Грех во спасение Мельникова Ирина

– Смотрите, Дмитрий Владимирович! Вон они, за теми камнями! Человек пять или шесть... – прошептал Антон и вытянул руку в сторону невысокой круглой горушки, поросшей пихтовым лесом. – Лошадей не видно, но в этих камнях слона можно спрятать, не заметишь!

– Выходит, не зря мы усомнились в том, что Степан пришел сюда один, – задумчиво сказал Митя. – Только на этой тропе пять или шесть казаков, да у реки четверо, уже десять... И это лишь те, кого мы засекли. А где гарантия, что поблизости еще с дюжину охотников не скрывается? – Он покачал головой. – Все-таки перехитрил нас Мордвинов, ох как перехитрил!

Мужчины быстро соскользнули с камней, на которых лежали, наблюдая за казаками, перекрывшими подходы к перевалу, и вернулись к огромной пихте, под ветвями которой провели сегодняшнюю ночь.

Маша и Васена, закутанные в одеяла, сидели, прижавшись друг к другу. Бессонная ночь и вчерашние передряги дали о себе знать. Обе осунулись, под глазами залегли темные круги.

Митя выругался про себя. И что за черт его попутал вчера? Зачем он согласился задержаться в том проклятом распадке? И трижды права Маша, когда назвала его мальчишкой! Слишком велик оказался соблазн, и он не устоял, забыв об опасности, и чуть не поплатился за это! Митя внутренне содрогнулся, вспомнив ужас, какой испытал, увидев Машу и Васену рядом с мертвым телом Степана Охлобыстина. Он почти обезумел в те минуты, осознав, что могло бы случиться с Машей, не подоспей ей на помощь Васена. Отшвырнув в сторону лоток и кисет с добытым золотом, он бросился к Маше, обнял ее, прижал к своей груди и не отпускал все время, пока женщины, перебивая друг друга, рассказывали о случившемся.

Но более всех переживала свою оплошность Васена. Даже радость Антона по поводу ее решения присоединиться к ним не улучшила ее настроения. Она корила себя за опрометчивое решение завернуть в этот тайный распадок, хотя сделала это из благих побуждений, пытаясь помочь беглецам, и в первую очередь Антону. Всю жизнь она прожила в нищете и знала, как трудно ему придется в чужой стране без копейки собственных денег. Васена понимала, что господа не оставят его в беде, но более всего ценила свободу и независимость, желая того же и своему любимому. На всякий случай она прихватила с собой двухфунтовый мешочек золотого песка, намытого в прошлом году, но, понимая, что Антон не примет столь щедрый подарок, решилась буквально в последний момент показать беглецам свой «скрадок». И все складывалось благополучно, если бы Степан случайно не наткнулся на них...

Из распадка они решили выбираться другим путем, через скалы, окружившие его со всех сторон. Пришлось отказаться от лошадей и взять с собой лишь одеяла – ночи стояли холодные, и без них просто никак не обойтись, – самое необходимое из одежды, немного провизии, в основном соль, сухари, вяленое мясо и, конечно же, оружие. На их счастье, дождь так и не собрался. Лишь несколько тугих капель упали на камни, которыми мужчины торопливо заложили тело Степана. И как ни был отвратителен им этот негодяй при жизни, оставлять его после смерти на растерзание дикому зверю было бы не по-христиански.

Придвинутый совсем близко в прозрачном вечернем воздухе, белоснежно-голубой линией обрисовался перед ними перевал. Справа и слева от него вздыбились вверх непроходимые хребты. Там что-то все время ворчало и погрохатывало, а один раз словно белое облачко взметнулось на склоне и помчалось, полетело вниз, увеличиваясь в размерах, пока не кануло в мрачных глубинах ущелья, преграждавшего подходы к одной из самых высоких вершин, похожей на гигантский белый утюг.

Они благополучно выбрались из распадка и совсем было уверились в том, что встреча со Степаном всего-навсего нелепая случайность, как тут же острые глаза Васены разглядели какое-то движение между камней. Это поднималась вверх струйка легкого дыма. Девушка сделала знак остановиться. И уже через секунду они поняли: среди камней их поджидала засада. Четыре казака вольготно разлеглись возле костра; судя по их безмятежным лицам и то и дело раздававшимся взрывам хохота, они не подозревали, что их незадачливый лазутчик уже мертв, а те, кого они ловят, находятся от них в десятке саженей.

Осторожно ступая, беглецы обогнули опасное место, поднялись еще выше в горы и устроили короткое совещание. Похоже, казаки перекрыли все возможные пути к перевалу. Да их и было всего-то два, более-менее безопасных, и вернее всего, засады стояли на обоих. Был еще один, третий, о нем мало кто знал. Та самая тропа через мрачное ущелье, прозванное Чертовым, о которой Васене рассказывала Прасковья Тихоновна. Сама девушка ни разу не пользовалась ею, но название «Слезы хунхуза» говорило о том, что она не предназначена для безмятежных прогулок. Еще неизвестно, хватит ли им сил преодолеть путь, проходящий, по словам казачки, по отвесным скалам, через снежные мосты и ледники.

На всякий случай мужчины решили обследовать ближайшие окрестности и обнаружили, как и ожидали, второй пост, перекрывающий самые удобные подступы к перевалу. Так что выбора у них не оставалось. Притаившись в камнях, они наблюдали за поведением казаков. С приближением ночи они стали проявлять явное беспокойство, вероятно, почуяли неладное. Потом трое казаков, хоронясь в камнях, отправились к входу в распадок, долго не возвращались, и лишь когда ночь окончательно заполонила тайгу, беглецы услышали возбужденные крики: преследователи обнаружили брошенных лошадей и поняли, что их вновь оставили с носом.

Но вопреки ожиданию засаду казаки к утру не сняли, видно, полагали, что беглецы все равно выйдут на них. И тем самым не оставили им ни единого шанса на быстрое и благополучное преодоление перевала.

Ночь выдалась на редкость холодной. Уложив женщин в середину, чтобы было теплее, Митя и Антон устроились по краям, но за всю ночь так и не сомкнули глаз. Встали еще до свету, выбрались из своего не слишком уютного убежища и присели на камни, покрытые тончайшим кружевом инея. Разговор не клеился, и они в конце концов замолчали, отдавшись собственным, не слишком веселым мыслям.

Тем временем погасли звезды на восточной стороне небосклона. Месяц передвинулся к югу и повернулся так, словно хотел подцепить острым рожком, как рыбу на крючок, самую высокую из вершин и приподнять ее над бескрайним океаном навечно застывших каменных волн. Потом он стал быстро тускнеть на постепенно светлеющем небе. Горы, закутанные почти по самые вершины в овчинные шубы тумана, быстро от них избавились и сдвинулись ближе, явив свету складки и выступы, серебристые ленты горных потоков и серые – осыпей, походившие на содранные лоскуты кожи на теле огромных неповоротливых животных.

Небо порозовело, и, по мере того как оно наливалось светом, тайга ожила, зазеленела, с гор исчезли мрачные тени, и весь мир вокруг сделался веселее, просторнее и чище. А когда огненно-оранжевое светило перекатилось через седловину перевала и перебросило через Чертово ущелье свои нестерпимо яркие лучи, Митя и Антон единодушно решили использовать последнюю возможность: попытаться пройти печально знаменитым маршрутом, политым слезами, потом и кровью не одного поколения разбойников и контрабандистов.

Они знали, что тропа – неширокий карниз на склоне похожей на утюг горы. Но, чтобы достичь самой горы, им пришлось долго пробираться среди камней, потом спускаться по почти отвесной стене ущелья. К счастью, Васена прихватила с собой две длинные пеньковые веревки, которые мужчины несли, обмотав вокруг пояса. Без них они не смогли бы осилить несколько почти вертикально обрывающихся в пропасть участков, успешно преодолеть заваленное скальными обломками дно ущелья, а потом подняться по противоположной, не менее отвесной стене к подножию заветной вершины.

По карте, данной им Прасковьей Тихоновной, выходило, что тропа «Слезы хунхуза» начинается сразу от небольшой речки, падающей вниз с высокого утеса с юго-восточной стороны горы, но Митя и Антон обшарили каждую ложбинку, каждый выступ, вымокли до нитки, но не обнаружили даже следов тайной разбойничьей дороги. Вероятно, ее погребла под собой одна из многочисленных каменных осыпей, притаившихся на склонах горы. Лежат эти злыдни до поры до времени тихо, спокойно, точно поджидают, когда ступит на них человек или животное. И стоит этому случиться, тотчас оживут, закряхтят, задвигаются и поползут вниз, сметая все на своем пути.

Наконец мужчины сдались, прекратили поиски и вернулись к Маше и Васене, которые развели неподалеку от водопада небольшой костер и вскипятили чай.

Здесь, на краю ущелья, было холодно, уныло и совершенно безжизненно. Ни пятнышка зелени, ни птичьего щебета, ни раздраженных криков кедровки; только белизна снега, чернота скал и жесткая металлическая голубизна неба – чужого и враждебного, как и весь этот дикий, мрачный пейзаж.

Во время скудного обеда никто не проронил ни слова. Женщины понимали, что их спутники огорчены неудачными поисками, и не приставали к ним с расспросами.

После обеда Митя и Антон расположились в стороне от их лагеря на освещенных солнцем камнях, пытаясь одновременно высушить одежду и постараться найти выход из этой, похоже, безвыходной ситуации.

Маша исподтишка наблюдала за Митей. Она не слышала, о чем они переговаривались с Антоном, но, судя по выражению его лица, холодному и отрешенному, она поняла, что он принял какое-то решение, не слишком приятное, если не сказать хуже...

И через несколько минут она убедилась, что ее подозрения не лишены основания. Старательно пряча глаза, Митя сообщил своим спутникам, что намерен сдаться казакам и постарается при этом отвлечь внимание на себя, чтобы женщины и Антон успели проскользнуть мимо засады на тропу, ведущую к перевалу...

– Пожалуйста, поймите меня правильно! – Он наконец поднял голову и обвел взглядом своих товарищей. – Надо признать, что мы с вами угодили в западню и из нее нет выхода. И так как я – самая желанная для Мордвинова добыча, значит, я и должен попасть ему в руки. – Митины глаза встретились с Машиными – широко открытыми, полными отчаяния. Щека его нервно дернулась, и он почти сердито сказал: – Я не могу допустить, чтобы вы страдали или, того хуже, погибли из-за меня. Простите! – Он резко отвернулся и произнес внезапно охрипшим голосом: – Прошу только, не уговаривайте меня. Я все решил окончательно. – Вновь повернулся к ним, обвел глазами все еще не пришедших в себя от потрясения Антона и Васену, остановился мрачным взглядом на Маше и тихо добавил: – Прощаться тоже не будем. Долгие проводы – лишние слезы! Сейчас я уйду, а вы постарайтесь незаметно...

– Барин! Дмитрий Владимирович! – Антон вскочил на ноги и показал рукой куда-то вверх. – Смотрите! Смотрите!

Под ноги им посыпалась мелкая щебенка, сухой козий помет, и все четверо замерли в изумлении: прямо над их головами спокойно и гордо шествовали две оленухи с совсем еще маленькими, очевидно недавно родившимися телятами. Животные словно парили в воздухе, и, только присмотревшись, удалось заметить, что они передвигаются по узкой скальной полке, размером в пару аршин, не более, которая казалась снизу не шире атласной ленты в девичьей косе.

– Тропа! – выдохнули они одновременно. – Тропа! – закричали радостно, вскочили с мест, все еще не веря своему счастью, которое не подвело их и на этот раз, расщедрившись в последний момент на воистину королевский подарок.

Только взобравшись на карниз, они поняли, насколько точно название тропы отвечало нынешнему ее состоянию. Гигантская россыпь поглотила ее начало, и теперь она проходила гораздо выше, чем прежде, так что молодым людям пришлось приложить немало усилий, чтобы подняться на нее по ненадежному, грозящему обвалами склону. Вблизи тропа представляла еще более жалкое зрелище, чем снизу. Нога человека не ступала на нее уже лет десять. Постоянные камнепады, стекающие со скалы многочисленные ручьи постепенно подтачивали карниз, и на некоторых участках его оставалось на вершок, не более. И в подобных местах приходилось идти, прижавшись лицом к скале, уповая лишь на бога да на везение.

Склон, который они пересекали, был крутым и на головокружительной высоте падал отвесно вниз. В какое-то мгновение Маша представила, что будет, если один из них не удержится на тропе. Наверное, потянет за собой всех остальных в эту ужасную бездну, дно которой усеяно острыми, как штыки, скалами. Но она тут же постаралась отогнать от себя эти мысли. Все они по настоянию Мити обвязались одной веревкой, и если даже один из них сорвется с карниза, оставшиеся трое в состоянии удержать и спасти его.

Менее чем за час они прошли по тропе более версты, если судить по шагам, которые Маша непроизвольно все это время подсчитывала, благополучно миновали острый выступ, где карниз сужался чуть ли не до ширины ладони. До конца тропы оставалось пройти с десятка два саженей, чтобы достичь наконец обширного, покрытого снегом плато – последнего, как они надеялись, сложного препятствия на пути к перевалу.

Внезапно где-то в отдалении раздался странный звук, похожий на пушечный выстрел.

– Что это? – прокричал Митя Васене.

– Лавина! – крикнула она в ответ. – Сейчас самое время для них!

«Бог ты мой! – подумал Митя. – О лавинах я и не подумал. А ведь они тоже могут погубить нас!» И тут же рассмеялся про себя. Как будто внизу они были в меньшей опасности. Некоторое время он размышлял об относительности всего сущего на земле, а потом его мозг вновь, почти независимо от него, переключился на мысли о Маше, и не осталось ничего на свете, кроме беспокойства за жизнь дорогой ему женщины. Без единой жалобы, без упреков и сетований она отважно шла впереди него по карнизу, и лишь иногда на повороте мелькала перед Митиным взором ее слегка побледневшая щека или закушенная нижняя губа. Тогда его сердце замирало от нежности к этой удивительной женщине. И уже в который раз он клялся себе, что непременно скажет ей о своей любви, сразу же, как только они выберутся из этого ада. Он обязательно признается Маше, как сильно любит ее и уже не представляет себе жизни без нее. И если она откажет ему, он все равно будет счастлив, потому что не каждому дано испытать столь сильное и светлое чувство, какое довелось испытать ему. Оно помогло ему выжить, поверить в возможность освобождения и в то, что ничего в этой жизни для него не потеряно!

Наконец карниз кончился, но теперь им предстояло преодолеть обширное, покрытое снегом плато, что было не менее опасно из-за возможных лавин. Решено было пересекать его под углом и как можно быстрее, чтобы не подрезать ненароком снежный пласт и не вызвать его подвижку.

Маша обвела взглядом огромное белое пространство и подумала, что впервые испытывает такой ужас перед снегом. Под яркими лучами полуденного солнца он искрил и переливался. От этого непомерного блеска потемнело в глазах, в них заплясали какие-то темные точки, спирали, и Маша, закрыв глаза ладонями, зашаталась и чуть не упала от внезапного головокружения и тошноты. Ей показалось, что она слепнет. В тот же момент она почувствовала, что ласковые руки обняли ее и удержали от падения.

– Прости, дорогая! – Теплые губы коснулись ее виска. – Я совсем забыл предупредить тебя, чтобы ты не смотрела на снег. А сейчас успокойся, закрой глаза, дай им немного отдохнуть.

Маша послушно закрыла глаза. Ей казалось, что под ресницы набились сотни острых песчинок, по щекам поползли слезы.

– Что со мной? – спросила она.

– Ослепление снегом, или снежная слепота, – пояснил Митя и вытер носовым платком текущие по ее щекам слезы. – Не ты одна попалась, вон и Антона Васена лечит...

– Сейчас я и вам помогу. – Васена подошла к Маше и принялась массировать ей веки холодными сильными пальцами. Они были покрыты каким-то веществом, мягким и немного колючим.

– Что это, Васена? – спросила ее Маша.

– Древесная зола из костра. Я на всякий случай с собой прихватила. Она немного предохраняет от блеска. Я слышала, так контрабандисты поступали, когда через снежники ходили.

Через некоторое время Маша открыла глаза и, к своему облегчению, обнаружила, что видит, хотя и не так отчетливо, как прежде. Она посмотрела на своих спутников и не выдержала, расхохоталась. Лица всех троих украшали широкие черные полосы, и выглядели они почти как американские дикари, вышедшие на тропу войны.

– Нужно сделать капюшоны из одеял и прикрыться ими от блеска, иначе мы все ослепнем, – предложил Митя.

Действительно, это было весьма разумное решение, и самодельные капюшоны помогли им отгородиться от беспощадных солнечных лучей. Через час они миновали снежник и вышли на точку, с которой хорошо был виден перевал, до него оставалось совсем немного – версты две, а то и меньше.

Теперь можно было позволить себе небольшой привал. Маша с трудом опустилась на колени, чувствуя, как тело наливается тяжестью. Впервые в жизни она так устала. Рядом как подкошенный рухнул Антон. И ему дались нелегко эти немереные версты по ненадежной тропе и снежной целине, грозящей не меньшими опасностями.

Митя присел на камень рядом с Машей и коснулся рукой ее плеча:

– Не расстраивайся! Сейчас отдохнешь немного, и все пройдет. Эта усталость от высоты и недостатка воздуха. Я тоже чувствую себя так, будто меня хорошенько отходили палками.

Маша закрыла глаза и положила голову на Митины колени. Рядом с ним она чувствовала себя в полнейшей безопасности. И впервые за последние дни испытала покой и умиротворение. Мужская рука, теплая и слегка шершавая, осторожно коснулась ее щеки, убрала с лица выбившуюся прядку волос, и Митя прошептал:

– Что бы ни было, но теперь мы свободны, и никакой Мордвинов нас уже не достанет!

Внезапно Васена – она единственная не проявляла признаков усталости и раскладывала на льняной салфетке сухари и вяленое мясо, их не слишком обильный обед, – весело рассмеялась:

– Кажись, заметили нас служивые! Видите, как забегали, что твои мураши вокруг куска сахара!

И правда, казаки, сверху казавшиеся не крупнее муравьев, суетились между камней, перебегали с места на место, и со стороны было даже забавно наблюдать за ними, чувствовать себя виновниками этого переполоха и понимать, что руки у твоих врагов слишком коротки, чтобы добраться до тебя.

Среди камней вспыхнули фонтанчики желтоватого порохового дыма, затем услужливое эхо донесло до беглецов несколько слабых хлопков. Казаки беспорядочно палили в белый свет, вымещая тем самым свое отчаяние и злобу на тех, кто умудрился самым таинственным образом миновать все ловушки, засады и благополучно ускользнуть от погони. И более всего преследователей бесило то, что беглецы, сознавая свою недосягаемость, шли к перевалу в открытую, не таясь, тем доводя оплошавших охотников за головами чуть ли не до исступления...

Пожевав без особого аппетита мяса и сухарей, молодые люди отправились дальше. Через два часа успешно миновали перевал, все еще покрытый плотным зимним снегом, из-под которого выглядывали только каменные россыпи – бесплодные, черные, лишенные самой примитивной растительности и не успевшие покрыться даже лишайниками.

Солнце постепенно скатывалось за их спины. На западной стороне перевала оно светило еще вовсю, а с восточной уже подкрался вечер, одевший в сумрачные тени мрачные ущелья и первобытную кедровую тайгу, закрывшую огромным зеленым одеялом ущелья и ближайшие невысокие вершины.

В долину Аргуни, словно бритва разрезающую хребты на две части, они спускались напрямик по каменистым ребрам гольца да по скользким надувам слежавшегося и подтаявшего сверху снега. Опустился тихий вечер. Дальние горы растворялись в мягкой сиреневой дымке, все вокруг дышало покоем, вселяя в измученные тревогой сердца надежду на счастливое избавление от дальнейших бед.

В тайге их встретила ночная прохлада, благоухание по-весеннему зеленой травы и недавно распустившихся цветов, а также сырость набухших влагой мхов...

Аргунь бесновалась в каменной теснине, катала по дну тяжелые валуны, ревела голодным зверем и мчала зеленые воды со скоростью застоявшегося рысака. Жутко смотреть сверху на дно каменного разлома, поросшего мхами и лишайниками, где бесится от непомерной злобы, брызжет пеной и разлетается миллионами брызг темный поток. Жутко, но и глаз не отвести от этого средоточия ярости и буйной, неистовой силы.

Вот в этот адский котел и столкнули мужчины одну за другой две лежащие недалеко от берега валежины. Река подхватила их с жадным воем и понесла сквозь нагромождения черных камней, бросила на пороги длинного прижима и погнала вниз, подкидывая, переворачивая, играя ими, словно это была никчемная щепа, а не огромные баланы,[53] и делала с ними что хотела: переламывала и корежила так, что только ветки да кора летели в разные стороны. Через несколько мгновений валежины скрылись в скальном, похожем на трубу проломе, куда нырял водный поток. Эхо отскакивало от стен, и из мрачного зева доносилось низкое утробное рычание, словно там залегло в ожидании добычи огромное и ненасытное чудовище.

Тем не менее это был единственный путь к свободе, и как ни тяжек и труден он, но идти через горы – гораздо опаснее, а главное, во много раз дольше.

До самой темноты мужчины валили деревья, обрубали ветви, изготовили два шеста и длинную, наподобие лопаты, гребь, но вязать плот решили с утра, когда в речной долине посветлеет.

Казалось, этой ночью уже ничто не помешает им хорошо выспаться. Пока мужчины занимались подготовкой к сплаву, Васена и Маша принялись за постройку балагана: связали вместе дюжину длинных жердей и накрыли их кусками коры и пихтовыми лапами. Внутри также набросали пихтовых веток, на них кинули одеяло: получилось мягко и уютно. Но Митя и Антон по неизвестной причине спать в балагане отказались, а постелили вблизи огня хвойные ветки, положили под голову котомки и, укрывшись одеялами, похоже, уснули раньше своих спутниц. Костер из четырех толстых бревен, попарно сложенных концами друг на друга, должен был гореть всю ночь и не только дарить тепло уставшим путникам, но и отпугивать слишком любопытных обитателей тайги.

Река, зажатая со всех сторон неприступными скалами, пенилась, вздымая валы, и стремительно скользила мимо. Иногда раздавалось нечто похожее на протяжный стон, за которым следовал шумный всплеск: это в мутном потоке уплывали от родных берегов смытые водой огромные деревья. Сопротивляясь течению, они вспахивали корнями русло, прудили реку и обваливали берега.

Среди ночи Маша и Васена проснулись от раскатов грома. Черные тучи закрыли небо. Ветер глотал и уносил в темноту рев не в меру разгулявшейся Аргуни. Молчаливое небо распахнулось голубой ослепительной вспышкой, осветив на миг далекие горы, макушки елей, яростную зыбь реки, и разразилось оглушительным ударом грома.

Мужчины перебрались в балаган. Но заснуть уже не удалось. Ветер, злой и холодный, пригнал ливень. Давилась злобой Аргунь. Падали подмытые водой пихты-великаны, бросая в ночь пугающие предсмертные вопли. Молнии рвали в клочья черный свод небес, почти без перерывов грохотал гром. Ущелье мучительно стонало, словно под пытками жестокосердного палача.

В какой-то момент им показалось, что буря стихает, и Митя выбрался из балагана, на разведку. И тут же вернулся назад.

– Быстро собирайтесь! Наводнение!

Подхватив вещи, они выскочили наружу. С реки доносился треск и шум, тоскливо кричала какая-то птица. Дождя не было. Красной бровью занималась заря. Приютивший беглецов берег превратился в остров и постепенно исчезал под водой рассвирепевшей Аргуни. Вместе с деревьями обваливались подточенные берега. Грязный поток подкрался почти вплотную к их лагерю. Отступать было некуда.

Мужчины бросились к заготовленным для плота бревнам, к которым уже подбиралась вода, и принялись связывать их между собой. А река все прибывала и уже затопила балаган и залила костер.

Наконец плот был готов. Не теряя ни секунды, мужчины разместили на нем вещи. Оказалось, плот едва выдерживает женщин, пришлось довязывать еще два бревна. И в этот момент вода ринулась через поляну.

– Давай, живее! – крикнул повелительно Митя, поймал замешкавшегося Антона за руку и втащил его на плот. Они легли на бревна, ухватившись одной рукой за сучья, оставшиеся на бревнах, а другой – придерживая лежащих рядом женщин.

Плот крутануло пару раз вокруг своей оси, подхватило потоком и понесло к черному провалу. Но через мгновение сильный удар чуть не отправил их на дно: заднюю часть плота накрыл вершиной упавший кедр. Плот опять завертело и накренило. Послышался отчаянный крик. Тонул придавленный сучьями Антон. Митя бросился к нему на помощь. Нечеловеческим усилием сбросил с плота вершину кедра. Васена встала на колени, подхватила лежащий рядом шест и оттолкнулась от летевшей навстречу каменной глыбы. Антон вынырнул на поверхность и успел уцепиться за протянутую Митей руку. Отфыркиваясь и смахивая кровь с исцарапанного лица, он выбрался на плот. Тут Митя заметил, что плот опасно накренился на один борт, и спрыгнул в воду. Ухватившись рукой за веревку, удерживающую в связке бревна, он плыл рядом с плотом, который продолжал с огромной скоростью мчаться прямо в черное жерло трубы.

И последнее, что увидела Маша, были Антон, пытавшийся на четвереньках подползти к Васене, и девушка, силившаяся оттолкнуться шестом от огромного скального выступа, похожего на бараний лоб. Вероятно, шест соскользнул с отполированной водой поверхности и попал в трещину. Изогнувшись дугой, он моментально распрямился и сдернул Васену в кипящий поток. Маша закричала от ужаса: Антон, не раздумывая, бросился в воду вслед за девушкой. Их головы мелькнули на поверхности и скрылись в бешеной круговерти волн. В следующее мгновение плот провалился в темноту. Маша почувствовала сильнейший удар, передний конец плота занесло вверх, потом он резко нырнул вниз...

«Господи! Спаси и помилуй!» – мысленно взмолилась Маша. Ей показалось, что Митя зовет ее, попыталась ответить и не успела. Тяжелая волна накрыла ее с головой. Плот со всего размаха ударился о скалы и развалился на части. А одинокое бревно с судорожно вцепившейся в него женщиной подхватил неистовый поток и понес в кромешную темноту и неизвестность.

Тугой обруч сдавил виски и не позволял открыть глаза. Дмитрий Гагаринов застонал и перевернулся на живот. Выплюнул набившийся в рот песок, поднес руку к затылку и почувствовал липкую застывшую кровь. Он попытался вспомнить, что произошло с ним и отчего голова у него в крови, а рот полон песка. Сознание с трудом пробивалось через боль, терзавшую его тело. Казалось, его пропустили сквозь строй, а потом еще долго топтали и били ногами.

Он уперся руками о влажный песок, с трудом приподнял свое непривычно тяжелое тело и сел. Наконец удалось открыть глаза, и Дмитрий обнаружил, что сидит на берегу, почти у самой воды. Вернее, на краю длинной песчаной косы, на которую накатывали торопливые желтые волны, оставляя после себя полосу грязной пены вперемешку с разлохмаченной щепой, кусками коры и обломками веток.

Некоторое время Дмитрий тупо смотрел на воду, на песок, потом поднял глаза и обвел взглядом высокий берег напротив, поросший непроходимой тайгой, низкое солнце, спускающееся в тучу, – не мог понять, как он здесь очутился, каким ветром его занесло на берег мутной бурной реки, названия которой он, как ни пытался, не смог вспомнить.

Он попробовал встать на ноги. Но силы оставили его, и, пошатнувшись, Дмитрий ухватился за выбеленный солнцем и водой обломок огромного дерева, занесенный сюда когда-то половодьем и почти засыпанный песком. И увидел вдруг свое, в этом он не сомневался, ружье и мокрый мешок, который, вполне вероятно, тоже принадлежал ему. Перебирая руками по лежащему дереву, он приблизился к ружью, поднял его и приставил к бревну. Ствол его был забит песком, ложе покрыто свежими царапинами. С трудом Дмитрий дотянулся до мешка, подтянул его к себе. Он был почти пустым, лишь на дне под мокрой рубахой и одеялом он обнаружил три орлиных пера в пятнах крови, завернутые в носовой платок, и тяжелый кисет. Достал его, оглядел с недоумением. Хоть убей, он не мог вспомнить, почему чужой кисет оказался в его мешке. Рубаха определенно была его, и перья, правда, непонятно в связи с чем, тоже принадлежали ему, но что кисет – чужой, в этом он не сомневался. Он потянул тесемку, стягивающую горловину кисета, и высыпал его содержимое на ладонь. И вздрогнул: в кисете находился золотой песок и несколько самородков, от самого маленького, размером с горошину, до большого, который они нашли первым...

Господи! Словно огненная вспышка пронзила его мозг, и он все вспомнил. И откуда взялись эти перья, и что это за кисет! Но одновременно его сознанием овладел ужас: почему он один? Где Маша? Где Антон и Васена? Почему он не ищет их, почему медлит?

Митя лихорадочно затолкал кисет в мешок, вскинул его на плечо и подхватил ружье. Куда идти? Где искать?

Он и мысли не допускал, что они погибли. Это было бы слишком жестоко, слишком несправедливо после всего, что им пришлось пережить вместе.

Ноги плохо слушались его, заплетались о всякий камень или корягу, выброшенную на берег своенравной рекой. Наконец он сообразил опереться на ружье и заковылял по берегу, внимательно всматриваясь в кучи наносника, груды камней, заглядывая под ошкуренные добела камнями и водой огромные стволы кедров и елей, тянувших к небу жалкие, изуродованные остатки ветвей. Один раз ему показалось, будто он видит среди двух глыб, преградивших дорогу потоку, неподвижное человеческое тело, но это был всего лишь медвежонок, совсем еще маленький, чудом выживший в наводнение и основательно перепуганный. Его черные глазки с ужасом смотрели на незнакомое существо, а когда Митя набросил на него куртку, медвежонок зарычал тоненько, жалобно, забарахтался отчаянно, пытаясь освободиться. Возвращаясь к берегу, Митя поскользнулся на камнях, упал в воду вместе с живым, вырывающимся из рук грузом и вновь вымок до нитки.

Медвежонок одним махом освободился от куртки и, шумно отфыркиваясь, поплыл к берегу. Митя с трудом выбрался на песок, вылил воду из сапог, снял брюки и рубашку, тщательно отжал их. Свежий ветерок приятно холодил тело. Он разложил одежду на теплых еще камнях, давая ей просохнуть. Оставаться на ночь в мокрой одежде, не имея возможности обогреться, – удовольствие небольшое.

Он пристально вгляделся в противоположный берег, который круто спадал в воду. Наводнение жестоко обошлось с растущими по его краю кедрами, подмыло их корни, и теперь огромные деревья зависли над потоком, угрожая каждую секунду рухнуть в бушующую внизу пучину. Судя по всему, глубина под берегом – приличная. И насколько хватает глаз, не видно ни выступающего над водой камня, ни застрявших на отмелях коряг – повсюду лишь темная, крутящая воронки, вздымающая грозные валы, захлебывающаяся пеной и ко всему равнодушная вода.

Что-то холодное и влажное ткнулось в его руку. Дмитрий оглянулся и впервые за все это время улыбнулся. Спасенный им медвежонок, присев на тощий задок и жалобно поскуливая, тянулся к нему носом, стараясь обнюхать впервые увиденного им человека.

Дмитрий потрепал его по загривку, и зверек, осмелев, приблизился к нему вплотную, а затем и вовсе попытался забраться к нему на колени. Но когти у него были не по-младенчески острыми, и Дмитрий отпихнул его от себя. Мишка недовольно рявкнул и поплелся по берегу к лесу, начинавшемуся за неширокой полоской ивняка. Иногда он останавливался, оглядывался на человека и недовольно ворчал, словно укорял его за недостаточно вежливое обращение.

Митя печально усмехнулся, вспомнив встречу на узкой тропе с медведицей и ее детенышем. Совсем недавно это было, и чуть больше времени прошло с тех пор, как он вновь стал свободным человеком. Но каких горьких, безвозвратных потерь ему это стоило! Погиб Цэден, исчезли в пороге Васена и Антон... Он ткнулся головой в песок, с размаху впечатал кулак в его влажные глубины и застонал от отчаяния. Безжалостный поток навсегда унес его несостоявшуюся любовь, его надежду на счастье. Зачем теперь ему эта свобода, зачем нужна жизнь, если за них заплачено слишком дорого, ценой невосполнимых утрат, возместить которые невозможно даже собственной жизнью? Дмитрий перевернулся на спину, взгляд его устремился в высокое, постепенно темнеющее небо, на котором вспыхнули первые звезды. Еще вчера Маша смотрела и на это небо, и на эти звезды. Радовалась, что так успешно все складывается: удачно ускользнули от погони и вышли к Аргуни. А вечером смеялась вместе с Васеной над неуклюжим балаганом, который девушки соорудили для ночлега. Несколько раз он ловил на себе Машин взгляд, немного лукавый, немного смущенный. И сердце его замирало от счастья. Без всяких сомнений, она думала о нем. И одно только предположение, какие мысли бродят в ее хорошенькой головке, заставляло бешено колотиться его сердце. И он специально устроил себе постель около костра, чтобы не искушать свое воображение, но, как ни старался, так и не сумел избавиться от видений юного прекрасного тела, которые заполонили его разум и не позволяли заснуть. А сегодня он не может найти тело своей любимой и предать его земле. И единственное, на что он пока способен, – молиться за упокой ее души и о том, чтобы господь скорее послал ему смерть и там, на небесах, их души могли наконец соединиться.

Он чувствовал, что слезы текут по его щекам, но даже не пытался вытереть их.

И как ни были горьки эти слезы, они очищали его душу, делали его мысли светлее, а чувства возвышеннее. И он понял вдруг, что не уйдет с этого берега, пока не найдет Машу. Живую или мертвую, но он будет искать ее и день, и два, и три, пока ноги в состоянии держать его, пока бьется его сердце, пока работает его мозг...

Дмитрий с трудом встал и опять отправился вдоль берега, едва передвигая ноги, с неимоверным усилием преодолевая боль, раскалывающую череп и грозящую свести его с ума. Механически он переходил от одного камня к другому, от одной кучи наносника к следующей, еще более высокой. Уже и месяц появился на небе, озарив все вокруг мертвенным светом, а он брел и брел вдоль берега, постепенно теряя остатки надежды на счастливое завершение своих поисков.

Он отрешенно смотрел себе под ноги и не сразу заметил, что берега понизились, разбежались, а водный поток разлился широко, привольно. Пороги перешли в спокойный слив, и река словно присмирела, умерила свой пыл и неукротимое стремление к разрушению.

Дмитрий медленно опустился на песок. Он прошел по берегу в одну и в другую сторону не менее пяти верст, но так ничего и не обнаружил. Ночной сумрак затруднял поиски, но он решил добраться до следующего переката и уже там подыскать себе место, где можно переждать самое темное время суток.

Шатаясь от слабости, он опять поднялся на ноги, сделал несколько осторожных шагов, покачнулся и, чтобы не упасть, схватился рукой за выступавшее над водой корневище гигантского дерева. Тошнота подступила к горлу, он закашлялся, стараясь избавиться от неприятных спазмов, согнулся в поясе и вдруг прямо у своих ног увидел в воде расплетенную наполовину женскую косу. Холодный пот выступил у него на лбу, ледяные струйки скользнули по вискам, а сердце сжала такая невыносимая боль, что он едва не задохнулся. Какое-то мгновение он не мог сдвинуться с места от ужаса. Его мозг отказывался воспринимать увиденное, и только одна-единственная мысль гулко стучала в его виски, отзываясь в сердце мучительной болью: «Нет, только не это! Она не могла погибнуть! Господи! Это слишком несправедливо, если она погибла!»

Он торопливо опустился на колени и заглянул под валежину. Маша лежала рядом с ней, по шею в воде. Одна ее рука продолжала держаться за обломок ветки, вторая была закинута за голову. Ее ладонь была полна песка. И Митя подумал, что она, вероятно, была еще жива, когда поток выбросил ее на берег. Спазмы вновь сжали его горло, слезы потекли по щекам. Она пыталась бороться за жизнь, и, возможно, окажись он здесь немного раньше, сумел бы спасти ее. Он осторожно подвел руки под почти невесомое девичье тело, поднял его и, чуть не падая от слабости, вынес на песок. С Машиной одежды, с волос струилась вода. Дмитрий стер капельки с дорогого, мертвенно бледного лица, взял в руки ее ладони, поцеловал их и сложил на груди. Потом встал перед ней на колени, слегка приподнял ее голову и прижался в последний раз к губам своей единственной и неповторимой, самой дорогой и любимой женщины, с которой ему уже никогда не придется свидеться на этом свете.

Он ласково коснулся этих когда-то таких горячих, податливых губ, слаще которых ему не приходилось целовать, и прошептал: «Ненаглядная моя, тебе недолго быть одной! Скоро я приду к тебе!» Он опустил голову Маши на песок, долго смотрел на ее милое лицо, не изуродованное даже смертью, стараясь запомнить его надолго, вернее, до того времени, пока сам не покинет этот мир, потому что ничто уже не удерживало его здесь... Он вздохнул, опять склонился над Машей, чтобы поцеловать ее еще раз, и вздрогнул. Ему почудилось, что девичья грудь поднялась и испустила слабый вздох, а левая ладонь соскользнула и упала на землю. Пальцы девушки едва заметно шевельнулись и зарылись в песок.

– Маша! – закричал Митя и приник ухом к ее груди. Сердце не прослушивалось, но билась тонкая, почти неосязаемая пальцами жилка на шее. – Господи! Маша! Маша! Жива! – Глотая слезы, он растирал ей руки, дул в лицо, пытался делать искусственное дыхание, но Маша по-прежнему не шевелилась, и только жилка под подбородком затрепетала сильнее, словно наполнилась жизненной силой.

– Маша, милая, любимая, только не умирай! – Митя снял с нее мокрую одежду, завернул девушку в свою рубаху, потом в куртку, поднял на руки и огляделся по сторонам. Куда идти? Где найти подходящее убежище, такое, чтобы ночная прохлада не застудила его любимую, а он бы сумел согреть ее, привести в сознание?

Ночная темнота, рассеянная бледным сиянием месяца, придавала и самой реке, и нависшим над ней обрывам, обломкам скал, ольховой чаще, берегам, забитым наносником, какой-то жуткий, почти мистический облик.

Проваливаясь по колено в песок, Митя быстро миновал берег и углубился в лесную чащу. Усталость и изматывающая его слабость отступили, он ощутил неожиданный прилив сил. Какое-то непонятное чувство заставляло его все дальше и дальше уходить в глубь тайги. Там оказалось теплее, чем на открытом месте. Да он и сам разогрелся от быстрой ходьбы. И по-прежнему чувствовал себя так, будто только что народился на свет. И, прижимая Машу к груди, более всего на свете хотел, чтобы жар его тела хотя бы немного согрел девушку, растопил леденящий холод, овладевший ее телом. Изредка он останавливался, приникал к ее шее губами, убеждаясь, что она жива. Теперь он различал Машино дыхание, а тело ее стало более гибким. В какой-то момент Митя даже уловил едва заметное движение. Это шевельнулась ее рука, которую он закинул за свое плечо.

– Только не умирай, Машенька! Я так люблю тебя! Только не умирай! – твердил он как заклинание, пробиваясь сквозь чащу, минуя завалы камней; переходил вброд многочисленные ручьи и болотца, карабкался на увалы и спускался в распадки – и все это без всякого роздыху, без единой остановки. Он спешил неведомо куда, торопился унести любимую подальше от того страшного места, где они чуть не приняли гибель, где навсегда пропали в темных глубинах Аргуни Антон и Васена...

Низкий туман опустился на тайгу, и теперь Митя шел словно по облаку, проваливаясь в него выше колена. Холодные струйки сбегали по его спине, слипшиеся от пота волосы свесились на лоб, лезли в глаза, но он не останавливался даже для того, чтобы отвести их с лица. И совсем не удивился, когда впереди в мутной пелене увидел вдруг дрожащее красное пятно – отсвет далекого костра. Он просто не мог не появиться! И Дмитрий пошел еще быстрее, не думая об опасности. Впереди костер – значит, там люди, тепло, еда, там спасение!

Но за несколько десятков шагов от огня он будто очнулся, остановился, пытаясь разглядеть, есть ли кто-нибудь около костра. Он понимал: те, кто его развел, не опасались, что их заметят, значит, это не казачья засада, а, вполне возможно, охотники или одинокий бергал, забредший в эти дикие края в поисках золота.

Присмотревшись, он заметил в густом березняке, затянувшем давнюю гарь на пологом склоне горы, приземистую и неказистую избушку, срубленную из грубо обтесанных бревен, с крохотным оконцем, обращенным на восток и затянутым, очевидно, бычьим пузырем.

Митя осторожно приблизился к ней. Дверь в избушку была открыта. Пригнувшись, он переступил через порог. В избе была всего одна комната, добрую половину которой занимала деревянная, срубленная топором кровать, покрытая лоскутным одеялом. В глинобитной печурке потрескивали дрова, а в закопченном котелке упревала пшеничная каша. Над окошком, на полочке – почерневшие иконы, под ними едва теплится лампадка. Она да еще огонь в печи – единственные источники света в этом жалком жилище.

Митя помедлил некоторое время, надеясь, что хозяева не заставят себя ждать, если только не попрятались с перепугу. Возможно, они сами опасаются встречи с незваным гостем...

Он прошел в глубь избы и положил Машу на кровать, а сам вышел наружу и огляделся по сторонам. Недалеко от избушки находился невысокий сруб, на котором стояло берестяное ведро. Митя вдруг почувствовал сильнейшую жажду. С того момента, как он очнулся на берегу реки, у него еще и капли воды во рту не было. Он подошел к срубу, который, как оказалось, огораживал родник, пробивающийся из-под скалы, взял в руки ведро и совсем уж было приготовился зачерпнуть воды, как услышал за спиной крик:

– Изыди, сатана! Отойди от сруба, анчихрист!

Митя оглянулся. От леса к нему спешила сгорбленная чуть ли не до земли старуха. В руках она держала несколько березовых полешек, но до сруба их не донесла, бросила на землю и грозной коршунихой налетела на непрошеного гостя:

– Убирайся, анчихрист! Пошто не знаешь, что без молитвы за водой негоже лезть! – Она выхватила из его рук ведро, торопливо закрестилась, забормотала молитву и вдруг подняла голову и узрела крест и образок на Митиной груди. Вмиг с необычайной резвостью отскочила от него, и с еще большей скоростью замелькала ее скрюченная, похожая на куриную лапку рука, творя крестное знамение.

– Свят! Свят! Свят! – почти в голос кричала старуха, отступая к своей избушке. – Спаси мя и помилуй душу мою, Господи Исусе! Не дай лицезреть еретика!

Еще больше согнувшись и прикрыв лицо черным платком, и так надвинутым по самые брови и заколотым под подбородком, она юркнула в избушку и тотчас же вылетела наружу, задыхаясь от страха. Упала перед избой на колени и стала бить поклоны в сторону закрасневшейся над лесом полоски зари.

И только сейчас Митя догадался, куда он попал. Бабка была из старообрядцев, крестилась двумя перстами, вот почему так напугалась его образка и того, что он прикоснулся к ее ведру. Он уже знал, что в тайге немало подобных тайных убежищ, где спасаются от мирской скверны, от царской и барской неволи, от судов и каторги неистовые «беспоповцы», старообрядцы или раскольники, не принявшие изменений и обновлений в русской церкви и вслед за своим духовником, протопопом Аввакумом, решившиеся на прямой бунт против церкви и государства.

Преследуемые церковью и государством, раскольники уходили за Камень, как тогда называли Урал, селились среди непроходимой тайги и гор, стремясь сохранить в чистоте свою веру и обычаи, которые отличались особой строгостью и нетерпимостью: молитва и крест на каждом шагу, замуж или жениться только по велению старца, вино, табак и чай – сатанинское зелье. Религиозные обряды соблюдались и проводились в старообрядческих общинах в том самом виде, в каком они были со времен крещения Руси: крестились двумя перстами, отбивали земные поклоны, молились иконам старорусского письма без окладов... Да и сам образ жизни в старообрядческих поселениях был суров и беспощаден к любым нарушениям богом положенного уклада. Мужчины непременно должны были носить бороды, а женщинам запрещалось спать без платка, иначе бес запутается в волосах и навлечет беду на всех...

Протопоп Аввакум неистов был в своей вере, проповедовал и ревностно соблюдал самоотречение от всяческих благ и соблазнов, ежедневное покаяние в грехах сущих и замышляемых, во избежание соблазнов носил власяницу под одеянием, отбивал по тысяче поклонов ежесуточно, творил ночные молитвы, ибо ночью отступает суета сует и молитва быстрее доходит до господа бога. И смерть принял лютую, но даже в огне, пожиравшем его тело, не отказался от веры и проклял еретиков-никониан и царских прислужников на веки вечные...

Вот почему так напугалась старуха, больше смахивающая на Бабу Ягу, чем на святую старицу, в одиночестве бьющую поклоны и молящуюся во спасение души всех благочестивых и грешников, когда в ее обитель вдруг ворвался еретик, исчадие сатаны, никонианин, да еще осмелился оставить на ее постели почти обнаженную простоволосую женщину.

– Бабушка, послушай, дай все рассказать! – попытался подступиться к ней Дмитрий, но старуха, яростно сплюнув, отпрянула от него, отгородившись массивным восьмиугольным крестом, и вновь зачастила свои молитвы, отступая к лесу, намереваясь, очевидно, улизнуть.

– Ну, бабка, – Дмитрий в три прыжка догнал ее и, ухватив за худенькие плечи, пару раз встряхнул, – я к тебе от великого горя пришел, и считай меня хоть чертом, хоть иродом, хоть самим сатаной, но я тебя не выпущу, пока не поможешь! У меня жена умирает, и я не намерен с тобой церемониться, если откажешь!

Старуха сердито глянула на него из-под лохматых седых бровей и проворчала:

– Девку свою из избы вынеси, тогда и говорить будем!

Пришлось подчиниться. Митя завернул Машу в бабкино одеяло и вынес на улицу.

– Положь ее на землю и отойди подале! – крикнула старица предостерегающе и осенила себя крестным знамением. – Сейчас придет смерть, как бы кого по ошибке косой не зацепила!

– Если кого она сейчас и зацепит, так только тебя, старая карга!

Митя осторожно опустил Машу на траву и направился к старухе. Та быстро засеменила к избе, но он бегал гораздо быстрее, настиг ее около дверей и, ухватив за шиворот, развернул к себе лицом.

– Слушай, бабуля, я не хочу причинить тебе никакого вреда, но, если ты не поможешь мне, я за себя не отвечаю. Мне нечего терять. Несколько дней назад эта женщина вызволила меня с каторги, ей я обязан своей жизнью и свободой, поэтому пойду на все, чтобы спасти ее. Я не смогу жить без нее, способна ли ты понять это?

– А пошто сразу не сказал, что беглый? – Старуха вывернулась из его рук и погрозила ему скрюченным старческими болезнями пальцем. – Токмо ежели из убивцев, помогать не стану! И не проси! И так уже грех приняла, что с тобой разговор затеяла. По нашей вере на никонианина даже смотреть грешно, а не то что слово молвить!

– Никакой я не убийца! Государственным преступником числился за то, что руку на государева племянника поднял. За то и осудили...

– Ну, ежели супротив царя, тогда другое дело. – Старуха, похоже, обрадовалась такому повороту событий. – Токмо в избу не пушшу, в балаган тащи девку. – Она подозрительно оглядела его с ног до головы. – Али вправду женка она твоя?

– Жена, жена, бабушка! – обрадованно подтвердил Дмитрий. – Специально ко мне на каторгу приехала, чтобы помочь бежать.

Бабка покачала головой, то ли одобряя, то ли осуждая, но ничего не сказала, а лишь засеменила впереди Дмитрия, показывая дорогу к балагану, вернее, к низкой избушке с вросшей в землю крышей, без окон и дверей.

Внутри вид у этого жилища был не лучше. Земляной пол, усыпанный сухим козьим пометом, закопченные стены, низкая лежанка из грубо обтесанных плах, полуразрушенная печурка и кривобокий стол по другую сторону от лежанки – весьма убогое и неприглядное жилище, но выбирать было не из чего. Митя вздохнул, прошел внутрь избушки и положил Машу на лежанку.

– Одеяло оставь! – скомандовала от порога бабка. – А сам иди покуда! Возьми топор в сараюшке за моей избой да веток пихтовых наруби, чтобы пол да лежанку застелить. Да петуха споймай, у меня их аж три завелось, дерутся, спасу нет! Сварим твоей женке похлебку, авось полегчает!