Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова Чернышова-Мельник Наталия

Глава тридцать вторая

Исход

…Наташа, вернувшись из Москвы в Гатчину, места себе не находила от волнения. Как там Миша – один, без нее? Здоров ли? Она рвалась к мужу, надеялась на встречу с ним, но на душе была тяжесть… страх…

И вот 13 июня почтальон принес телеграмму – от полковника Знамеровского. Непослушными, словно ставшими чужими, пальцами молодая женщина развернула ее и прочитала странный текст: «Наш друг и Джонни исчезли бесследно». Сначала она не очень поняла смысл этих слов. Как – исчезли? А потом затеплилась надежда – может, они бежали, спаслись? Ей так хотелось узнать хоть какие-то подробности! Но… Полковник молчал, больше от него она не получила ни единой весточки. Не знала Наташа, что в тот же день его вместе с женой, Верой Знамеровской, арестовали, и обоих бросили в тюрьму – вслед за Челышевым и Боруновым. А впоследствии расстреляли – так, ни за что. Ведь жизнь человеческая для представителей новой власти ничего не значила.

Та же участь постигла и Пермского архиепископа Андроника, чья «вина» состояла лишь в том, что он молился за Михаила Александровича. Впоследствии Жужгов хвастал, что именно он убил архиепископа, как и Михаила. Только священника не расстреляли, а живьем закопали в яму. Чекист это обстоятельство ставил себе в заслугу.

Кстати, аресты и гибель людей, в той или иной степени имевших отношение (даже косвенное) к великому князю Михаилу Александровичу, продолжались еще несколько лет. Чекисты арестовали мужа гимназической подруги Наташи, Марии Шлифер, за то, что нашли у него письма великого князя, причем, частного порядка. Таких примеров – множество.

Но один из них – все-таки особенный. Сергей Есенин[283] утверждал в знаменитом «Письме к женщине», что большое видится на расстоянии. А каким же видится сегодня он сам? Литератор Станислав Куняев[284], написавший совместно с сыном, Сергеем Куняевым, биографию поэта, утверждал в одном из интервью, что «интерес к певцу страны березового ситца в народе по-прежнему очень велик». Сергей Александрович был человеком противоречивым, ищущим крайностей, проявлявшихся в «жажде истины, в абсолютной открытости характера». Однажды он вмешался в большую политику, и это имело для него роковые последствия. С. Куняев высказал мнение, что «Есенина убили». Невольно возникает вопрос: почему?

23 декабря 1925 года, за несколько часов до своей последней поездки в Ленинград, Есенин пришел в московское издательство Гослит, чтобы получить гонорар за вышедший незадолго до этого трехтомник его произведений. Денег в кассе в тот момент не оказалось, и он собрался уже ехать на вокзал. Но вдруг столкнулся в коридоре с редактором, прозаиком А. И. Тарасовым-Родионовым[285], автором прочекистской повести «Шоколад» (в то время он «по совместительству» сотрудничал с органами. Современные исследователи Д. Фельдман и А. Щербина пишут: «“Шоколад” был дебютом Тарасова-Родионова в художественной литературе, причем дебют сразу же принес автору известность. Точнее, скандальную известность. О “Шоколаде” и через десять, и через пятнадцать лет упоминали критики в обзорах “новейшей литературы”, не забывали Тарасова-Родионова и составители биобиблиографических справочников». – Прим. автора). Тот пригласил Есенина в пивную, где стал задавать провокационные вопросы о Ленине и Троцком. Есенин отвечал «грамотно», пока речь не зашла о Л. Б. Каменеве[286]. Тут, как вспоминает А. И. Тарасов-Родионов, Сергея Александровича словно прорвало: «А вот Каменева, понимаешь ты, не люблю. Полувождь. А ты знаешь, когда Михаил отрекся от престола, он ему благодарственную телеграмму залепил за это самое из… (Л. Б. Каменев в это время находился в ссылке в Восточной Сибири. – Прим. автора) Ты думаешь, что раз я беспартийный, то я ничего не вижу и не знаю. Телеграмма-то эта, где он… она, друг милый, у меня.

– А ты мне ее покажешь?

– Зачем? Чтобы ты поднял бучу и впутал меня? Нет, не покажу.

– Нет, бучи я поднимать не буду и тебя не впутаю. Мне хочется только лично прочесть ее, и больше ничего.

– Даешь слово?

– Даю слово.

– Хорошо, тогда я тебе ее дам.

– Но когда же ты мне ее дашь, раз ты сегодня уезжаешь? Она с тобой или в твоих вещах?

– О, нет, я не так глуп, чтобы хранить ее у себя. Она спрятана у одного надежного моего друга и о ней никто не знает, только он да я. А теперь ты вот знаешь. А я возьму у него… Или нет, я скажу ему, и он передаст ее тебе.

– Даешь слово?

– Ну, честное слово, кацо. Я не обманываю тебя.

– Идет, жду».

После этого поэт отправился на вокзал. Видимо, чекист «стукнул» кому-то из коллег, потому что буквально через несколько дней, 28 декабря, Есенина нашли мертвым в гостинице «Англетер». Когда в его номер вошли милиционеры, они увидели, что кругом все разгромлено. Из чемодана выброшены на пол рукописи, черновики. Скорее всего, убийцы искали ту злополучную телеграмму, о которой и говорил Сергей Александрович: она даже спустя годы оставалась взрывоопасной.

После смерти В. И. Ленина среди большевиков разгорелась отчаянная борьба за власть. И телеграмма члену императорской фамилии, тем более, брату бывшего царя, могла стать козырной картой Сталина[287] против его политических конкурентов, Каменева и Зиновьева.

Кстати, телеграмму эту так найти и не удалось. Скорее всего, С. А. Есенин просто блефовал. Перед Февральской революцией он служил санитаром при военном госпитале в Царском Селе. Туда поэта пристроили, чтобы уберечь от фронта. Покровителем был полковник Дмитрий Николаевич Ломан[288], флигель-адъютант императрицы Александры Федоровны. Он организовывал выступления молодого поэта перед государыней, царскими дочерьми. Здесь же Есенин общался с офицерами, многие из которых были ценителями искусства. И вполне мог услышать от них про злополучную телеграмму. Или даже видеть ее. Но хранить – никак не мог. Не по рангу это. Выходит, что возможно, к несчастью, жизнью он поплатился за обычное бахвальство.

…Наташа в эти дни, спасаясь от гнетущего одиночества, переехала в Петроград, к своей подруге Маргарите Абаканович. Получив телеграмму от Знамеровского, она тут же собралась ехать в ЧК, на Гороховую улицу, 2. Мэгги вызвалась отправиться туда вместе с ней. Они решили добиться встречи с Урицким, потребовать у него объяснений. Но прежде она позвонила Матвееву и попросила помочь. У Алексея трезвая голова и холодный ум, он обязательно что-нибудь придумает! И вот в Пермь отослана телеграмма:

«Срочная: Сергею Владимировичу Тупицыну. Пермь, Екатерининская, 212.

Петрограда, Зимнего дворца.

Очень обеспокоен, сообщите подробности и где служащие: Петр, Василий, также вещи. Наталия Сергеевна просит, если возможно, приехать, захватив оставшиеся вещи.

Матвеев».

А в это самое время в кабинете Урицкого происходило бурное объяснение. Наталия Сергеевна уже не впервой шла в «лобовую атаку» на комиссаров, и она дала волю эмоциям. Но силы оказались неравны, и разговор закончился плачевно: Урицкий отдал приказ поместить ее в женскую камеру – тут же, в ЧК. Он предъявил ей обвинение в соучастии побега Михаила. Маргариту Абаканович также арестовали. Так, видимо, Урицкому было спокойнее – шума меньше.

Но он просчитался! Или просто не мог представить, на что способна любящая женщина. Больше беспокоясь о Михаиле, чем о себе, Наташа продолжала настаивать на объяснении его странного исчезновения. И так – методично – день за днем. Урицкий же в ответ требовал от нее… объяснения «побега» Михаила. Театр абсурда, да и только…

Тогда Наташа решила сменить тактику, и использовать чисто женские уловки. Не мытьем, так катаньем: все равно, решила про себя, будет так, как она хочет! Стала надоедать буквально всем охранникам капризами, постоянно требуя у них совершенно «невозможные вещи». Несмотря на все запугивания тюремщиков, Наташа наотрез отказалась принять их условия, и продолжала настаивать, чтобы ей разрешили привезти собственную мебель и продукты питания. Она вела себя с охранниками ЧК, вспоминает Тата, как «со сборищем полоумных лакеев», и, в конце концов, добилась от них всего, чего хотела.

На следующий день на Гороховой улице появилась странная процессия. Это были слуги, тащившие «неимоверное количество багажа… кровати, постельные принадлежности, рулоны холста, книги, свечи, диванные подушки, полотенца и всевозможную снедь». Наташа и Мэгги аккуратно прикололи полотно к грязным стенам камеры, и она тут же преобразилась: стала больше похожа на гостиную, чем на тюрьму. Обе женщины, уставшие, но довольные собой, улеглись на койки. После праведных трудов можно и отдохнуть!

В здании ЧК женская тюрьма в ту пору состояла из двух смежных комнат, меньшая из которых предназначалась для политических заключенных. Именно в ней и находились Наташа и ее подруга Мэгги. Обычно на Гороховой, 2 пленников держали недолго, всего несколько дней, а потом перевозили в обычную тюрьму. Но Наталии Сергеевне Брасовой пришлось провести там целых десять недель: петроградские чекисты боялись переправить ее в тюрьму и держали у себя в целях конспирации.

В течение первого месяца Наташе не разрешали ни с кем общаться. Исключение сделали только для Таты, которую привезла из Гатчины княгиня Вяземская. Девочка собрала для матери цветы, яйца, масло – что могла. Испуганную, взволнованную, ее проводили в кабинет Урицкого, и свидание дочери с Наташей прошло в его присутствии. Он сидел за столом, этот «толстый человек с большими оттопыренными ушами, очень бледный, с красноватыми волосами и агатового оттенка глазами». Как вспоминала впоследствии Тата, он кивнул ей в знак приветствия, но ничего не сказал.

Наташа спустилась вниз в окружении охранников, державших наготове штыки. Как же чекисты опасались этой женщины – тоненькой, сильно похудевшей, очень бледной, но не сломленной духом! Когда она появилась на пороге, и с ненавистью посмотрела в лицо Урицкому, оба они – Наташа и хозяин кабинета, очень стали похожи на «пару рассерженных кошек». Мать и дочь бросились друг к другу в объятия, и потом – целых полчаса! – о чем-то нежно шептались, стараясь успокоить одна другую. После этого Наташу опять увели в камеру.

Княгиня Вяземская заранее сказала девочке, чтобы та не забыла поблагодарить Урицкого за разрешение увидеться с матерью. И вот Тата подошла к его столу, и, как хорошо воспитанная барышня, прошептала какие-то дежурные слова и сделала реверанс. Но хорошие манеры не произвели здесь ровным счетом никакого впечатления, напротив, вскоре Тата сама оказалась пленницей на Гороховой, 2.

В последующие недели Урицкий неоднократно допрашивал Наташу, и хотя она узнала от него не больше, чем он от нее, одно ей теперь было абсолютно ясно: Михаил жив, здоров и находится в безопасности. На том, что он сбежал из Перми, настаивал не только Урицкий, это же подтверждали слухи, дошедшие каким-то непостижимым образом до тюрьмы. Главным в них было то, что Михаил вскоре сможет вернуться в Петроград императором.

В соответствии с условиями Брест-Литовского мирного договора, в России восстановили деятельность Немецкой дипломатической миссии. Посольство находилось в Москве, но важное представительство открыли и в Петрограде. Немецкий посол граф фон Мирбах[289] служил советником в довоенном еще столичном посольстве, а свой новый пост занял 26 апреля 1918 года. Немцы оставались все еще доминирующей военной силой, они легко могли добраться до Петрограда, по-хозяйски чувствовали себя и в независимой пока от большевиков Украине. Словом, само существование новой власти во многом зависело от того, насколько хорошо сложатся отношения с Германией.

Что же касается Французской и Британской дипломатических миссий, то их штат значительно сократился еще в феврале 1917 года. И все же здесь тоже по-прежнему работали опытные разведчики. В Британском консульстве это, прежде всего, военно-морской атташе, капитан 1-го ранга Фрэнсис Кроми[290]. На основе информации, полученной им от шпиона, служившего в Генеральном штабе в Германии, он подтвердил в телеграмме, отправленной руководству 29 июня 1918 года, что немцы рассчитывали на успех следующего наступления в России. Они собирались «нарушить Брестский договор и провозгласить монархию… России будут предложены выгодные условия, возвращена вся территория, захваченная у нее, включая Украину… Кандидат на престол – Великий Князь Михаил. В Пермь, для проведения с ним переговоров, уже направлен высокопоставленный немецкий чиновник, но Великий Князь временно отсутствует».

Следующее послание в Лондон подтверждало факты, изложенные ранее Кроми. В нем подчеркивалось: в связи с тем, что немцы хотели восстановить в России монархию в своих интересах, то лучший курс для Британии – опередить их и поддержать монархистов. В Украине, как сообщалось в донесении, находились «200 000 офицеров, 150 000 из которых могут присоединиться в случае, если нужно будет поддержать монархию». Капитан 1-го ранга Кроми сообщал также, что «Великий Князь Михаил – наиболее популярная кандидатура».

Немецкие дипломаты, находившиеся в Петрограде, посылали донесения подобного содержания в Берлин – брату кайзера, принцу Генриху[291], который отвечал за вопросы, связанные с династией Романовых. Его заинтересованность в судьбе членов императорской семьи оказалась продиктована как политическими, так и личными соображениями: бывшая императрица Александра и великая княгиня Елизавета Федоровна были его невестками, а жена принцесса Ирена – родной тетей пяти детей Николая II.

Донесение, отправленное в начале июля принцу Генриху, во многом повторяло отчет, полученный уже в Лондоне от капитана Кроми. Из всех возможных кандидатов на будущий престол в России несомненным лидером был великий князь Михаил. Для немцев и британцев это казалось совершенно ясным, прежде всего, по реакции подавляющего большинства жителей Петрограда на две последние новости: первая из них была связана со «смертью» Николая II, а вторая – с «исчезновением» Михаила.

…Когда в печати появились сообщения об исчезновении Михаила Романова, Екатеринбургский Совет тут же пустил слух, что бывший император Николай II убит одним из красноармейцев во время эвакуации его семьи на специальном поезде из Екатеринбурга в Пермь. Эти сфальсифицированные большевиками данные нашли отражение также и в западной прессе. Лондонская газета «The Times», в частности, писала 3 июля 1918 года о необходимости эвакуации семьи Николая II из-за угрозы со стороны восставших чехословацких войск. Бывший царь, якобы, вступил в шумную перепалку с каким-то солдатом из охраны, и этот красноармеец убил Николая ударом штыка.

Зачем же большевикам потребовалась эта «утка»? Они явно хотели посмотреть, какой окажется реакция людей на гибель бывшего императора – как в России, так и за рубежом. И результат, с точки зрения создателей этой фальшивки, оказался воодушевляющим. Он полностью подтвердил содержание сообщения, отправленного принцу Генриху, и переданного им лично кайзеру. В нем говорилось: хотя в убийство Николая в поезде очень многие и поверили, эффект, произведенный этой новостью на народные массы, оказался едва ощутимым.

Это подтверждают и воспоминания великого русского поэта Марины Цветаевой: «…Стоим, ждем трамвая. Дождь. И дерзкий мальчишеский петушиный выкрик: “Расстрел Николая Романова! Николай Романов расстрелян рабочим Белобородовым!” Смотрю на людей, тоже ждущих трамвая и тоже (тоже!) слышащих. Рабочие, рваная интеллигенция, солдаты, женщины с детьми. Ничего! Хоть бы что! Покупают газету, проглядывают мельком, снова отворачивают глаза – куда? Да так, в пустоту…»

Даже русская Православная Церковь, чьи интересы всегда были тесно связаны с императорской семьей, никак не отреагировала на это событие. Несмотря на то, что слухи распространялись почти две недели, нигде так и не прозвучала заупокойная молитва. Все это стало подтверждением того, что бывший царь потерял симпатии народа…

Великий князь Михаил – совершенно другое дело. Газеты, напечатавшие сообщения о его исчезновении и провозглашении им Манифеста в Сибири, повсюду взволнованно читали и обсуждали. Очень многим его кандидатура казалась единственно возможной для выхода страны из невыносимых обстоятельств. Известные русские писатели А. Куприн и А. Амфитеатров[292] даже попытались опубликовать в газете статью в поддержку великого князя, в которой охарактеризовали его императорское высочество как единственного из Романовых, который никаким образом себя не дискредитировал. Обоих писателей, конечно, тут же арестовали.

Впоследствии гатчинец Александр Иванович Куприн, не раз бывавший в гостях у великого князя Михаила, так вспоминал в рассказе «Шестое чувство» о своем аресте: «…у меня вдруг всплыло в уме имя Великого Князя Михаила Александровича и моя недавняя статья в его защиту от большевистских утеснений, напечатанная в одной из тогдашних бесчисленных летучих газет[293]… Статья совсем невинная, в ней положительно не к чему было придраться. Правда, я вспомнил одну забытую мною мелочь, на которую я раньше почти не обратил внимания: в конце этой статейки была сноска, в которой оба редактора – Муйжель и Василевский (Небуква) – заявляли, что они печатают этот фельетон своего постоянного сотрудника, оставляя, однако, его содержание на ответственности автора. Не эта ли глупая и трусливая приписка обратила на себя внимание новорожденной, а потому неопытной […] советской цензуры?»

…Сообщение, отправленное принцу Генриху, в значительной степени подтверждало оценку намерений Германии, данную капитаном Кроми. Заканчивалось оно такими словами: «Только восстановление монархии в России с помощью Германии способно гарантировать союз Германии с Россией и поддержку немецких интересов в Восточной Европе». Не хватало лишь того, чтобы «церковный съезд, во главе с Патриархом, предложил Великому Князю корону».

Невольно создается впечатление: в те дни буквально никто не сомневался в том, что великий князь Михаил жив. Дальше – больше.

27 июня 1918 года на страницах газеты «The Times» появилась заметка, в которой говорилось: он «стоит во главе контрреволюционного движения в Туркестане» и «издал Манифест к русским людям, в котором содержится решение «сформировать правительство при содействии вновь созванной Думы». 3 июля в этой же газете было опубликовано новое сообщение: Михаил, мол, уже находится в Омске «во главе Сибирского восстания». Спустя пять дней это подтвердил и военный атташе в Токио: он телеграфировал в Лондон, что «контрреволюционное движение, возглавляемое Великим Князем Михаилом, началось в Омске».

Появились подобные сообщения и в России. 21 июля 1918 года московская газета «Наша Родина» опубликовала информацию о появлении на политической арене Михаила Романова. Собственный корреспондент в Вятке сообщал: «…Распространились слухи, что бывший великий князь Михаил Романов находится в Омске, и принял главенство над Сибирскими повстанцами». Далее говорилось о том, что он издал Манифест к русским людям с призывом сбросить советскую власть и пообещал созвать Земский Собор, который и решит вопрос о том, какой должна быть власть в России.

Эти слухи достигли даже Персии, где все еще служил великий князь Дмитрий. Он сделал запись в дневнике: «Миша продвигается к Москве с казаками, и он провозглашен Императором».

Вера в то, что Михаил Александрович жив, крепла и быстро распространялась по всей Европе. Достигла она и Дании, где жил маленький Георгий, которого опекал сам король Христиан. Сразу же после своего дня рождения, 24 июля 1918 года, когда мальчику исполнилось восемь лет, он написал карандашом, на линованной бумаге письмо отцу. Рядом с ним сидела кошка Пусси, и он упомянул о ней: «Дорогой папа! Мы очень хотим поехать к тебе. Мне и Пусси очень грустно без тебя… Надеюсь, у тебя все хорошо… Люблю тебя и целую». Написал Георгий и матери, по которой, конечно, тоже очень скучал: «Дорогая мама, как твои дела? Здесь очень, очень, очень плохо… Я так хочу с тобой увидеться… Нам очень одиноко здесь… Я не забыл папу». В конце июля он написал Наташе еще одно письмо: «Как жаль, что тебя не было здесь на моем дне рождения. Это был чудесный день. Я уже пишу письма сам…» и в конце спросил: «А где папа?»

Это был очень трудный вопрос. Первое официальное «опознание» Михаила произошло лишь 26 августа, когда Британский агент в Стокгольме, идентифицированный как «ST 12», сообщил руководству: «в Швецию поступило сообщение из Омска, что Великий Князь Михаил Александрович живет в доме Губернатора в Омске, над которым развевается Императорский русский флаг, с охраной и порядками, принятыми в дни старого режима».

Для кайзера Германии и его сподвижников, уверенных не только в том, что Михаил жив, но и в том, что он возглавил движение монархистов в Сибири, самым главным вопросом был следующий: смогут ли они его отговорить от поддержки Антанты и склонить на сторону Германии. Из посольства в Москве в Берлин 17 июля ушло следующее сообщение: «Генерал Брусилов, бывший Верховный Главнокомандующий, послал капитан-лейтенанта к Великому Князю, чтобы отговорить его от сотрудничества с Антантой…» Для Берлина это были хорошие новости. И они, в той или иной интерпретации, повторялись в разных донесениях.

Заинтересованность высших чинов Германии в возможном сотрудничестве с Михаилом Александровичем не ослабевала до конца войны. И их стремление склонить его на свою сторону имело очень важный практический результат: именно немцы спасли Наталию Сергеевну и Тату от большевиков.

Информация о том, что Михаил поднял войска в Сибири, вполне устраивала большевиков. Пока великий князь был «жив», как и «большинство Романовых», считали они, вряд ли появится какой-то другой кандидат на Российский престол. Безразличие значительной части населения к «смерти» Николая окончательно решило его дальнейшую судьбу. Но неясным оставался вопрос: что же делать с остальными Романовыми? Единственным сдерживающим моментом на пути к их устранению был страх перед возможной реакцией со стороны Германии.

В ее интересах было свержение династии Романовых, дальнейшая поддержка большевиков – для того, чтобы заставить Россию выйти из войны. Но немцы вовсе не стали друзьями для «красных», ведь в самой Германии обитало множество своих, доморощенных «революционеров», жаждавших даже превзойти русских собратьев по идее. Имперская Германия не одобрила бы массовое убийство членов русской императорской семьи, и особенно тех Романовых, которые были одновременно немцами и родственниками. Существовала еще одна причина, глубоко личная. В молодости кайзер был сильно влюблен в великую княгиню Эллу. Он даже сделал попытку вывезти ее из России в Германию, но она настолько его не выносила, что отказалась от предложенной им помощи.

Имелись и другие причины, почему руководство Кремля решило действовать очень осторожно в отношении Романовых. Москва не могла себе позволить раздражать Берлин, в то же время, по словам Ленина, нельзя было оставить Романовых как «живое знамя» для монархистов. Взвесив все «за» и «против», в Москве приняли следующее решение: Романовых, находившихся в руках большевиков, обязательно следовало уничтожить, но объявить всенародно только о смерти Николая II, об остальных же казненных – не произносить ни слова. «Побег» Михаила доказал, насколько успешным может быть такой обман.

…Ранним утром 18 июля, в четверг, Николая Александровича и членов его семьи разбудили в Ипатьевском доме в Екатеринбурге. Всем им сказали, как и незадолго до этого Михаилу, что из-за возникшей угрозы наступления «белых» их решено эвакуировать. Все члены императорской семьи вместе с сопровождавшими их лицами спокойно спустились по лестнице в подвал, и вскоре после этого там началась настоящая бойня.

18 июля в Москве официально объявили о казни бывшего императора Николая II. И уже через несколько дней, 22 июля 1918 года, в зарубежной прессе появилось следующее сообщение: «Агентская телеграмма, полученная из Москвы 21 июля… На состоявшемся 18 июля первом заседании избранного пятым съездом Советов президиума ЦИК Советов председательствующий Свердлов зачитывает полученное по прямому проводу сообщение областного Уральского Совета о расстреле бывшего царя Николая Романова: “В последние дни столице красного Урала Екатеринбургу серьезно угрожала опасность приближения чехословацких банд. В то же время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имевших целью вырвать из рук Советской власти коронованного палача. Ввиду всех этих обстоятельств, Президиум Областного Уральского Совета постановил расстрелять Николая Романова, что было приведено в исполнение… Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытом заговоре посланы в Москву со специальным курьером”».

Когда же стали известны подробности беспрецедентного убийства, во всем мире поднялась буря протеста.

На следующий день после казни в Екатеринбурге, в Алапаевске произошла не менее страшная трагедия, навек запятнавшая большевистский режим. Палачи действовали по той же схеме, что и с Михаилом, Николаем, его семьей и приближенными. Алапаевским узникам, содержавшимся в здании Напольной школы, объявили, что их отправят «в более безопасное место». Их усадили на обычные телеги и увезли за несколько верст от города. На этот раз «местом назначения» стала заброшенная шахта. Палачи приказали своим жертвам встать на переброшенную через нее доску. Великий князь Сергей Михайлович схватил одного из убийц за лацкан пиджака, чтобы увлечь его за собой, но тут же прозвучал выстрел… Остальных несчастных сбросили в шахту живыми. На них полетели тяжелые комья земли, бревна… Однако еще долгое время со дна шахты доносились стоны и молитвенные песнопения. Они стихли лишь после того, как убийцы пустили в шахту газ.

Как и в случае с великим князем Михаилом, о Романовых, погибших в Алапаевске, намеренно распустили слух, что их похитили «белые» или они попросту куда-то исчезли.

Официальное подтверждение убийства Николая II не вызвало недовольства общественного мнения, как и ложное сообщение о его гибели, прозвучавшее за несколько недель до этого. Британский дипломат сэр Роберт Брюс Локкарт, находившийся тогда в Москве, написал: «Я вынужден признать, что население Москвы реагировало на эту новость с удивительным равнодушием». Возможно, реакция была иной, если бы люди узнали правду об убийстве всей семьи Николая II и жестокой расправе в Алапаевске…

Незавидной в ту пору оказалась и судьба Таты Мамонтовой. Мать ее находилась в тюрьме, а любимый отчим, всегда относившийся к ней как к родной дочери, и вовсе пропал. Девочка жила в Гатчине – под присмотром княгини Вяземской. Средств на прежнюю роскошную жизнь больше не было, чувствовалась даже нехватка продуктов питания. Из бывшего штата прислуги на Николаевской улице, 24 осталось лишь четыре человека: пожилая экономка, привратник, живший над прачечной, его мать, ежедневно убиравшая в доме, и садовник, с каждым днем проявлявший все больший интерес к грядкам, на которых росли овощи. Все машины великого князя давно реквизировали, и транспортом теперь служила легкая двухколесная повозка с запряженным в нее пони. Ежедневное меню включало лишь пирог с рыбой, картофель да некоторые овощи, если, конечно, садовник не успевал продать их, а деньги… присвоить. Порой, правда, на столе появлялись сахар, масло, яйца. Иногда удавалось достать эти продукты на «черном» рынке, и их приносили в дом через запасной вход.

Посольство Дании по-прежнему «арендовало» часть дома, на крыше которого развевался флаг Датского королевства. Ежедневно на Николаевскую улицу, 24 приезжал кто-нибудь из служащих, чтобы охранять дом от возможных грабителей. Но обитатели страшились теперь не только их, но и представителей местной ЧК. Ее главе, Серову, казалось, доставляло особое удовольствие регулярно появляться здесь в окружении охраны и вступать в перепалку с Татой, которая, как и ее мать, вовсе не желала миролюбиво сносить его придирки.

К счастью для девочки и всех домочадцев, им постоянно приходил на помощь комиссар Гатчинского дворца Владимир Гущик. Самое удивительное: его назначили на эту должность большевики! Оказывается, и среди них встречались люди, для которых такие понятия, как честь, совесть, сострадание – не пустой звук…

Владимир, тогда еще совсем молодой, двадцатишестилетний человек, регулярно приходил на Николаевскую улицу и приносил продукты, которые в те дни было трудно достать – курицу, яйца, рыбу… Но помощь его заключалась еще и в том, что Гущик всегда предупреждал обитателей дома о готовящемся рейде к ним чекиста Серова, который собирался искать здесь «излишки» продуктов, драгоценности и оружие. Эти предупреждения всегда оказывались очень кстати: продукты прятали в надежном месте, драгоценности и серебряную посуду или закапывали в саду, или отвозили на хранение к друзьям в Петроград. А вот поиски оружия… да это просто нелепо – его в доме, конечно, не было. Но зато чекисты с удовольствием переворачивали весь особняк вверх дном.

Не оставляла в беде Тату и верная княгиня Вяземская. На какое-то время она даже переселилась на Николаевскую, 24, жила вместе с девочкой. Как-то вечером, отвезя очередную передачу ее матери, Александра Гастоновна возвращалась из Петрограда в Гатчину. Напротив нее в вагоне сидела женщина средних лет, которую княгиня уже не раз видела во время поездок в столицу и обратно. Между двумя дамами непроизвольно завязался ни к чему не обязывающий разговор о том, как тяжело ездить в поездах в революционное время. И вдруг незнакомка сказала:

– Да, я знаю, что Вы ежедневно совершаете такие поездки и, более того, я знаю, зачем и ради кого Вы это делаете. Ну, так слушайте! Вам пора подумать о себе, тем более что та особа, о которой Вы заботитесь, мало это ценит и не стоит того риска, которому Вы подвергаетесь. Мне Вас жаль, и поэтому я Вас предупреждаю: немедленно возвращайтесь в город – на даче Брасовой Вас ждут с ордером на арест. Вы не знаете и никогда не узнаете, кто я, – скажу одно: я приставлена за Вами следить, и я хочу Вас спасти – немедленно уезжайте!

Что оставалось делать перепуганной Александре Гастоновне? Она тут же бросилась к своей близкой знакомой, актрисе Е. Рощиной-Инсаровой[294]. Екатерина Николаевна, выслушав ее сбивчивый рассказ, решила, что княгине, как пишет ее дочь, Татьяна Аксакова-Сиверс[295], «необходимо прежде всего изменить свою слишком приметную внешность – седые волосы при молодом лице: и она надела на нее рыжий парик из своего театрального реквизита. В таком виде мама где-то пересекла под Оршей границу советских владений и добралась до Киева.

На гатчинской даче, между тем, отряд вооруженных людей несколько дней тщетно ждал ее возвращения. Тата Мамонтова была подвергнута домашнему аресту, но держала себя доблестно и даже умудрилась переслать к Рощиной-Инсаровой чемодан с мамиными вещами».

7 сентября, в субботу, Серов вновь оказался в доме № 24 по Николаевской улице. На этот раз причина его появления оказалась очень серьезной: спустя почти три месяца после ареста и пребывания в тюремной камере на Гороховой, 2, Наташа… исчезла. Чекисты отреагировали на это молниеносно. Они арестовали Тату и конвоировали ее в помещение местной ЧК.

На следующий день перепуганную девочку посадили в поезд и под конвоем отвезли в Петроград, на Гороховую улицу, 2. Ее поместили в ту же камеру, где совсем недавно находилась ее мать. Только сейчас помещение оказалось настолько переполненным, что Тате пришлось спать на столе. Одна из находившихся здесь женщин тут же вспомнила Наталию Сергеевну и стала восторгаться ею…Особенно ей нравилось, что та умела заставить тюремщиков потакать ее прихотям. Просто молодец!

В воспоминаниях Тата утверждает, что поведение чекистов не может сравниться с тем, каким строгостям подвергала ее гувернантка мисс Ним. Но это явно юношеская бравада. Стоило только Серову сказать ей, что он отправит Тату в исправительный лагерь для малолетних преступников, как девочка тут же разрыдалась.

К счастью, все эти угрозы оказались блефом. Она провела в тюрьме еще одну ночь, опять лежа на столе, а на следующий день, 10 сентября, ее отпустили. Для чекистов девочка больше не представляла интереса – они поняли, что она действительно не знала, где находится ее мать.

Когда Тата вышла наружу, дождь лил как из ведра. Обычная питерская погода, тем более, осенью! У недавней пленницы не оказалось с собой денег, к тому же, она не ела два дня. Решив, что до Гатчины ей не добраться, она отправилась на Фонтанку, в надежде найти пристанище в квартире «дяди Алеши» – зятя ее мамы, Алексея Матвеева. Больше идти ей было просто некуда.

Тата поднялась по лестнице и позвонила в квартиру. Но здесь ее ждал очередной удар – оказывается, Матвеев больше не жил в этом доме. Куда он уехал – неизвестно. Хозяйка отказалась впустить уставшую, голодную девочку – ведь она не могла заплатить за квартиру. К тому же, у хозяев и без нее было полно неприятностей: к ним каждый день приезжали чекисты, искали Наташу. Сказав это, хозяйка захлопнула дверь прямо перед носом у Таты.

Что оставалось делать бедняжке, у которой не оказалось рядом ни одного близкого человека? Она замерзла, промокла под дождем, ей отчаянно хотелось есть… Поставив на ступени сумку, Тата села на нее и горько-горько заплакала. Вдруг наверху скрипнула дверь и на лестнице послышались легкие шаги. Чей-то знакомый голос тихонько окликнул ее по имени. Тата испуганно посмотрела вверх, и увидела там «абсолютно странную женщину с ярко-рыжими волосами». Это была княгиня Вяземская, носившая для маскировки парик. Тата немедленно вскочила, бросилась вверх по лестнице, и… тут же оказалась в объятиях матери. Оказывается, сбежав от чекистов, Наташа все это время пряталась в квартире, расположенной как раз над той, где они ее искали каждый день.

Наташа очень своевременно выскользнула из-под «опеки» ЧК, сумев, тем самым, спастись. Десять недель она томилась в женской тюрьме, вплоть до конца августа 1918 года. А потом у нее произошла удивительная встреча – с замечательным доктором Иваном Ивановичем Манухиным[296], «спасительным ангелом» для многих из тех, кого «революционное правосознание» без разбора бросало в тюрьмы. Манухин вытаскивал оттуда очень многих, помогал и хлопотал даже в тех случаях, когда, казалось, всякое старание уже бесполезно. Помог он и Наташе – уверил чекистов, что «графиня Брасова страдает от туберкулеза». После этого ее под охраной перевезли в частную лечебницу. А там она, воспользовавшись отсутствием в какой-то момент надзирателей, однажды ночью выскользнула на улицу и растворилась в темноте.

В 1958 году, в эмиграции, доктор Манухин опубликовал в «Новом журнале», издававшемся в Нью-Йорке, воспоминания о 1917–1918 годах под названием «Моя деятельность помощи заключенным во время революции». Там есть строки, посвященные одной из встреч автора с М. Горьким, которого он вылечил от туберкулеза и с которым дружил: «Как-то раз, когда я пришел к нему… Горький сказал мне: “Положение Н. С. Брасовой (жены великого князя Михаила Александровича) очень серьезно. Она находится в лечебнице Герзони, ее хотят арестовать, может быть, даже сегодня же. К ней ходить опасно…”

Через два дня при свидании он мне заявил: “Как я вам и сказал, за Брасовой пришли в ту же ночь, но ее у Герзони не оказалось”, – и прибавил с улыбкой: “Кто-то ее предупредил…”» Интересно, догадывался ли Горький о том, кто в действительности помог Наташе? Ведь Иван Иванович скромно промолчал…

По времени Наташино исчезновение из лечебницы Герзони совпало с убийством ее старого врага Урицкого, которого застрелил 30 августа, прямо в здании ЧК, студент Леонид Каннегисер[297]. Молодой человек был председателем «Союза юнкеров-социалистов», членов которого объединяла ненависть к большевикам. Каннегисер отомстил Урицкому за недавнюю казнь своего друга, офицера В. Б. Перельцвейга, расстрелянного Петроградской ЧК по делу о контрреволюционном заговоре в Михайловском артиллерийском училище. Гибель Урицкого, в свою очередь, совпала по времени с покушением на жизнь В. И. Ленина в Москве. Председатель Петроградского комитета революционной обороны и председатель Совнаркома Петрограда, Григорий Зиновьев заявил: «На контрреволюционный террор… рабочая революция ответит террором пролетарских масс, направленным против всей буржуазии и ее прислужников…» Каждый день расстреливали десятки, сотни ни в чем не повинных людей. Призрак «красного террора» в России стал явью.

Большевики не щадили тех, кого могли лишь заподозрить в симпатиях к «белым». Порой не помогала даже дипломатическая неприкосновенность. Сразу же после убийства главы петроградской ЧК М. С. Урицкого, покушения на Ленина и появившихся сведениях о готовящемся «заговоре послов» власти приняли решение арестовать британских дипломатов и разведчиков. Кроме того, как вспоминал сотрудник английской секретной службы, мичман А. Гефтер, «большевики узнали, что в британском посольстве есть документы, представлявшие для них интерес». 31 августа отряд чекистов ворвался в здание Британского посольства в Петрограде. Военно-морской атташе капитан 1-го ранга Ф. Кроми оказал им вооружённое сопротивление и погиб в перестрелке. Вот как описывают его гибель американские авторы М. Сейерс и А. Кан: «После убийства Урицкого советские власти в Петрограде послали отряд чекистов оцепить английское посольство. На верхнем этаже сотрудники посольства под руководством капитана Кроми жгли компрометирующие их документы. Кроми бросился вниз и захлопнул дверь перед носом советских агентов. Те взломали дверь. Английский шпион встретил их на лестнице, держа в обеих руках по браунингу. Ему удалось застрелить комиссара и еще несколько человек. Агенты ЧК тоже открыли огонь, и капитан Кроми упал с простреленной головой…» По воспоминаниям сэра Роберта Брюса Локкарта, его тело выбросили из окна, и оно пролежало на мостовой несколько дней.

Без сомнения, не исчезни Наташа из лечебницы Герзони, ее ждала бы страшная участь. Чекисты считали своим долгом вновь арестовать Брасову. После ее побега они схватили Тату, а вслед за этим из Перми пришло сообщение, что Михаил и Джонсон вновь задержаны. «Исчезновение» великого князя Михаила вызывало у большевиков опасения – ведь оно наверняка воодушевило монархистов. А тут еще побег его жены! Было над чем задуматься… Им обязательно нужно было сделать вид, что Михаил пойман… А потом – «расстрелять» его.

И вот к 18 сентября Пермский Совет принял решение убрать Михаила с политической сцены официально. Для этого чекисты решили выдать камердинера Челышева за Михаила, а шофера Борунова – за Джонсона.

В сообщении Пермской ЧКа, за подписью ее председателя Малкова, говорилось, что «12 сентября в 10 верстах от Чусовского завода… одним из посланных агентов было обращено внимание на двоих проходящих по направлению к Пашийскому тракту лиц, которые держали себя довольно подозрительно». Один из вызвавших подозрение – «высокий мужчина с русой бородой “буланже”, особенно обратил на себя внимание». Незнакомцев доставили в штаб ЧК для допроса. Там обнаружилось, что на их лица наложен грим. Когда его сняли, было установлено, что эти люди – «бывший великий князь Михаил Романов и его секретарь Джонсон, каковые тотчас были заключены под сильную охрану».

Спустя два дня Русское телеграфное агентство сообщило, что «Михаил Романов и его секретарь задержаны агентами Пермской ЧК. Они доставлены в Пермь». На следующий день, в соответствии с приказом № 3694, Челышева и Борунова вывели из здания тюрьмы и расстреляли. А за месяц до этого Председатель ВЦИК Яков Свердлов телеграфировал в Пермь: «…что касается слуг Романова, предоставляю поступать по вашему усмотрению, согласно обстоятельствам». Это был ордер на убийство. Не вызывает сомнений: оно задумывалось с единственной целью – обеспечить наличие «тел» Михаила и Джонсона. Но вскоре выяснилось, что эта затея оказалась тщетной. Решение «убить» Михаила отменили – на уровне более высоком, чем Пермская ЧК. Скорее всего, сделали это в Москве.

Сообщение «Задержание Михаила Романова» успели напечатать 18 сентября 1918 года лишь в одной местной газете – «Известия Пермского уездного исполкома Совета крестьянских и рабочих депутатов», но буквально сразу его замазали типографской краской. В остальных же пермских газетах, где его тоже планировали опубликовать, вместо сообщения виднелись «дыры».

Но всех этих изменений в политике оказалось недостаточно, чтобы спасти ни в чем не повинных Челишева и Борунова. Их, как и тысячи других, чекисты бросили в горнило начатого большевиками «красного террора». Эта же участь постигла и чету Знамеровских, арестованную чекистами сразу же после расстрела Михаила и Джонсона. Вскоре их казнили недалеко от Перми. Останься Наташа в мае в Перми, не скройся из лечебницы Герзони в Петрограде, она бы без сомнения тоже разделила судьбу этих людей.

Больше о том, что Михаил пойман, нигде не сказано ни слова. А на сообщение Русского телеграфного агентства никто не обратил внимания. Промелькнуло оно в печати… ну и что? Ведь больше никакой информации по этому делу не было! Словом, немецкая разведка отправила в Берлин шифровку, в которой говорилось: «все, как обычно». Личность великого князя Михаила опять оказалась в центре внимания, и немцы искали пути, как привлечь его на свою сторону.

30 сентября в Берлин отправили еще одну телеграмму. В ней сообщалось, что в Петрограде монархисты планировали установить диктатуру во главе с генералом П. А. Лечицким[298], выступавшим за «восшествие на Престол Великого Князя Михаила». Сам Лечицкий, бывший командующий Девятой армией, под руководством которого служил в 1915 году Михаил, имел репутацию опытного генерала, однако не годился на роль диктатора. Но монархисты в Петрограде в ту пору были доведены до отчаяния. Они считали, что какой-нибудь генерал – лучше, чем никакой, а надежда – лучше, чем отсутствие таковой.

Через три недели в Берлин пришла телеграмма из Киева, официально подтверждавшая, что «Великий Князь Михаил находится в Сибири в надежных руках “Сибирского правительства”». С текстом этой телеграммы ознакомили Наташу, и она ее очень обрадовала. Для немцев это тоже было хорошей новостью, и они стали строить дальнейшие планы относительно Михаила. К тому же, у них в руках оказалась отличная приманка для него – Наташа.

Немцы стали проявлять повышенный интерес к Наталии Брасовой с начала лета 1918 года. Как только появилась информация об «исчезновении» Михаила, ей нанес визит полковник царской службы в отставке Армин фон Рейер[299], бывший главным посредником между дипломатической миссией Германии и монархическими организациями Петрограда. Они встретились как раз перед ее арестом, и полковник передал содержание их разговора в Берлин – принцу Генриху, сделав в донесении упор на популярность Михаила и пересказав историю, которая произошла на Пасху, в Перми, когда жители города буквально задарили великого князя подарками.

Сам фон Рейер ни минуты не сомневался в том, что Михаил жив, хотя в первые дни после его «исчезновения» у полковника появилась информация «из достоверных источников», что великий князь переправлен «на пароходе в Рыбинск», который, как известно, находится довольно далеко от Перми. Впоследствии в его сообщениях появилась путаница: фон Рейер утверждал, что Михаил находится в Омске. Дело оказалось очень непростым, но вера в то, что великий князь где-то скрывался от большевиков, не ослабевала.

Михаил оказался единственной кандидатурой на русский престол, приемлемой для немцев. Но как привлечь его на свою сторону? Ответ напрашивался только один – Наташа. Представители германского командования считали: если они сумеют переправить ее в целости и сохранности из большевистской России, скажем, в Украину, чью территорию контролировали в то время их войска, то Михаил обязательно последует за ней, где бы он сейчас ни находился. И тогда уж он окажется у них в неоплатном долгу…

Когда этот план детально разработали и согласовали с Наташей, немцы снабдили ее фальшивым паспортом и всеми необходимыми для въезда в Украину документами. Паспорт на имя Татьяны Кленовой, выданный 1 октября 1918 года под № 4594, оформили в консульстве Украины в Петрограде, под неустанной опекой немцев. На вклеенной в него фотографии Наташа изображена в белом одеянии сестры милосердия. Молодая женщина не отваживалась выходить в те дни на улицу, и все необходимое для поездки ей привезли на квартиру, в которой она пряталась.

Немцы прекрасно понимали, что Брасова не согласится покинуть Петроград одна. Ведь у нее оставалась здесь несовершеннолетняя дочь – Тата. Но решить вопрос с эвакуацией девочки им было нетрудно. Хотя великий князь Михаил и удочерил ее официально, по документам она значилась как Наталия Мамонтова. Поэтому для поездки в Украину ей сделали паспорт, в который вписали настоящее имя. Фамилии Мамонтова и Брасова никак между собой не связаны, и опасений, что у Таты возникнут трудности при пересечении границы, не возникло.

После их неожиданной встречи в доме на Фонтанке, Наташа решила, что лучше всего будет, если Тата вернется в Гатчину, словно она не знает, где находится ее мать. И оставаться в доме № 24 по Николаевской улице девочка должна до тех пор, пока не получит условный сигнал.

К счастью, ждать ей пришлось недолго, всего несколько дней. Однажды на пороге появился какой-то странный человек: кто он был в действительности, Тата так никогда и не узнала. Он молча протянул ей паспорт, сказал лишь, что билеты передаст на железнодорожной станции на следующий день. И затем, даже не попрощавшись, исчез. Заранее было решено, что Тата поедет в Украину вместе со знакомой матери, госпожой Яхонтовой, у которой там оставалась собственность, и, соответственно, имелось разрешение на въезд.

На следующее утро Тата отправилась на станцию. В Петрограде ее встретил тот же человек, который приходил к ним накануне домой, и передал билеты. Он устроил девочку в переполненном вагоне, помог удобно разместиться и разложить вещи. На верхнюю полку, поближе к перегородке, положил вещевой мешок, заполненный каким-то тряпьем. Но все это оказалось лишь маскировкой – под ворохом старой одежды была спрятана Наташина соболья шуба и другие ценные вещи. После этого незнакомец, которого Тата приняла за немецкого агента, вложил ей в руки деньги, и, кивнув на прощанье, вышел на перрон.

Поезд шел через Витебск, и постепенно приближался к границе, проходившей через Оршу. За этим небольшим белорусским городком простиралась территория, контролируемая немцами.

Стоянка в Орше обещала быть долгой – проверка документов, багажа… Тата не могла унять нервную дрожь: ведь ей необходимо провезти через все кордоны мамины ценности, и, прежде всего – жемчужные серьги, каждая из которых «величиной с лесной орех». Они спрятаны в кусочке мыла, который лежал среди тряпья в чемодане… А вдруг пограничники найдут драгоценности? Что же им с мамой и братом тогда делать, на что жить?

Госпожа Яхонтова разговорилась с каким-то человеком, который шепнул ей, что большевистских стражников, проверяющих багаж пассажиров, можно подкупить. Сам он сыграл роль «посредника», и, к облегчению обеих путешественниц, охранники лишь бросили поверхностный взгляд на их багаж.

…Вот, наконец, граница осталась позади. Поезд ехал теперь по территории, оккупированной немцами. Тата, выглянув в окно, поразилась чистоте и порядку. Контраст с большевистской Россией очень большой!.. На каждой станции можно купить еду на любой вкус – хлеб, масло, мясо, сыр, бутылки с квасом… Все это казалось девочке чем-то необыкновенным, сказкой.

Поезд миновал Могилев, в котором еще недавно находилась царская Ставка, потом они проехали через Гомель, и вот, наконец, достигли конечной цели путешествия – «матери городов русских», древнего Киева. Тата все никак не могла забыть, как по пути, стоявшие на платформе местные жители, выставляли на продажу яблоки, груши, сливы, арбузы… После большевистской России ей казалось, что она попала на «землю изобилия».

В Киеве ее встретила княгиня Вяземская, выехавшая из Петрограда чуть раньше и проделавшая тот же путь, что и девочка. Тату поселили в квартире, принадлежавшей друзьям Александры Гастоновны, и она стала ждать маму. Довольно долго от нее не было никаких вестей, и никто не знал, когда она приедет, и… приедет ли вообще. Наконец, в начале октября, спустя почти месяц после отъезда Таты из Петрограда, она получила телеграмму из Гомеля. Наташа, одетая в белую форму медсестры, успешно скрылась из столицы и вот-вот должна была появиться в Киеве.

А большевики по-прежнему искали ее в Петрограде. Узнали они о бегстве оттуда Наталии Сергеевны Брасовой лишь 21 октября, из сообщения Русского телеграфного агентства о пересечении ею границы. В нем говорилось, что немцы с большими почестями встретили супругу великого князя Михаила Александровича и доставили ее в Киев.

Когда информация об этом появилась в большевистской печати, немцы решили предпринять дополнительные шаги, чтобы помочь Наталии Сергеевне, а соответственно, и Михаилу. Их цели способствовало приглашение датского короля Христиана X, высланное на ее имя, в нейтральный Копенгаген, где Брасова могла встретиться, наконец, с сыном.

Но с поездкой в Данию возникла непредвиденная трудность. В то время, когда Наталия Сергеевна приехала в Киев, военные действия между Россией и Германией почти закончились. Война велась только на Западе. Молодая женщина, не медля, обратилась к императору Вильгельму II с просьбой дать разрешение ей, Тате и княгине Вяземской на проезд в Копенгаген через территорию Германии. Александра Гастоновна подписала заявление словами: «Кн. Вяземская». А что оставалось делать Брасовой, у которой официально титула не было? Ей стало явно не по себе, и она раздраженно воскликнула:

– А как же подпишу я? Государь обещал брату на Пасху дать мне графский титул – царское слово свято. Не моя вина, что обещание не успело быть оформлено!

И тут же написала: «Графиня Брасова».

…Получив подтверждение из Копенгагена, что король действительно выслал приглашение, – хотя впоследствии он утверждал, что пригласил одну Брасову, и не ожидал, что «она появится в такой большой компании», Министерство иностранных дел Германии дало, наконец, согласие на эту поездку. 30 октября в Киев отправили пропуск на имя княгини Вяземской и графини Брасовой. Вышло так, будто Наталья Сергеевна получила титул от императора Вильгельма II!

Зачем же немцы так усиленно пытались помочь Брасовой и сопровождавшим ее лицам: неужели из благородных побуждений? Вовсе нет. Они были уверены, что Наташа вернется с маленьким Георгием в Украину, где и станет дожидаться Михаила, разлука с которым очень ее угнетала. В свою очередь, она и Георгий окажутся несомненной приманкой для великого князя. А если он приедет в Украину и будет благодарен представителям Германии за помощь его семье, то на их стороне обязательно окажутся и монархисты. Такая вот тонкая политическая игра.

Наташа, или как ее теперь величали немцы «графиня фон Брассов», еще раз сфотографировалась – для нового паспорта. Теперь на ней было надето модное элегантное платье, на голове красовалась кокетливая шляпка. Оставались лишь небольшие формальности для получения визы. Молодой клерк, заполнявший бумаги, взглянул на нее и спросил дату Наташиного рождения. И она, не моргнув глазом, ответила:

– 27 июня 1888 года.

Клерк согласно кивнул, и проставил эту дату в документе. Получалось, ей – тридцать лет. А ведь на самом деле, намного больше – тридцать восемь. Но стоит ли упрекать женщину за подобную ложь? Тем более ту, которая очень красива и действительно выглядела моложе своих лет, несмотря на все перенесенные невзгоды…

Итак, документы в порядке, вещи упакованы, деньги для поездки собраны. Наташа готовилась отправиться со спутниками в Копенгаген. Но дата отправления, как оказалось, была выбрана очень неудачная – 11 ноября 1918 года. В этот день закончилась война. Новый паспорт, который она держала в руках, оказался бесполезным.

Главный вопрос, который мучил ее теперь: когда большевики захватят власть в Киеве? Наташа прекрасно понимала, что вскоре вновь окажется вместе с дочерью в опасности. Поэтому, недолго думая, она вместе с Татой и княгиней Вяземской выехала в Одессу, надеясь найти там возможность бежать из страны морем. Приехав в южный порт, они сняли комнату в респектабельном отеле. Вскоре в Одессу приехал и Наташин зять – Алексей Матвеев.

Нервы у всех были на пределе. В гавани не оказалось кораблей, повсюду процветали грабежи, и единственный путь к спасению, как казалось, лежал через Румынию. Но, по слухам, граница с этой страной уже была закрыта. Значит, они опоздали?

И вдруг в один из этих тягостных дней появилась надежда: в Одессу прибыл французский боевой корабль. Моряки быстро навели в городе порядок, правда, речи о том, что они собирались эвакуировать из Одессы гражданское население, не шло.

Через несколько дней, наполненных волнениями, Наташа, Тата и княгиня Вяземская вышли прогуляться по набережной. И вдруг с радостью увидели, что в гавани пришвартовался еще один корабль. Подойдя к нему ближе, они обнаружили, что это британский эсминец «Нереида». Корабль был старый, водоизмещением всего 772 тонны, команда состояла из 72 человек, включая шестерых офицеров. И все же это – прекрасная новость! Ведь в Одессу пришли британцы, и у двух измученных женщин и девочки вновь появилась надежда на спасение.

Тата тут же подбежала к сходням, и, увидев офицера, попросила разрешения подняться на борт. Через несколько минут они уже сидели в кают-компании, куда их пригласил на чай капитан «Нереиды», капитан-лейтенант Герберт Вилд. Позже Тата с благодарностью вспоминала, что офицеры британского эсминца взяли их всех «под свое крыло». «Они где-то конфисковали автомобиль, и эта машина оказалась в нашем распоряжении. Они приходили все вместе на чай к нам в отель, а нас в ответ приглашали на обед, на корабль».

Теперь Одесса полностью оказалась блокирована с суши. То и дело раздавались разрывы артиллерийских снарядов: это подступали к городу «красные». Один из британских офицеров дал Наташе небольшой револьвер – для самозащиты, но она была «так напугана, что сразу же заперла его в чемодане».

В эти тревожные дни в гавань вошел еще один британский военный корабль, 2800-тонный легкий крейсер флота его величества «Скирмишер», экипаж которого состоял из 268 человек. Ситуация в Одессе ухудшалась теперь с каждым часом, и британские моряки решили переправить Наташу, Тату и княгиню Вяземскую на борт крейсера – для большей безопасности. Там они оставались несколько суток, пока оба корабля готовили к отплытию. После этого гостей опять перевезли на «Нереиду», пообещав эвакуировать из Одессы.

Наконец, корабль сняли с якоря, и он вышел в море. Стоя на палубе и глядя на удаляющийся берег истерзанной войной и революцией Родины, Наташа с горечью думала: увидит ли она еще когда-нибудь Россию?.. Она все еще верила, что где-то там, в родных краях, оставался Михаил… живой и невредимый. Ведь все вокруг говорили ей об этом!

Слезы застилали глаза, и Наташа шептала – как молитву, как заклинание, строки из последнего письма мужа, которые она запомнила навсегда: «Моя дорогая душа… Я буду надеяться, что Господь позволит нам опять быть вместе…»