, но сейчас я – совершенно другой человек. И мое отношение к жизни, к людям очень изменилось.

– Ты думаешь, я этого не замечаю? – Маша подняла голову и посмотрела ему в глаза. – Иначе я ни за что не решилась бы идти с тобой к Амуру. Но не пожалеешь ли ты когда-нибудь и не обвинишь ли меня, что я затеяла этот побег, особенно если в дело вмешаются какие-то неожиданные обстоятельства и мы попадем в руки Мордвинова или, того хуже, окажемся на грани смерти?

– Я никогда об этом не пожалею уже потому, что жизнь предстала передо мной в совершенно другом свете. Я научился по-настоящему ценить каждый прожитый день, Машенька. – Митя продолжал серьезно и настойчиво смотреть в ее глаза. – И еще я понял, что наконец обрел то, о чем так долго мечтал и уже не надеялся встретить.

Маша слегка отклонила голову назад и насмешливо сказала:

– С чего это вдруг тебя потянуло на столь пафосные заявления, или это встреча с Васеной на тебя так подействовала?

– Маша, – Митя на мгновение потерял дар речи, – Маша, что ты опять выдумываешь? При чем тут Васена?

– А при том! – Она посмотрела на Митю с явной злостью и попробовала отодвинуться к другому краю полатей.

Но Митя пресек эту попытку, а, наоборот, еще крепче прижал ее к себе и с деланой угрозой прошептал:

– Если ты сейчас же не сознаешься, что ревнуешь меня к Васене, я тебя не отпущу!

– Нет, ты неисправим, – вздохнула Маша и перестала сопротивляться. – При чем тут ревность? Неужели ты не видишь, что Антон и Васена любят друг друга? Ты пристаешь к ней со своими любезностями, а Антон вместо того, чтобы съездить кое-кому по физиономии, места себе не находит, бедняга! А тебе хоть бы хны! Потому что ты эгоист по своей сути. И едва чуть-чуть отдышался, опять взялся за старое.

– Но я не имел в виду ничего дурного. – Митя, похоже, растерялся. – Ты ведь тоже расцеловала Антона на прощанье, но я ни в чем тебя не упрекнул. А что касается Васены, так я поцеловал ее только в щеку, и лишь в благодарность за то, что они с Антоном встретили нас в тайге и проводили до заимки. Или мне следовало поцеловаться с Антоном?

– Конечно, с Васеной куда приятнее...

Маша не договорила. Митя рассмеялся, склонился к ее лицу и принялся покрывать его поцелуями, пока не нашел губы и не приник к ним с жадностью измученного жаждой странника. И, на мгновение отрываясь от них, шептал быстро, задыхаясь, как при крутом подъеме в гору:

– Гораздо милее целоваться с тобой!.. Гораздо слаще!.. Гораздо приятнее!.. – Он перевел дыхание и едва слышно произнес: – И это ты сводишь меня с ума, а не Васена. И, честно сказать, поцеловал я ее для того, чтобы проверить твою реакцию, понять наконец, безразличен я тебе или нет!

– Но это же гадко! – Маша оттолкнула его от себя и отодвинулась на противоположный край полатей. – Как ты смеешь проводить подобные опыты? Или тебе доставляет удовольствие мучить других людей, издеваться над их чувствами? Тебе ничего не стоит разрушить чужую любовь! Неужели ты не понимаешь, насколько подло и низко поступаешь с теми, кто многим пожертвовал ради твоего спасения? Ведь Антон отказался от своей любви, отказался от Васены, и только потому, что дал слово твоим родителям помочь тебе. И слово свое держит. Так неужели он заслуживает подобного обращения?

– Прости меня, Машенька! – Митя отвернулся и глухо произнес: – Я не знал, что у них настолько серьезно, и, честно сказать, думал, Васена тоже уйдет с нами.

– Нет, она остается, и, вероятно, они еще и потому задерживаются, что это их последняя ночь вместе...

Маша не договорила. В дверь тихо постучали. Это был условный стук: два длинных, три коротких удара.

Маша соскочила с полатей, подбежала к дверям и отодвинула засов. На пороге стояла Прасковья Тихоновна, а из-за ее спины выглядывал радостно улыбающийся Антон.

– Ну что, Антоша? Все удачно? – Маша от волнения прижала руки к груди, не заметив, что Митя подошел следом и обнял ее за плечи.

– Лучше не бывает! – ответил Антон. – Только-только мы от Кузевановых груз забрали и в тайге спрятали, как казаки нагрянули и ну давай весь обоз шерстить. Но так ничего и не нашли, опередили мы их! – Он смял в ладонях картуз и от избытка чувств прихлопнул его кулаком. – Помните, Мария Александровна, Зосиму и Маркела? Если бы не они со своей немереной силушкой, то мы с Васеной вряд ли бы так быстро управились. Привет они вам посылают и, говорят, частенько вспоминают, как добирались с вами до Читы. Кузевановы тоже очень рады и за вас, и за Дмитрия Владимировича. Желают вам всяческих успехов и письма князю и княгине непременно передать обещались.

– Спасибо тебе, Антон! – Митя подошел к слуге и обнял его. – Я слишком многим тебе обязан, чтобы отблагодарить за все одними только словами. Пока на большее я не способен, но ты знаешь, в долгу я не привык оставаться!

– Не стоит, барин! – Антон усмехнулся. – Дай бог теперь с заимки выбраться. Казаки так и шныряют вокруг, словно чуют, что мы поблизости.

– Еще бы им не шнырять, – вздохнула Прасковья Тихоновна, – Мордвинов рвет и мечет: граф дал ему всего неделю, чтобы поймать вас. Вчера опять вызывал меня и так уж и сяк обхаживал... Про Васену сильно пытал, дескать, не могла она вас увести через перевал тайными тропами? – Хозяйка опять вздохнула и перекрестилась. – Вам сегодня еще до рассвета следует уйти. У Мордвинова чутье-то волчье. Не дай бог, сюда с обыском нагрянет. Попробуй объясни тогда старому черту, отчего я на заимке пропадаю, когда дома в огороде все от жары погорело, Хватайка голодная воет, Лукерья в постели пластом лежит...

– Прасковья Тихоновна, – Маша обняла ее за плечи, – мы всю жизнь будем помнить вашу доброту и детям своим, и внукам расскажем. Мы же понимаем, чем вы рискуете, помогая нам...

– А у меня вся жизнь рисковая! – махнула рукой казачка и озорно подмигнула мужчинам. – Вы думаете, этот подвал, где вы таитесь, недавно появился? Ведь со стороны подпола и не заметишь сразу, что за стеной еще одна комнатенка имеется. Ее мой тятя с особым умыслом строил. А он человек здесь знаменитый был. Между прочим, его тоже из России сюда сослали. Барыня его, рассказывал, шибко осерчала, когда он по молодой дурости пропил-прогулял пять тысяч, которые молодому барину должен был передать. Так он за пятнадцать лет в Сибири не только хозяйство справное завел, но и эти пять тыщ барину своему вернул. Тот его простил, назад звал. Но тятя – ни в какую. Да и что, спрашивается, ему в России искать, опять барщину справлять? А здесь он паром держал через Аргунь, пока мост не построили, торговлей занимался... И всегда за святое дело почитал беглому помочь, если он из «несчастных», а не злыдень какой. Убивцев да насильников он терпеть не мог! – Прасковья Тихоновна вздохнула. – Захар мой и не знал даже ни об этой комнате, ни о подземном ходе, что прямо к пещере вас выведет. Перед смертью тятя нас к себе подозвал и рассказал все как есть. Захар Данилыч поначалу испужался, хотел было ход завалить и потайную дверь заделать. Но я не позволила. Всякое в жизни может случиться. Но слово ему дала тятины дела не продолжать и держала его, пока вот с Машенькой не встретилась да с Антошей. – Она всхлипнула и уже привычно промокнула глаза кончиком косы. – Я ведь поначалу и не думала вам помогать. А потом в душе как будто что-то перевернулось. За что же им горе такое привалило, думаю, молодым да красивым? Долго я над этим размышляла, долго сомневалась, несколько ночей не спала... Но все-таки не выдержала, – она развела руками и печально улыбнулась, – не стерпела, ввязалась. Теперь одна надежда на господа! Я свое дело сделала: всем, чем сумела, помогла. Остальное – в Его божьей воле!..

Она достала из-за пазухи небольшой узелок, осторожно развернула его и подала Мите какой-то неровно обрезанный, темный от времени кожаный лоскут:

– Возьмите, Дмитрий Владимирович! Это карта, о которой я вам рассказывала. Не знаю, поможет она вам или нет, но это последнее, что я еще могу сделать для вас. – Она обняла Митю и вдруг уткнулась ему в грудь лицом и разрыдалась. – Я ведь хотела еще ваших деток понянчить и Антошу оженить, а потом уже и помирать можно было бы.

Митя тоже обнял ее, потом склонился и поцеловал темную, со вздувшимися венами, руку казачки, тихо сказал:

– Клянусь, первый корабль, который построим с Антоном в Америке, мы назовем вашим именем, Прасковья Тихоновна. И мы непременно доберемся туда, чтобы выполнить свое обещание.

Он поднес карту ближе к свече и долго внимательно рассматривал ее. Потом повернулся к Прасковье Тихоновне и медленно проговорил:

– Кажется, я ничего не понимаю! Если верить вашей карте, то Сахалин – остров. Но на всех известных мне картах он обозначен как полуостров. Да и устье Амура здесь достаточно четко показано, хотя некоторые ученые считают, будто он пропадает в песках и в него невозможно войти с моря. – Он еще пристальнее вгляделся в карту. – К моему величайшему удивлению, карта – поразительно точная и подробная, словно над ней работал умелый картограф. Дорого бы дали некоторые наши географы, чтобы заполучить ее. Постой, Маша, а ну-ка посмотри сюда! – Митя провел пальцем по узкой извилистой линии, очевидно отделяющей остров от материка. – Насколько я помню карту тех мест, Алешка достаточно точно определил место своих поисков устья Амура. Но он считал, что оно находится на Сахалине. Представляю, какой сюрприз его ожидает. – Он обнял ее за плечи и прошептал: – Как я ему сейчас завидую! И открытие, возможно, сделает замечательное, и на тебе в конце концов женится.

– Я с самого начала была уверена в успехе его экспедиции, а что касается женитьбы, то это еще вилами на воде писано, – достаточно сухо, но тоже шепотом ответила ему Маша. – Больше года прошло, как мы последний раз виделись. Вероятно, у него теперь другие планы...

Митя посмотрел на нее странным, рассеянным взглядом, словно думал уже о чем-то другом, гораздо более важном и значительном, и решительно сказал:

– Ну что ж, друзья, настала пора прощаться! За ночь мы должны пройти пещеру, чтобы утром миновать перевал, пока снег не подтаял и не раскис. Да и Васену не стоит заставлять ждать. – Митя посмотрел на Антона. – Как ты считаешь, никто не мог вас выследить, когда вы лошадей с грузом к пещере перегоняли?

– Васена сразу бы заметила, – с явной гордостью за любимую сказал Антон. – Нет, все прошло спокойно, лошади не волновались, пока по тропе шли, а вот как в темноте себя поведут, не знаю. Васена нас не в самой пещере дожидается. Там рядом место есть потаенное, откуда все подходы видны. Так что никого не пропустит, чужого сразу углядит, если вдруг какой и объявится поблизости!

Подземный ход вывел их к ничем не примечательной скале. Таких много разбросано по всей тайге. Полуразрушенные остатки былых горных массивов, они покрыты толстым слоем мха, заросли можжевельником и карликовой березкой. Подступы к скале преграждала россыпь огромных камней, но Антон повел их не поверху, как ожидала Маша, а нырнул куда-то вниз, под каменные завалы. И через несколько минут они уже шли по извилистому коридору, настолько узкому, что порой приходилось почти протискиваться сквозь него, касаясь плечами стен, покрытых зеленой слизью водорослей, мокрых от стекающих по камням потокам воды. Постоянно надо было опасаться, что ударишься головой о свисающие корни деревьев, выпирающие отовсюду крупные и мелкие скальные обломки. Изредка в просветах между камней, прикрывающих этот тайный ход сверху, проглядывало уже посветлевшее небо.

Вскоре он заметно расширился. Антон сделал знак остановиться и вскарабкался по стене вверх. Маша огляделась по сторонам. Под ногами стало суше, мелкую щебенку сменил крупный песок.

Она поправила лямки висевшего за ее спиной «сидора», как называла эти мешки Прасковья Тихоновна. В них беглецы несли одежду, небольшой запас провизии, свечи и порох.

Деньги, которые ей удалось сберечь, более пяти тысяч ассигнациями, и десять тысяч золотом, что им передали с Кузевановыми старшие Гагариновы, они распределили с Митей пополам и зашили в одежду. Пятьсот рублей Маша оставила Прасковье Тихоновне. Казачка наотрез отказывалась принять деньги, даже обиделась на Машу, но она все-таки умудрилась подложить их под большой туес с медом, стоящий на лавке под окном заимки, справедливо полагая, что не вечно же он будет стоять на месте. И пусть не сразу, но Прасковья Тихоновна все равно обнаружит деньги, совсем не лишние в ее одинокой жизни.

Митя заметил ее движение, подошел и помог поправить перекрутившуюся лямку.

– Тебе не слишком тяжело? – спросил он озабоченно, положил ей руку на плечо и слегка сжал его. – Давай я понесу твой мешок.

– Не надо! – Маша мягко коснулась пальцами его руки, продолжавшей лежать на ее плече. – Мне совсем не тяжело. К тому же скоро сядем на лошадей.

– Смотри, – Митя улыбнулся в ответ, – я снова полон сил и готов и не к таким трудностям.

– Митя, – Маша нерешительно посмотрела на него, – возможно, я лезу не в свои дела, но какой такой корабль ты собираешься назвать именем Прасковьи Тихоновны? Надеюсь, это было сказано не для красного словца?

Митя покраснел и, кажется, даже рассердился.

– За кого ты меня принимаешь, Маша? Похоже, у тебя сложилось не совсем благоприятное мнение обо мне. В последнее время только и слышу, что я – подлинное скопище пороков. Почему ты так изменилась ко мне? Я всегда был честен с тобой, а если и были между нами какие-то недоразумения, то они не так уж и непреодолимы. Я искренне считал и до сих пор считаю тебя своим настоящим другом.

Маша внутренне напряглась, стараясь не выдать своего разочарования и обиды. Надо же, оказывается, она для него «настоящий друг». Вот так, а не иначе. Да и стоило ли надеяться на большее? Эх, дура она дура, самая распоследняя, наивная дура! Девушка нахмурилась и сухо произнесла:

– Ты не ответил на мой вопрос, Митя! Или это секрет, который мне непозволительно знать?

Митя пожал плечами:

– Нет, никакой это не секрет. И не говорил я тебе об этом по простой причине: думал, тебе это будет неинтересно. Ведь речь идет об устройстве моей и Антоновой жизни в Америке. Ты же собираешься вести самостоятельную, отдельную от нас жизнь. Поэтому я посчитал, что наши планы будут тебе ни к чему. – Он убрал руку с ее плеча, отошел к большому камню и облокотился на него. После этого испытующе посмотрел на Машу. – Но, если хочешь, слушай. Я собираюсь, с помощью графа Бологовского, конечно же, взять в Ново-Архангельске земли в концессию и построить судоверфь. А в компаньоны решил пригласить Антона. И он уже согласился, хотя, видно, толком не понимает, что это такое. Конечно, это всего лишь мечты. Еще нужно добраться до Аляски. Но и там, как я полагаю, предстоит много хлопот. Вполне вероятно, нам не удастся закрепиться в Ново-Архангельске, все-таки он считается российской территорией и в нем действуют российские законы. Тогда придется переехать в другое место, возможно, даже в Калифорнию, в Порт-Росс. Там служит мой старинный друг еще по Морскому корпусу Петр Сухозванов. Думаю, он не откажется помочь нам с документами и с устройством на новом месте.

– Выходит, ты намереваешься строить корабли? Что ж, бог в помощь! Надеюсь, ты в этом деле преуспеешь!

Маша с трудом сдержалась, чтобы не зарыдать от отчаяния. Митя уже распланировал свое будущее и даже об Антоне позаботился, и только для нее не нашлось места, потому что ему глубоко безразлично, как она будет жить дальше, без него. Неужели он не понимает, что ей уже никогда не выйти замуж за Алексея, ибо дорога в Россию теперь закрыта для нее навсегда? Государь не простит ей организации столь дерзкого побега, да и в лице Лобанова она также обрела заклятого врага. Царский любимец не забудет ей ни пережитого унижения, ни изуродованного огнем лица.

Митя отметил про себя, что сообщенная им новость не слишком обрадовала Машу. Она была явно раздосадована и даже не пыталась этого скрывать. Неужели ей не понравилось, что он вновь решил связать свою жизнь с морем? Но он моряк, и вполне естественно, что желает, хотя бы таким способом, заняться любимым делом. Он будет строить торговые суда и яхты для морских путешествий, а со временем, возможно, предложит и ей совершить кругосветное путешествие, если... Митя сердито выругался про себя. Черт возьми! Он опять упустил тот немаловажный факт, что они никогда не будут вместе. Почему ж тогда она сердится, если ей об этом известно лучше, чем ему? Но спросить, что именно в его сообщении вызвало Машино недовольство, Митя не успел. Прямо над его головой среди камней показалась физиономия Антона. Он махнул рукой, приглашая следовать за ним. И уже через несколько минут беглецы вновь были на поверхности.

На небольшой ровной площадке среди камней находились четыре уже навьюченные лошади. Возле одной из них стояла Васена. Она внимательно с ног до головы оглядела сначала Машу, потом Митю, одобрительно кивнула головой и сказала:

– Надо спешить! Иначе не успеем пройти через перевал!

Она взяла в поводья свою лошадь и первой шагнула к зарослям, скрывающим основание скалы. И Маша поняла, почему не заметила вход в пещеру: его прикрывал огромный лохматый куст какого-то неизвестного ей растения.

Уже через несколько мгновений маленький караван вступил под высокие каменные своды. Нет, не пещеры. На самом деле это была огромная трещина, разрезавшая тело горы, возможно, в результате землетрясения или работы воды. А вернее, того и другого вместе, потому что только вода может так разгладить каменные складки, отполировать скалы. Под ногами хрустел грубый песок – и это тоже след воды. Но как бы ни были мощны водные потоки, им не под силу разорвать каменные стены, они способны их подточить, размыть, обрушить, но не разрубить наподобие топора, как это бывает при подвижке горных пород, вызванной землетрясением.

Внизу трещина была достаточно широкой, чтобы пропустить лошадь с сидящим на ней всадником, но уже на высоте трех или четырех саженей она основательно сужалась, превращаясь в почти незаметную снизу, едва различимую для глаза щель. На ее наличие указывало лишь слабое свечение высоко вверху, саженях в ста от земли. Это робкие лучи только что взошедшего солнца проникали в мрачное подземелье и позволяли путникам уверенно продолжать свой путь без дополнительного освещения. Правда, Прасковья Тихоновна на всякий случай снабдила Машу смолянками – высушенными корнями сосны, которые одинаково хорошо использовать вместо свечи и для разжигания костра в дождливую погоду.

Глаза постепенно привыкли к полумраку, лошадей он тоже не слишком беспокоил. Они шли спокойно, друг за другом, хорошо слушались поводьев и не требовали особых понуканий после редких остановок, когда Васена движением руки приказывала спутникам замереть на месте и прислушаться: нет ли каких посторонних звуков, которые в их положении могли возвещать об опасности.

Но вокруг по-прежнему было тихо, только песок шуршал под копытами лошадей да редкие капли срывались со стен и глухо ударялись о камни, вызывая мгновенное, словно задыхающееся эхо.

Трещина оказалась на удивление длинной. Они двигались уже более часа, а она все не кончалась. Правда, стало прохладнее, а ход сначала пошел под уклон, а потом стал медленно подниматься вверх. Прошло еще с полчаса или больше. Маша могла судить об этом только приблизительно, потому что отдала Мите брегет, подаренный ей в дорогу Владимиром Илларионовичем, и теперь стеснялась слишком часто обращаться к нему, чтобы узнать, который час. Но если судить по солнцу – оно с гораздо большей настойчивостью проникало в трещину, высветив на песке золотистую дорожку, – шел уже восьмой час утра.

Наконец ощутимо потянуло сквозняком, и Маша почувствовала едва различимый запах нагревшейся на солнце хвои. Лошади сразу же приободрились, прибавили шаг. И вскоре впереди забрезжило тусклое серое пятно – выход на поверхность.

После темноты солнце казалось еще более ослепительным, зелень ярче, а запахи сильнее. Позади остался черный зев трещины, а перед ними раскинулась огромная горная страна. Высоченные пики, с протянувшимися вниз языками осыпей, с редкими зелеными заплатами альпийских лугов, рыжими пятнами тундровых болот, вознеслись к небу белоснежными вершинами, одетыми в пышные папахи облаков. Гордые и неприступные, с презрением взирают они на все, что лежит у их подножья, а всякого, посмевшего нарушить их покой, посягнуть на их девственную чистоту, встречают лавинами и камнепадами, густыми туманами и метелями, которые не прочь замести пути-дороги даже в разгар лета. Суровы и неприветливы горы, и горе тому, кто очертя голову пытается преодолеть их. Они не прощают легкомысленного к себе отношения и карают скоро и беспощадно.

А внизу на подходе к каменным громадам, как зеленое пушистое одеяло, лежит тайга, такая безмятежно-тихая издали, такая заманчивая, такая ласковая, что хочется погладить ее рукой. Но вблизи, особенно для новичка, строга она и таинственна. В этом нетрудно убедиться, стоит лишь углубиться под сень гигантских пихт высотой в многоэтажный дом или забраться в диковатое ущелье, где, кроме камней и неба над головой, только посвист ветра да запах гнилого дупла.

Тут уж будь начеку! Таежные тропы не менее опасны, чем горные. Здесь – чащи карликовой березки и кедрового стланика, из которых трудно выбраться. И бурелом, что непременно вздыбится на пути, потянется когтистой лапой к непрошеным гостям. И ржавое болото. Захлебываясь от жадности, оно попытается проглотить очередную жертву и, не справившись, огорченно зачавкает под ногами. И повсюду – пугающий сумрак, проникший под низко нависшие лапы елей и пихт с застоявшейся под ними, точно вода в пруду, тишиной, где хруст ветки, падение камня, крик кедровки заставляют вздрогнуть и оглянуться в тревоге: не погоня ли это?

Перекусив на скорую руку, двинулись дальше, к перевалу. Его седловина уже явственно виднелась над вершинами деревьев. Но через час Васена вдруг без всяких объяснений направила свою лошадь в узкий распадок, вход в который прикрывала огромная полуразрушенная скала, похожая чем-то на часовню с завалившимся набок куполом.

Распадок так зарос ивой и ольхой, что лошади с великим трудом продирались сквозь паутину ветвей и листьев. А всадникам то и дело приходилось покидать седло и идти пешком, раздвигая ветки руками. Наконец, проехав с горем пополам версту или чуть больше, остановились на берегу неширокой, но бурной речки. Густые заросли ольхи прикрывали распадок сверху, и Васена позволила всем спешиться.

Маша с удовольствием прошлась по берегу взад-вперед. Антон подошел к Мите и, оглянувшись на Васену, что-то тихо сказал ему. Маша заметила, как удивленно взметнулись вверх Митины брови. Он обескураженно покачал головой и посмотрел на Машу.

– Ты только послушай, Машенька, что предлагает нам Васена! Наша очаровательная проводница, – произнес он несколько громче, вероятно, чтобы и Васена его услышала, – серьезно озабочена нашим благосостоянием и хочет показать одно заветное местечко, где мы сможем существенно пополнить наш золотой запас, при определенном везении, конечно.