Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова Чернышова-Мельник Наталия

Глава двадцать третья

Несбывшиеся надежды

Михаил вернулся домой в Гатчину 4 февраля. Он понимал, насколько тяжела политическая ситуация в стране и надеялся, что старший брат все-таки пойдет на уступки. Встретив в Петрограде Сандро, он предложил тому вместе пойти к Николаю и попытаться еще раз убедить его в необходимости создания «ответственного министерства» и полного отстранения Александры Федоровны от политических дел. Великий князь Александр согласился с доводами Михаила, но прежде хотел поговорить с императрицей, что называется, приватно. Она нехотя, но все же согласилась на эту встречу.

И вот Сандро вместе с Николаем в ее будуаре, выдержанном в розовато-лиловых тонах. Николай присел на большую двуспальную кровать и спокойно закурил папиросу. А великий князь, придвинув к кровати, на которой лежала императрица, стул, и сев на него, прямо сказал:

– Ваше вмешательство в дела управления приносит престижу Ники и народному представлению о самодержце вред. В течение 24-х лет, Аликс, я был Вашим верным другом… я хочу, чтобы Вы поняли, что все классы населения России настроены к Вашей политике враждебно. У Вас чудная семья… Предоставьте Вашему супругу государственные дела!

Александра Федоровна возражала, не соглашалась, и в конце разговора великий князь Александр гневно выкрикнул:

– Не забывайте, Аликс, что я молчал 30 месяцев. Я не проронил в течение 30 месяцев ни слова о том, что творилось в составе нашего правительства, или вернее говоря, Вашего правительства. Я вижу, что Вы готовы погибнуть вместе с Вашим мужем, но не забывайте о нас!.. Вы не имеете права увлекать за собой Ваших родственников в пропасть…

В этот момент Николай, до сих пор не проронивший ни слова, взял Сандро под руку и молча вывел из будуара императрицы. В дверях великий князь обернулся и холодно кивнул на прощание Александре. Это была их последняя встреча.

Оказавшись в библиотеке, он тяжело опустился в стоявшее перед письменным столом кресло, и стал писать письмо Михаилу. Почувствовав на себе чей-то взгляд, великий князь поднял голову и заметил, что за ним внимательно наблюдал один из адъютантов его величества. Александр Михайлович рассвирепел, и потребовал, чтобы тот оставил его в одиночестве. Но офицер отказался: ему явно приказали оставаться на посту. Тогда великий князь вскочил и в бешенстве выбежал из дворца.

На следующий день он вернулся в Царское Село вместе с Михаилом. Император принял их в кабинете. Он молча курил, слушал, но казался безучастным ко всему, что говорил ему младший брат. Сандро с грустью подумал, что они попусту теряют время. Когда же настала его очередь говорить, он так разнервничался, что едва смог произнести несколько слов.

Спустя несколько дней Михаил предпринял еще одну попытку поговорить с братом, и опять безуспешную. В то время, когда он уже находился в Царском Селе, туда приехал Родзянко. В докладе государю он пытался донести до него свое предчувствие надвигающихся тягостных событий, но император слушал его невнимательно, и вскоре прервал, дав понять, что спешит. Словно извиняясь, сказал, что к нему приехал великий князь Михаил Александрович, и они собираются выпить чаю…

И все-таки наступил момент, когда, казалось, давление, которое Николай II ощущал со всех сторон, принесет, наконец, положительный результат. Незадолго до отъезда в Ставку император собрал министров и объявил им, что собирается на следующий день ехать в Думу и лично объявить там о назначении ответственного кабинета. Но в тот же вечер он изменил мнение. Вызвал во дворец председателя Совета министров князя Н. Д. Голицына[179] и сообщил ему, что уезжает в Ставку.

Князь был поражен, и не удержался от вопроса:

– Как, Ваше Величество?.. А ответственный кабинет? Вы же хотели завтра ехать в Думу?

Император ответил кратко:

– Я изменил свое мнение.

До падения царского правительства оставались считанные дни.

…Петроград находился в тисках холода и голода. Длинные очереди за хлебом, в которых горожанам приходилось стоять по много часов, стали печальной приметой времени. Из-за нехватки топлива останавливали работу фабрики и заводы. Рабочие толпились на улицах – недовольные, мрачные, выходили на демонстрации протеста. Солдаты, жившие в казармах, собирались у печки и часами слушали речи агитаторов. Все понимали: что-то должно произойти. Все разговоры были о революции, и она, как мрачный призрак, маячила у городских ворот.

25 февраля, в субботу, Михаил Александрович сделал запись в дневнике о беспорядках на Невском проспекте. Рабочие шли по главной магистрали столицы с красными флагами, бросали гранаты и бутылки с зажигательной смесью в полицейских. Солдатам приказали открыть огонь по демонстрантам… Главная причина беспорядков – нехватка хлеба. Есть жертвы: трое демонстрантов и трое полицейских убиты, около ста человек ранены.

Но самый впечатляющий инцидент произошел на Знаменской площади – возле Николаевского вокзала, откуда отправляются поезда в Москву. Полицейский инспектор Крылов, верхом на лошади, вклинился в толпу демонстрантов, собравшихся возле статуи Александра III[180]. Он собирался выхватить из рук одного из рабочих красный флаг, но его тут же убил какой-то казак.

Казаки всегда были той силой, которой боялись больше всего. Именно их традиционно бросали на подавление мятежей. Но даже если они больше не выступали гарантом царской власти, то кому же вообще можно верить?

Забастовка охватила весь город. Остановился транспорт, не выходили газеты. Огромные толпы народа кричали на улицах: «Долой немку! Долой Протопопова! Долой войну!»

Заседание Кабинета министров длилось круглые сутки. Но проблему продовольствия решить так и не удалось. Императору слали телеграммы – его умоляли вернуться в столицу. Весь кабинет, за исключением Протопопова, решил подать в отставку, убеждая Николая II назначить новых министров, приемлемых для Думы. Но Николай, введенный в заблуждение Протопоповым, ответил, что об отставке кабинета не может быть и речи. Из Могилева он телеграфировал военному коменданту Петрограда генералу С. С. Хабалову[181]: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай».

На следующий день по всему городу были развешены плакаты, запрещающие шествия и демонстрации. В противном же случае, говорилось в них, по бастующим будет открыт огонь. Но люди, казалось, не обращали внимания на грозные предупреждения властей. В этот день Михаил записал в дневнике, что беспорядки усилились. На Суворовском проспекте и Знаменской улице число убитых достигло двухсот человек. Но многие солдаты не хотели подчиняться приказам командиров. Рота лейб-гвардии Павловского полка отказалась стрелять в бастующих, и, когда командир роты потребовал исполнения его приказов, его застрелили.

Вечером Родзянко послал тревожную телеграмму императору в Ставку: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Доставка продовольствия и топлива полностью дезорганизована… на улицах беспорядочная стрельба. Необходимо… лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство». Послание Николаю II председатель Государственной Думы закончил словами: «Да не падет вина на Венценосца».

Николай, прочитав телеграмму, повернулся к генералу Алексееву, и, пожав плечами, сказал:

– Этот толстяк Родзянко мне написал какой-то вздор, на который я ему даже отвечать не буду.

Но все же император решил послать в столицу подкрепление и вернуться в Царское Село. Он приказал командующему фронтом в Галиции генералу Н. И. Иванову[182] собрать четыре лучших полка с передовой, идти с ними на Петроград, и – при необходимости, взять его штурмом.

Император оказался не единственным человеком, который не понимал всей серьезности ситуации. Впрочем, в городе, несмотря на десятки убитых, в основном было спокойно. Морис Палеолог, проезжавший поздно вечером мимо особняка князя Радзивилла, обратил внимание, что он сверкал огнями торжественного приема. У подъезда, среди длинной вереницы дорогих автомобилей и карет, французский посол заметил машину великого князя Бориса. А в Александринском театре, при огромном стечении публики, состоялась премьера лермонтовского «Маскарада» – в новой постановке гениального Всеволода Мейерхольда[183]. Это была последняя театральная премьера императорской России…

Понедельник 27 февраля стал поворотным моментом начавшейся революции. Еще несколько часов назад царское правительство обладало хоть какой-то властью. Но вот она стремительно перешла к Думе. Причина этого заключалась в том, что столичные гарнизоны начали в массовом порядке переходить на сторону бастующих.

В воскресенье солдаты Волынского полка, не желавшие стрелять в народ, вернулись в казармы разгневанные и возмущенные. Всю ночь они митинговали. А рано утром унтер-офицер Т. И. Кирпичников[184] убил начальника учебной команды штабс-капитана И. С. Лашкевича, который накануне его ударил. Другие офицеры не захотели связываться с солдатами и в страхе покинули казармы. Вскоре волынцы вышли на улицы города и присоединились к революции. А вслед за ними – Семеновский полк, Измайловский, Литовский, Ораниенбаумский пулеметный и, наконец, гвардейский Преображенский полк[185], созданный еще Петром Великим.

…Тишину раннего утра нарушил какой-то неясный шум. В половине восьмого утра М. Палеолог, выглянув из окна посольства, стал свидетелем драматической сцены, когда войска столкнулись с толпой: «…я только закончил одеваться, как услышал странный и продолжительный шум, который, казалось, раздавался от Александровского моста. Я взглянул туда, на мосту никого не было. Но почти тотчас же появилась неорганизованная толпа с флагами на правом берегу Невы, а полк подходил к ним с другого берега. Казалось, произойдет столкновение, но, напротив, они объединились. Армия браталась с революцией». В результате всеобщая забастовка рабочих получила поддержку вооружённым восстанием солдат. Солдаты восставших полков строем направились в центр города.

На Литейном проспекте спешно возводили баррикады. Над зданием Окружного суда все выше поднималось пламя. Вот с треском распахнулись ворота Арсенала – главного петроградского артиллерийского склада. Рабочие получили 40 тысяч винтовок и 30 тысяч револьверов.

В полдень пала Петропавловская крепость. На сторону революции перешли находившиеся там 25 тысяч солдат вместе с тяжелой артиллерией[186].

Неожиданно морозный воздух разорвала пулеметная очередь, которая донеслась со стороны Невского проспекта… Французский посол, выйдя на улицу, попытался понять, что же происходит. Но что это? Здание Окружного суда полыхало как факел. Арсенал на Литейном, Министерство внутренних дел, здания военного ведомства, полицейского управления – все было в огне. Распахнулись также ворота тюрем: «Крестов»[187], «Литовского замка»[188], Дома предварительного заключения[189], и на улицы хлынули толпы заключенных. По городу прокатилась волна убийств полицейских и городовых, повсеместно имели случаи грабежей и мародерства.

В этот день Комитет петроградских журналистов, созданный при Государственной Думе, мотивируя тем, что «…газеты не выходят. События идут слишком быстро. Население должно знать, что происходит», начал публиковать ежедневные выпуски «Известий». В первом же номере внимание читателей привлекло повеление императора прервать заседания Государственной Думы, что было расценено, как ее роспуск.

27 февраля, в понедельник, великий князь Михаил Александрович записал в дневнике, что это – «начало анархии».

Утром 27 февраля, Николай, сидя в своих апартаментах в Ставке, курил и читал только что пришедшее от жены письмо, написанное ею за день до этого в Царском Селе. Александра Федоровна сообщала, что трое детей – Алексей, Ольга и Татьяна заболели корью, и она опасалась, что остальные тоже могли заразиться. Писала о том, что в городе бастуют извозчики и вагоновожатые. Но в целом тон ее послания был оптимистичен, она, кажется, сохраняла спокойствие: «Но они говорят, это непохоже на 1905 год, потому что все обожают тебя и только хотят хлеба… Какая теплая погода. Досадно, что дети не могут покататься даже в закрытом автомобиле. Но мне кажется, все будет хорошо. Солнце светит ярко… Я ощущаю такое спокойствие на Его дорогой могиле. Он умер, чтобы спасти нас…»

Николай тоже старался быть спокойным. Правда, вчера, в церкви, во время службы, он почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся четверть часа. «Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота, я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было. Но потом оно появилось и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы».

Что это – знак свыше? Или покорность судьбе? А, может, Николай давно уже принял решение отречься от престола, просто держал его в тайне от всех, и ждал лишь момента, когда сама история подтолкнет его к краю пропасти?

…А в это самое время шло последнее заседание царского правительства. Присутствовавший на нем А. Протопопов вынужденно подал в отставку. Выходя из комнаты, он бросил напоследок коллегам:

– Сейчас ничего другого не остается делать, как застрелиться.

Узнав о том, что император выезжает в Царское Село и все «решит там», министры прервали работу. Вечером многие из них прибыли в Таврический дворец, чтобы просить защиты у Думы.

А здесь события сменяли друг друга с ошеломляющей быстротой. Еще ночью Родзянко доставили Указ Николая II о роспуске Думы. В восемь часов утра руководителей всех политических партий собрали на совещание. На нем было принято решение, что из-за нарушения закона и порядка Указ нужно игнорировать, и собрать Думу на сессию.

В это время к Таврическому дворцу подошла большая толпа рабочих и солдат с флагами, чтобы выразить поддержку депутатам и попросить указаний, как им действовать дальше. Двери парламента никто не охранял, и вскоре зал заполнила шумная пестрая толпа. Солдаты в длинных полушубках, студенты, недавние заключенные… Они нестройно пели «Марсельезу». Вновь прибывшие теснили депутатов, требовали от них ответа: берет ли Дума на себя ответственность, становится во главе революционного движения или нет?

Родзянко, все еще верный присяге, то и дело повторял:

– Что делать?.. Что делать?.. Я не хочу бунтовать.

Но его резко перебил депутат-монархист В. В. Шульгин[190]:

– Берите власть… если не Вы, другие возьмут.

Родзянко, помедлив, неохотно поднялся на трибуну. Глядя в заполнившую зал толпу, он сказал, что Дума отказывается от роспуска и берет на себя полномочия правительства. В этот же день был назначен Временный исполнительный комитет для наведения порядка и установления контроля над восставшими войсками. В его состав вошли главы всех партий в Думе, кроме крайне правых.

…Когда начались дебаты, Родзянко бросился к телефону. Он собирался позвонить великому князю Михаилу в Гатчину, рассказать о том, что произошло и попросить немедленно приехать в столицу. Звонок на Николаевской улице раздался где-то в половине четвертого. Михаил, едва узнав новости, тут же позвонил Алексею Матвееву, но того на месте не оказалось. Не желая терять ни минуты, великий князь тут же обратился по телефону к водителю Козловскому, попросив его ждать в машине у Варшавского вокзала в шесть часов вечера. Когда спустя примерно час Матвеев связался с Гатчиной, Наташа рассказала ему о звонке Родзянко. В это время Михаил и Джонсон уже были на пути в столицу. Поезд вышел из Гатчины в пять часов вечера…

На Варшавский вокзал они прибыли через час. Михаил Александрович удивился: ему показалось, что в городе достаточно тихо и спокойно. Возможно, на улицах уже беспорядков и не было, но в переполненном Таврическом дворце царило необычайное волнение. А в Мариинском дворце, где заседало правительство, чувствовалась атмосфера упадка и все усиливающейся безнадежности. Великий князь Михаил оказался в гуще событий…

Он понимал: наступил кризис, столица оказалась в тисках революции. Ни правительство, ни парламент не в состоянии действовать адекватно в сложившейся ситуации. Правда, депутаты Думы создали «Временный Исполнительный комитет», но он не имел законной основы. К тому же, сами депутаты плохо представляли, что им делать дальше.

У членов правительства – пораженческое настроение. Протопопов подал в отставку, и ему даже никто не сказал доброго слова на прощание. Голицын тоже решил, что пора уходить, только не мог решиться написать об этом императору. Он надеялся, что великий князь Михаил сделает это за него.

Нельзя было терять ни минуты. Как впоследствии написал в дневнике Михаил, к 9 часам вечера на улицах началась стрельба, почти все воинские части перешли на сторону революции, и старая власть перестала существовать. Всех волновал важнейший вопрос: а какой будет та, которая придет ей на смену? Михаил Родзянко утверждал в воспоминаниях: он настаивал на том, чтобы великий князь Михаил Александрович взял власть в столице в свои руки, заставил членов старого правительства подать в отставку и потребовал по прямому проводу от его величества создания «ответственного министерства».

Но это предложение Михаил Александрович сразу же отверг. Ведь фактически Председатель Государственной Думы призывал его нарушить присягу, хотя сам отказывался это сделать, захватить власть в столице, провозгласить себя регентом и поставить брата перед свершившимся фактом.

Впоследствии Родзянко сокрушался по поводу того, что великий князь не прислушался к его советам, и из-за нерешительности Михаила Александровича был упущен благоприятный момент. Вместо того чтобы принять необходимые меры и объединить вокруг себя части Петроградского гарнизона, оставшиеся верными государю, «Великий Князь начал вести переговоры по прямому проводу с императором Николаем II…»

Но председатель Государственной Думы не учитывал очень многих обстоятельств. Если бы Николай отказался принять выдвинутые ему требования, как могли в дальнейшем сложиться нормальные отношения между ним и регентом, который сам назначил себя на эту должность? Если бы Михаил сместил царское правительство, то Николай мог бы просто восстановить его в правах. А ведь Родзянко прекрасно знал, что император уже отверг требование создать ответственное министерство. Чего же в таком случае можно было ждать в дальнейшем?

С одной стороны, Михаил мог сформировать собственный кабинет министров, но тогда в России возникли бы два правительства: одно законное, а другое – нет. Неизбежно в таком случае вставал вопрос: кому подчиняться войскам – императору и старому режиму или великому князю Михаилу и созданному им правительству? И следующий вопрос: сам Михаил – защищал престол или узурпировал его? Все это следовало хорошо обдумать. Ведь за первой революцией вполне могла последовать вторая…

Михаил Александрович понимал: нужно срочно создать «правительство доверия». Прежде всего, необходимо переговорить с Николаем, и если император наделит его необходимыми полномочиями, то вопрос можно решить уже к утру. Пока еще не все войска гарнизона перешли на сторону бунтовщиков. Многие солдаты, как ему недавно стало известно, находились пока в казармах, и отказывались присоединиться к восставшим. Если он от лица отсутствующего в столице императора будет официально действовать как регент, то многое еще можно исправить. Его имя хорошо известно в войсках, великого князя уважали солдаты и офицеры, и он, как никто другой, сможет убедить их поддержать новое правительство. Но счет шел на часы: чем дольше революция неуправляема, тем труднее будет взять ситуацию под контроль.

Выйдя из Мариинского дворца, Михаил Александрович направился к резиденции военного министра, расположенной на набережной реки Мойки. Оттуда он связался по прямому проводу со Ставкой. К аппарату подошел генерал М. Алексеев. Через него в 22. 30. Великий князь и передал тревожное послание Николаю II:

«У аппарата Великий Князь Михаил Александрович. Прошу Вас доложить от моего имени Государю Императору нижеследующее: для немедленного успокоения принявшего крупные размеры движения, по моему глубокому убеждению, необходимо увольнение всего состава Совета Министров, что подтвердил мне и Князь Голицын. В случае увольнения кабинета необходимо одновременно назначить заместителя. При теперешних условиях, полагаю единственно остановить выбор на лице, облеченном доверием Вашего Императорского Величества и пользующимся уважением в широких слоях, возложив на такое лицо обязанности Председателя Совета Министров, ответственного единственно перед Вашим Императорским Величеством. Необходимо поручить ему составить кабинет по его усмотрению… С своей стороны, полагаю, что таким лицом в настоящий момент мог бы быть князь Львов. Генерал-адъютант Михаил».

Тут же пришел ответ от генерала Алексеева: «Сейчас доложу Его Императорскому Величеству телеграмму Вашего Императорского Высочества. Завтра Государь Император выезжает в Царское Село. Генерал Алек сеев».

Михаил Александрович, прочитав эти строки, немедленно отправил следующее сообщение: «Я буду ожидать Ваш ответ в доме военного министра и прошу Вас передать его по прямому проводу. Вместе с тем прошу доложить Его Императорскому Величеству, что, по моему убеждению, приезд Государя Императора в Царское Село, может быть, желательно отложить на несколько дней. Генерал-адъютант Михаил».

Пока тянулись минуты томительного ожидания, шофер Михаила, Козловский, позвонил Матвееву, чтобы предупредить его, где находится великий князь. Только говорить пришлось иносказательно, намеками, чтобы не раскрывать местоположения Михаила Александровича в том случае, если телефон прослушивается. Козловский объяснил также Матвееву, где спрятана машина. В это время часы пробили полночь.

Находившийся в Могилеве Николай не счел нужным ответить брату лично. Тон его послания, переданного через генерала Алексеева, был непоколебим и высокомерен: «У аппарата Его Императорское Высочество Великий Князь Михаил Александрович? Государь Император повелел мне от его имени благодарить Ваше Императорское Высочество и доложить Вам следующее. Первое. Ввиду чрезвычайных обстоятельств Государь Император не считает возможным отложить свой отъезд и выезжает завтра в два с половиною часа дня. Второе. Все мероприятия, касающиеся перемен в личном составе, Его Императорское Величество отлагает до времени своего приезда в Царское Село. Третье. Завтра отправляется в Петроград генерал-адъютант Иванов в качестве главнокомандующего Петроградского округа, имея с собой надежный батальон. Четвертое. С завтрашнего числа с Северного и Западного фронтов начнут отправляться в Петроград, из наиболее надежных частей, четыре пехотных и четыре кавалерийских полка».

Читая полученный ответ, Михаил с горечью осознал, что Николай проигнорировал абсолютно все, что он ему написал. Он здесь попусту потратил время, впрочем, как и придя на заседание в Мариинский дворец. Михаилу ясно дано понять, чтобы он занимался своими делами. Чувствовалось, генерал Алексеев, прекрасно понимая ситуацию, испытывал неловкость. Он написал великому князю от себя лично, давая ему понять, что полностью поддерживает предложения Михаила: «Позвольте закончить личною просьбою о том, чтобы высказанные Вашим Императорским Высочеством мысли в предшествовавшем сообщении Вы изволили настойчиво поддержать при личных докладах Его Императорскому Величеству – как относительно замены современных деятелей Совета Министров, так и относительно способа выбора нового Совета. И да поможет Вашему Императорскому Высочеству Господь Бог в этом важном деле. Генерал Алексеев».

Михаил грустно улыбнулся, и написал – на этот раз лично Алексееву: «Благодарю Вас, Михаил Васильевич, за принятый на себя труд. Желаю Вам полного успеха. Генерал-адъютант Михаил».

Чувствовалось, генерал Алексеев переживал ситуацию не меньше самого Михаила. Пытаясь хоть как-то успокоить и приободрить великого князя, он передал ему последнее сообщение: «Завтра при утреннем докладе еще раз доложу Его Императорскому Величеству желательность теперь же принять некоторые меры, так как вполне сознаю, что в таких положениях упущенное время бывает невознаградимо. Желаю здоровья Вашему Императорскому Высочеству и успеха в той помощи, которую Вы желаете оказать Государю Императору в переживаемые нами решительные минуты, от которых зависит судьба и дальнейшего хода войны, и жизни государства. Генерал Алексеев».

Это был удручающий конец бесконечно долго тянувшейся ночи, в течение которой Михаилу так ничего и не удалось достичь. Да, надежды на лучшее будущее, которое казалось вполне возможным, так и не сбылись. Подводя итог своим попыткам в дневнике, он написал одно-единственное слово: «Увы!»

С этим выводом вполне можно согласиться. Ведь отказавшись облечь властью Михаила, император оказался и вовсе без правительства. В Мариинском дворце погасли огни, и его покинули растерянные министры. Больше им не суждено было собраться вместе. Около полуночи император послал из Могилева телеграмму премьер-министру, в которой говорилось о передаче ему всей необходимой власти. Но в том-то и заключалась ирония судьбы, что, когда телеграмма прибыла в Петроград, в столице уже не было ни премьер-министра, ни самой императорской власти. В течение ближайших суток большинство теперь уже бывших министров были арестованы, а некоторые вскоре расстреляны.

После неудачной попытки объяснить брату положение дел в столице, Михаил решил вернуться в Гатчину. Но сделать это оказалось невозможно: кругом строчили пулеметы, слышались взрывы гранат. Великому князю не оставалось ничего иного, как задержаться в резиденции военного министра. К трем часам ночи стрельба стихла, и он решил все же попытаться добраться до железнодорожной станции, чтобы вернуться домой. Машина Михаила и следовавший за ней автомобиль с охраной помчались по пустынным улицам. Но вскоре им преградил дорогу революционный патруль. Шофер, сидевший рядом с великим князем, не растерялся, и, нажав на педаль газа, рванул так стремительно, что им в считанные минуты удалось скрыться. А вот вторую машину, вместе с охраной, задержали. Просчитав ситуацию, Михаил Александрович решил не искушать судьбу. Лучше уж ехать в Зимний дворец, там, решил он, безопаснее.

Подъехав к Дворцовой площади, он увидел, что здесь сосредоточены войска, примерно тысяча человек, под командование военного министра генерала М. А. Беляева[191], генералов С. С. Хабалова и М. И. Занкевича[192]. Общее настроение – «умереть, но защитить дворец».

А Михаилу тут же вспомнился 1905 год, когда именно отсюда войска расстреляли мирную демонстрацию. Когда началась эта бойня, он вместе с братом находился в Царском Селе. Двенадцать лет прошло с тех пор, но память вновь и вновь возвращала его к тем страшным дням. Пусть Николай отверг его предложения… но ситуация может сложиться так, что император изменит решение и назначит Михаила регентом. А ему не хочется, чтобы повторилось «кровавое воскресение»… иначе никогда… никогда народ не поддержит его. Здесь, рядом с «Домом Романовых» не должна пролиться ни одна «капля русской крови». К тому же, сам Зимний дворец слишком плохо защищен, чтобы стать центром оппозиции революционных масс. Если здесь начнется стрельба, может пострадать прекрасное здание, а вместе с ним и богатейшие художественные ценности, находящиеся внутри. Великий князь распорядился передислоцировать войска в Адмиралтейство.

В пять часов утра Михаил и верный ему Джонсон покинули дворец, который оказался вовсе не таким безопасным местом, как это казалось совсем недавно. Они направились к дому № 12 по Миллионной улице, где жила семья князя Павла Павловича Путятина[193], бывшего сослуживца великого князя. Он – сын известного археолога и антрополога, члена императорского археологического института П. А. Путятина[194]. Мать происходила из известного рода Голенищевых-Кутузовых. А супруга, Ольга Павловна[195], дочь одесского градоначальника П. А. Зеленого[196]. Дом, где жила семья князей Путятиных, находится совсем близко, нужно пройти лишь несколько минут пешком.

«Улицу миллионеров», которая тянется от Дворцовой площади до Летнего сада, начали застраивать еще в начале восемнадцатого века. Сейчас здесь находилось несколько дворцов великих князей и высших сановников империи – прекрасные здания с воротами и внутренними двориками. Дом, к которому направлялись в то тревожное утро Михаил Александрович и Джонсон, расположен как раз напротив дворца великого князя Николая Михайловича – «Бимбо», получившего это шутливое прозвище еще в детстве, за свою любознательность. Именно так звали одного из персонажей детской сказки английского писателя Р. Киплинга[197] – слоненка, у которого из-за присущего ему любопытства вырос длинный хобот.

Для того чтобы избежать нежелательной встречи с одним из революционных патрулей, Михаил Александрович и Джонсон отправились к Путятиным пешком. Сначала прошли через Эрмитаж, потом миновали двор казарм Преображенского полка, и после этого оказались во дворе особняка великого князя Николая Михайловича. Оставалось пересечь покрытую снегом улицу. Оглянувшись по сторонам и не увидев ничего подозрительного, они направились к парадному дома № 12. Консьерж, узнав голос великого князя Михаила, открыл входную дверь и проводил их до квартиры Путятиных.

Княгиня Ольга Павловна, муж которой находился в то время на фронте, жила здесь вместе с дочерью. Услышав шум и чьи-то голоса, она сначала не на шутку испугалась. Подумала, что к ней ворвались вооруженные солдаты. Но потом успокоилась, узнав голос Джонсона. Быстро оделась и вышла в кабинет, где ее ожидал Михаил Александрович. Княгиня сразу же заметила, что у него очень усталый вид, и он чем-то расстроен. Но при виде хозяйки великий князь тут же поднялся и, извинившись за внезапное вторжение, спросил:

– Вы не боитесь, Княгиня, появления такого опасного гостя, как я?

Путятина, дружившая, как и ее муж, многие годы с семьей великого князя Михаила, лишь пожала плечами. Она проводила Михаила и Джонсона в гостиную и приказала горничной подать кофе. Едва они удобно расположились в креслах и Михаил начал рассказывать о последних событиях, как наверху раздался чей-то крик. Там жила семья советника Министерства иностранных дел, камергера Николая Николаевича Столыпина, родственника бывшего премьер-министра, убитого за шесть лет до описываемых событий в оперном театре в Киеве. Группа вооруженных солдат, ворвавшаяся в этот предрассветный час в здание, вскоре оказалась в квартире Столыпиных. Как выяснила впоследствии Ольга Путятина, они арестовали возмущенного ночным вторжением хозяина, вследствие чего у его жены произошел нервный срыв.

Подобные вторжения мятежников в квартиры и дома высших сановников и министров продолжались два дня. Арестовывали тех, чьи имена были прочно связаны со старым режимом. Княгине Путятиной же очень повезло: консьерж уверил солдат, что в занимаемой ее семьей квартире живет жена какого-то солдата вместе с дочерью. И ее не тронули. Остается лишь гадать, что могло бы произойти, узнай мятежники о том, что здесь находился брат Николая II. Ведь взломать дверь квартиры не составляло труда: несколько сильных ударов прикладами винтовок, и…

Но той страшной ночью беда обошла его и Джонсона стороной. Что будет дальше, думать не было сил. Бесконечно измученные всем пережитым, Михаил и его верный секретарь легли на диванах в гостиной, и сразу же провалились в тяжелый, без сновидений, сон.

Глава двадцать четвертая

Запоздавший манифест

В то время, когда на рассвете 28 февраля великий князь Михаил вместе с Джонсоном пробирался на Миллионную улицу, его старший брат, покинув Могилев, возвращался на поезде в Царское Село. Окна вагона, в котором ехал государь, были затемнены, пассажиры спали. Часом раньше из Ставки выехал другой поезд, в котором находилась свита императора. При благоприятном стечении обстоятельств оба поезда должны были прибыть к месту назначения в среду, примерно в восемь утра.

Сейчас дорог каждый час. Михаил просил брата отложить возвращение из Ставки на несколько дней, чтобы тот мог в течение всего кризиса находиться на связи. В поезде же он оказался практически на целые сутки отрезанным от внешнего мира. Россия уже осталась без правительства, а теперь она осталась еще и без императора.

До начала четвертого утра Николай Александрович беседовал с генералом Ивановым, и очень надеялся, что, когда они прибудут в Царское село, тот сумеет организовать подавление мятежа. В распоряжении генерала находился батальон, включающий в себя 800 храбрецов, награжденных Георгиевскими крестами, к тому же, с фронта должны прибыть в столицу четыре пехотных и четыре кавалерийских полка, плюс артиллерия. 28 февраля, днем, император послал Александре Федоровне телеграмму: «Выехал сегодня в пять. Мысленно вместе. Погода великолепная. Надеюсь, все чувствуют себя хорошо и спокойно. С фронта отправлено много войск. С горячей любовью. Ники». Телеграмму, отправленную из Вязьмы в три часа дня, в Царское Село должны доставить почти через два часа.

Для императрицы эти новости казались обнадеживающими. Она рассуждала: если поезд будет идти по графику, то Николай прибудет в Царское село примерно через шестнадцать часов, к 9 утра. Александра Федоровна тревожилась о муже, но старалась сохранять спокойствие. Она знала: мятежники уже добрались до Царского Села, но к Александровскому дворцу им не пройти, он круглые сутки находился под надежной охраной. В преданности войск императорской фамилии она не сомневалась. Ведь это гвардейцы, казаки Собственного Его Императорского Величества конвоя, артиллеристы, стрелки, матросы Гвардейского экипажа, которыми командовал великий князь Кирилл… Словом, не просто первоклассные войска, а «личные друзья» императорской семьи.

Родзянко, обеспокоенный нависшей над Царским Селом опасностью, посоветовал императрице вместе с детьми покинуть на поезде дворец. Но это оказалось невозможным из-за болезни детей. К тому же, сказала ему Александра, они находились под надежной охраной. Генерал Иванов подтягивал к Царскому Селу дополнительные войска… к тому же, император вернется домой утром. Нет, волноваться, определенно, не о чем… Родзянко ответил ей:

– Когда дом горит – все выносят!

Но императрица своего решения не изменила.

Конечно, немного Александра Федоровна была озабочена. Но – не обеспокоена. Толпы мятежников действительно рыскали по городу, но их взоры обращены, как она считала, вовсе не на дворец. Эти люди занимались мародерством и грабили винные магазины. За дворцовыми воротами действительно раздавались звуки выстрелов, но в самом здании все оставалось по-прежнему спокойным. Но так ли было на самом деле?

Вот как вспоминает об этих тревожных часах в «Страницах из моей жизни» фрейлина ее величества Анна Вырубова: «Никогда не забуду ночи, когда немногие верные полки (Сводный Конвой Его Величества, Гвардейский Экипаж и Артиллерия) окружили дворец, так как бунтующие солдаты с пулеметами, грозя все разнести, толпами шли по улицам ко дворцу. Императрица вечером сидела у моей постели. Тихонько завернувшись в белый платок, она вышла с Марией Николаевной[198] к полкам, которые уже готовились покинуть дворец. И, может быть, и они ушли бы в эту ночь, если бы не Государыня и ее храбрая дочка, которые со спокойствием до 12 час. обходили солдат, ободряя их словами и лаской, забывая при этом смертельную опасность, которой подвергались». Вернувшись во дворец, Александра Федоровна казалась совершенно спокойной, она словно светилась изнутри и шептала:

– Они все наши друзья… так преданы нам… Завтра Иванов войдет в город с подкреплением, Николай вернется и все опять будет хорошо…

Император тоже надеялся, что прибудет в Царское Село по расписанию. И сначала все действительно шло хорошо, но в 4 часа утра поезд остановили на станции Малая Вишера. Николаю II доложили, что революционно настроенные войска блокировали железнодорожные пути. Это был для него настоящий удар. Каких-нибудь пять часов оставалось ехать до дома, и он обещал жене не задерживаться…

После непродолжительного разговора с офицером, вошедшим в царский вагон, решили, что оба поезда направят в Бологое – станцию, находящуюся на полпути между Москвой и Петроградом, а затем в Псков, где дислоцировалась Северная армия под командованием генерала Николая Рузского[199]. Это – ближайшее безопасное укрытие, но в таком случае император будет удаляться от дома. К тому же, он не сможет оттуда командовать войсками, как сделал бы это в Ставке. Но другого выхода в тот момент он не видел. И, вернувшись в вагон, в отчаянии написал в дневнике: «Стыд и позор!»

…Поезд, набирая ход, понесся по заснеженной русской равнине. Все дальше и дальше от дома. А император всея Руси стоял, прижавшись разгоряченным лбом к заиндевевшему стеклу, и думал: кто же он теперь – государь или заложник мятежников?

А в Царском Селе, со все возраставшей тревогой, его ждала Александра Федоровна. Время шло, Николай не возвращался, и она послала отчаянную телеграмму, адресованную «Его Императорскому Величеству». Но вскоре она вернулась. На бланке кто-то нацарапал синим карандашом: «Место пребывания адресата неизвестно».

Огромная страна оказалась без правительства. Император затерялся где-то в поезде, несущемся по бескрайним ее просторам. А в Петрограде власть захватили восставшие, которые пытались в Таврическом дворце установить свои порядки по переустройству России. Величественное здание, еще недавно принадлежавшее парламенту, теперь было заполнено шумной толпой рабочих, солдат и студентов, которые объединились в новую организацию – Совет рабочих и солдатских депутатов. Несколько сотен думских депутатов, людей образованных, интеллигентных, которые создали Временный Исполнительный комитет, теперь вынуждены тесниться здесь с тысячной толпой уличных ораторов и повстанцев. Кругом – хаос, которому не видно конца.

В этой толпе с самого начала революции центральной фигурой стал Александр Керенский[200] – 36-летний юрист, депутат-социалист, который сумел объединить оба лагеря – Думский комитет и Совет. Он был избран вице-председателем Совета, а через три дня стал также и министром юстиции в новом Временном правительстве. Один из депутатов Думы, Василий Шульгин, так позже писал о Керенском тех дней: «Его слова и жесты были резки, отчеканены, глаза горели. Казалось, он вырастал с каждой минутой».

Вскоре в Таврический дворец доставили первого важного пленника – Ивана Щегловитова[201]. Председатель Государственного совета и бывший министр. Керенский, подойдя к нему, громко выкрикнул: «Вы арестованы! Ваша жизнь в безопасности… Государственная Дума не проливает крови». Позже он приобрел всеобщее уважение за предотвращение массовой резни. Ведь поток важных арестованных все нарастал: князь Голицын, Штюрмер, митрополит Питирим[202], почти все министры царского правительства. Кого-то привели сюда силой, а некоторые сами пришли сдаваться.

В течение нескольких дней число пленников исчислялось уже сотнями. Найти адреса царских сановников оказалось совсем несложно – они указаны в телефонном справочнике, изданном в Петрограде в 1916 году. И все эти люди обязаны сохранением жизни именно Керенскому. Впоследствии, вспоминая дни Февральской революции, он писал: «В первые дни революции Дума была полна всеми типами ненавидимых чиновников монархии. День и ночь революционная буря бушевала над арестованными людьми. Огромные залы и бесконечные коридоры Думы были наводнены вооруженными солдатами, рабочими и студентами. Волны ненависти бились о стены. Если бы я шевельнул пальцем, если бы я просто закрыл глаза и умыл руки, вся Дума, весь Петербург, вся Россия могли утонуть в потоках крови…»

Протопопов, покинув последнее заседание Государственного совета, прятался всю ночь в мастерской какого-то портного. И вот, переодевшись в длинное, до пят, пальто и надвинув на глаза шляпу, он явился в Таврический дворец просить защиты у Керенского. Подкрался к нему в одном из коридоров, и прошептал:

– Это я, Протопопов.

Солдаты, узнав его, попытались арестовать. Но Керенский, заслонив несчастного от штыков и винтовок, громко крикнул:

– Не сметь прикасаться к этому человеку!

Толпа расступилась… и Александр Федорович стремительно понесся по коридору – «как горящий факел революционного правосудия», увлекая за собой тщедушную фигурку в помятом пальто.

Керенский был в те дни, казалось, вездесущим. И власть его стала огромной. Он олицетворял собою мост между Советом и Думским комитетом. Его воля, энергия и харизма увлекали за собою всех.

Весь день 28 февраля огромная квартира князей Путятиных, расположенная в правой части дома на третьем этаже, оставалась запертой изнутри. Хозяйка была в ужасе: только бы восставшие солдаты не ворвались внутрь, и не увидели там брата императора! Топот сапог, шум проезжавших под окнами машин, какие-то выкрики, стрельба… Михаил Александрович оставил в этот день в дневнике запись: «В 8 1/2 мы проснулись от усиленной езды автомобилей, как легковых, так и грузовых, переполненных солдатами и стреляющими, преимущественно в воздух, раздавались и сильные выстрелы от ручных гранат. Солдаты кричали “ура”, все автомобили разъезжали с красными флагами и у всех были красные ленты или банты на груди или в петлицах. День прошел для нас спокойно, и никто нас не беспокоил».

До полудня верные Николаю II войска, примерно полторы тысячи человек, удерживали последний форпост царизма – район Адмиралтейства. Но после того как мятежники направили на них орудия Петропавловской крепости, отряд распустили по казармам. Весь город оказался в руках повстанцев.

Грузовики с красными флагами, переполненные вооруженными людьми, на бешеной скорости носились по городу. То и дело раздавались выкрики: «Довольно, повоевали!» Солдаты и матросы врывались в квартиры важных сановников и министров, арестовывали хозяев и увозили их в Таврический дворец. Он в эти часы кипел как раскаленный котел.

Немало было случаев и мародерства, краж. Из-за лютых морозов в городе истощились запасы топлива, и многие жители Петрограда замерзали в своих жилищах. И вот к особняку Матильды Кшесинской, на Каменноостровском проспекте, подъехали четыре военных грузовика, доверху груженые мешками с углем. В сознании толпы Кшесинская была вовсе не прекрасной балериной, искусством которой восхищались столь многие, напротив, ее рассматривали как выскочку, фаворитку императорской семьи, которая незаслуженно получала дорогие подарки, привилегии. И вот уже в ее особняке все оказалось перевернутым вверх дном: рояль разбит вдребезги, роскошные ковры залиты чернилами, ванна полна окурков…

Хорошо еще, что Матильду заранее предупредили о скором нападении. Она едва успела скрыться, накинув на голову шаль, чтобы остаться неузнанной. И захватила с собой небольшой чемоданчик, в котором вынесла наиболее ценные украшения.

Еще больше повезло графине М. Э. Клейнмихель[203]. Она оказалась столь сообразительной и хитрой, что сумела без посторонней помощи спасти свой особняк от разграбления чернью. Еще до прибытия революционной толпы заперла все двери, закрыла ставнями окна и вывесила перед входом плакат: «Не трогать! Дом является собственностью Петроградского совета. Графиня Клейнмихель взята в Петропавловскую крепость». А сама хозяйка в это время срочно упаковывала вещи и обдумывала план побега. Но такие счастливые случаи были крайне редки.

…Через несколько часов полузабытья Михаил Александрович очнулся, разбуженный грохотом грузовиков, криками солдат, беспорядочными выстрелами, взрывами гранат. К воздетым к небу штыкам привязаны кумачовые ленты, такие же банты украшали шинели солдат. В руках многие из военных держали развевающиеся на ветру красные флаги.

Осторожно выглянув из-за портьеры в окно, Михаил увидел ликующие лица. Без сомнения, мятежникам больше никто не оказывал сопротивления, Петроград пал под их натиском. Великий князь почувствовал, что оказался в ловушке. У него теперь только один выход – сидеть, затаившись, и ждать, когда поступят новости от Николая о наступлении войск, которые вел к столице генерал Иванов.

Стараясь отогнать мрачные мысли, он попытался связаться с Наташей. Как там она – одна, с детьми? Но телефон молчал. Связь с Гатчиной, а, похоже, и со всем миром, прервана. Не оставалось ничего, кроме как послать к жене курьера с запиской. Михаил постарался успокоить, как мог, Наташу, и в иносказательной форме сообщил, что покинул Зимний дворец («Растрелли»), потому что дальнейшее пребывание в нем представлялось нецелесообразным, и теперь ему необходимо связаться с представителями «тех мест, где они арендуют поместье». «Эзоповым» языком он говорил о резиденции Британского посла. К счастью, меры предосторожности оказались излишними, и курьер, никем не задержанный, спокойно добрался до Гатчины.

Итак, связь с внешним миром была установлена, и в то же время местопребывание великого князя осталось для всех, кроме жены, в секрете. В тот день Михаил написал в дневнике, что все было спокойно, их никто не беспокоил. Но уже утро следующего дня, 1 марта, выдалось тревожным. Революционные солдаты и матросы по-прежнему не догадывались о том, что брат Николая II скрывался в особняке на Миллионной улице – в самом центре города. Но в этом здании проживали несколько высокопоставленных царских чиновников, и повстанцы не обошли его вниманием. По соседству с квартирой князей Путятиных располагались апартаменты прокуратора Священного Синода. Вооруженные люди ворвались в его квартиру и арестовали хозяина.

В течение нескольких часов слышались и отчаянные крики из соседнего дома. Впоследствии Ольге Путятиной удалось выяснить, что драма разыгралась в квартире старого генерала барона Штакельберга[204]. Вместе с одним из слуг он в течение нескольких часов защищал свое жилище от натиска озверевших солдат и матросов. Когда же им, наконец, удалось сломить сопротивление, нападавшие жестоко избили слугу, убили генерала, поволокли его тело к Неве и сбросили его в воду.

Михаил считал, что ему нельзя больше оставаться у Путятиных. Не хотелось оказаться заложником у повстанцев, которые могли обнаружить его в любой момент. В таком случае, он подверг бы опасности и княгиню, которая могла поплатиться за свое гостеприимство. Он хотел немедленно отправиться в Царское Село, к брату, не зная, конечно, что Николая там нет. Но для этого он должен свободно передвигаться по городу. Что же делать?

В каком-то смысле Михаилу повезло: через несколько часов томительного ожидания телефон опять заработал. Джонсон дозвонился до Родзянко и спросил, может ли он помочь великому князю. Тот оперативно организовал вооруженную охрану из нескольких десятков офицеров, и уже к середине дня они прибыли к Путятиным.

Присутствие охраны, действовавшей по указанию «Временного Исполнительного комитета Думы», помогло предотвратить возможные атаки. Дом № 12 по Миллионной улице больше никто не трогал. Офицеры, посланные сюда Родзянко, расположились в пустующей квартире этажом ниже, несколько человек – в кабинете, а остальные – во дворе здания.

Вскоре появились первые посетители: Алексей Матвеев, адъютанты великого князя барон Николай Врангель и граф Илларион (Ларька) Воронцов, а следом за последним – и его жена, закутавшая голову платком, чтобы походить на крестьянку… В этот же день, 1 марта, Михаил Александрович упомянул в дневнике о том, что «вечером был Клопов[205], кот. пробыл до 3 1/2 ночи…» Анатолий Алексеевич Клопов – очень интересная личность, о нем стоит сказать несколько слов. Сын купца, мелкий чиновник в отставке, он в 1917 году был уже пожилым человеком. Когда-то он увлекался статистикой, и считался хорошим специалистом в этой области. Сумел войти в доверие сначала к великим князьям Николаю и Александру Михайловичам, а через них – и к самому императору. Николай II разрешил Клопову писать ему письма, в которых тот сообщал различные статистические данные, а впоследствии даже стал давать советы государю: сначала в области сельского хозяйства, а потом и политики. Ко времени Февральской революции этих писем набралось несколько сотен. Государь рассматривал их как «связь с народом».

Дело дошло до того, что некоторые высокопоставленные чиновники, и даже великие князья старались внушить свои мысли императору через Клопова. Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко признавался: «Я решил прибегнуть к помощи некоева Клопова, старого идеалиста, патриота, которого царь давно знал, любил и допускал к себе». Еще 23 января Клопов написал Николаю Александровичу очередное письмо, а 29-го получил у него аудиенцию, во время которой вручил еще одно послание, в котором были такие слова: «Вы разошлись с Россией… Правительство, Вами поставленное… разошлось и с Государственной Думой, и с Государственным советом и с земствами и с городами… Как народ может понять Вас, когда Вы под влиянием этих людей идете против страны». Далее он писал о том, что государю надо идти на уступки, иначе «может разыграться такая анархия, что она все сметет». Копию своего письма А. А. Клопов отправил великому князю Михаилу Александровичу, с которым тоже был хорошо знаком и регулярно встречался.

…Наконец, приехал присяжный поверенный Николай Никитич Иванов, помощник Родзянко. Он привез Михаилу Александровичу на подпись документ – так называемый «Манифест Великих Князей». Под ним уже стояли подписи великого князя Павла и великого князя Кирилла.

Предполагалось, что Манифест будет передан Николаю II, подписан им также как и великими князьями, и затем опубликован. Цель его – после окончания войны – создание в России конституционной монархии.

Михаил стал читать документ, составленный великим князем Павлом, Родзянко и Ивановым. Ему рассказали, что Павел Александрович показал Манифест императрице, но она, в обычной своей манере, подвергла его критике и назвала «идиотским». Родзянко же, напротив, считал, что этот Манифест – последний шанс императора сохранить престол.

«Божией милостью

Мы, Николай Второй,

Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным Нашим подданным:

В твердом намерении переустроить государственное управление в империи на началах широкого народного представительства, Мы предполагали приурочить введение нового государственного строя ко дню окончания войны.

Бывшее правительство Наше, считая нежелательным установление ответственности министров перед отечеством в лице законодательных учреждений, находило возможным отложить этот акт на неопределенное время.

События последних дней, однако, показали, что правительство, не опирающееся на большинство в законодательных учреждениях, не могло предвидеть возникших волнений и их властно предупредить.

Велика Наша скорбь, что в дни, когда на поле брани решаются судьбы России, внутренняя смута постигла столицу и отвлекла от работ на оборону, столь необходимых для победоносного окончания войны.

Не без происков коварного врага посеяна смута, и Россию постигло такое тяжелое испытание, но, крепко уповая на помощь Промысла Божия, Мы твердо уверены, что русский народ во имя блага своей Родины сломит смуту и не даст восторжествовать вражеским проискам.

Осеняя себя крестным знамением, Мы предоставляем Государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжать прерванные указом Нашим занятия Государственного совета и Государственной Думы и поручаем председателю Государственной Думы немедленно составить временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с Нами озаботится созывом Законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным правительством проекта новых Основных законов Российской Империи.

Да послужит новый государственный строй к высшему преуспеванию, славе и счастию дорогой Нам России.

Дан в Царском Селе марта в 1-й день в лето от Рождества Христова 1917, Царствования же Нашего 23-е.

Великий Князь Михаил Александрович.Великий Князь Кирилл Владимирович.Великий Князь Павел Александрович».

У Михаила в душе затеплилась надежда: этот Манифест – действительно шанс на лучшее будущее. Для императора, народа и всей России! И он поставил свою подпись.

Вскоре ему передали письмо из Гатчины. И он тут же ответил жене:

«Моя дорогая Наташа, сердечно благодарю тебя за письмо. События развиваются с ужасающей быстротой. Мне необходимо быть здесь эти дни, и будь совершенно спокойна за меня… Я подписал Манифест, который должен быть подписан Государем. На нем уже подписи Павла А. и Кирилла, и теперь моя, как старших Вел. Князей. Этим манифестом начнется новое существование России. Возможно, что поеду в Г. Думу сегодня же, а может быть, завтра. Сегодня пришли Алеша и Воронцовы, ужасно грущу, что мы не вместе, люблю тебя всем сердцем.

Да хранит тебя Бог, моя нежная Наташа.

Весь твой Миша».

Вскоре в квартиру Путятиных прибыл Британский посол сэр Джордж Бьюкенен. Он приехал обсудить с великим князем Манифест, согласившись, что предполагаемые реформы помогут спасти престол. Старый дипломат, узнав о том, что Михаил Александрович собирается в ближайшие часы встретиться с Николаем II, умолял его передать императору просьбу – от имени его величества короля Георга V, подписать этот важнейший документ. К сожалению, оба – сэр Бьюкенен и великий князь Михаил, не знали, что Манифест появился слишком поздно. Их праведные надежды рухнули под натиском последующих событий.

Первый, кто понял тщетность этого Манифеста, был великий князь Кирилл, который сам же его недавно и подписал. В те самые минуты, когда Михаил только читал документ и собирался поставить под ним подпись, Кирилл уже шагал во главе Гвардейского экипажа, большинство матросов которого служили на борту императорской яхты «Штандарт», к Таврическому дворцу, чтобы присягнуть Государственной Думе.

Строевым шагом великий князь Кирилл подошел к вышедшему навстречу Михаилу Родзянко, и командным голосом доложил:

– Ваше Высокопревосходительство, гвардейский экипаж и я, его командир, отдаем все свои силы в распоряжение революционного правительства!

Председатель Государственной Думы поразился: как же двоюродный брат императора мог пойти на такое, причем добровольно? Стыдясь такого поведения великого князя, он сказал:

– Ваше Императорское Высочество, я поражен Вашим появлением здесь, вместе с восставшим народом. Я настаиваю, чтобы Вы сейчас же увели отсюда свой гвардейский экипаж.

Этот поступок великого князя поразил многих. Анна Вырубова сделала такую запись в «Страницах из моей жизни»: «…полки с музыкой и знаменами ушли в Думу, Гвардейский Экипаж под командою Великого Князя Кирилла Владимировича. Те же полки, те же люди, которые накануне приветствовали Государыню: “Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!”» Зададимся в связи с этим вопросом: была ли у этих людей и, прежде всего, у Кирилла Владимировича, честь и совесть?

Впоследствии поступок великого князя Кирилла Владимировича осудили многие эмигранты. Графиня М. Э. Клейнмихель, оставившая интереснейшие воспоминания, так писала об этом: «…когда я увидела во главе Гвардейского экипажа Великого Князя Кирилла Владимировича, революционная осанка которого восхищала солдат, я поняла, что династии нанесен тяжелый удар». Великий князь Кирилл стал первым из Романовых, кто публично нарушил присягу верности императору, все еще официально остававшемуся на троне. Но этого, видимо, ему показалось мало. Вернувшись в свой дворец на улице Глинки, он приказал поднять на крыше красный флаг – «символ измены, предательства и убийств». Об этом писали в те дни многие петроградские газеты.

В письме великому князю Павлу он так попытался объяснить свой поступок: «За эти последние несколько дней я был одинок в своей верности Ники и государству; и для спасения положения вынужден был признать Временное правительство». Кирилл повсеместно говорил, что пытался восстановить порядок в столице, чтобы Николай мог спокойно туда вернуться. Но ему мало кто верил: многим известно, что великий князь Кирилл мечтал о регентстве, а возможно, и о престоле. Но в те дни в Петрограде, говоря о возможном регенте, называли лишь одно имя – великий князь Михаил.

Кирилл возмутился, как и великий князь Павел, что в Думе прочили на место регента Михаила. 2 марта Павел Александрович писал Кириллу: «Дорогой Кирилл, ты знаешь, что я через Ник[олая] Никиф[оровича] Иванова все время в контакте с Госуд[арственной] Думой. Вчера вечером мне ужасно не понравилось новое течение, желающее назначить Мишу регентом. Это недопустимо, и возможно, что это только происки Брасовой. М[ожет] б[ыть], это только сплетни, но мы должны быть начеку и всячески сохранить Ники престол. Если Ники подпишет Манифест нами утвержденный о конституции, то ведь этим исчерпываются все требования народа и Временного правительства. Переговори с Родзянко и покажи ему мое письмо. Очень надеюсь на твою помощь…

Твой дядя П[авел]».

Кирилл тут же ответил, что он полностью согласен с мнением великого князя Павла. Возмущался, что, несмотря на все его просьбы сотрудничать в интересах императорской фамилии, Михаил якобы тайком «сговаривается с Родзянко».

Действия Кирилла трудно объяснить: ведь своим походом к Таврическому дворцу, нарушением клятвы, данной императору, он заслужил лишь презрение многих людей. Что же касается Павла, у него были благие намерения, но сделать он ничего не смог. Совет рабочих и солдатских депутатов наложил на Манифест вето. Как только это стало известно, Михаил тут же написал Родзянко, и потребовал вычеркнуть его имя. «Манифест Великих Князей» не имел больше никакого смысла. Он появился на свет слишком поздно.

…Около семи с половиной часов вечера императорский поезд подходил к Пскову. У Николая II вскоре должна была появиться связь с внешним миром, только отнюдь не с тем, к которому он привык. Вспоминает полковник А. А. Мордвинов: «Будучи дежурным флигель-адъютантом, я стоял у открытой двери площадки вагона и смотрел на приближающуюся платформу. Она была почти не освещена и совершенно пустынна. Ни военного, ни гражданского начальства (за исключением кажется губернатора), всегда задолго и в большом числе собиравшегося для встречи государя, на ней не было.

Где-то посредине платформы находился, вероятно, дежурный помощник начальника станции, а на отдаленном конце виднелся силуэт караульного солдата.

Поезд остановился. Прошло несколько минут. На платформу вышел какой-то офицер, посмотрел на наш поезд и скрылся. Еще прошло несколько минут, и я увидел, наконец, генерала Рузского, переходящего рельсы и направляющегося в нашу сторону. Рузский шел медленно, как бы нехотя и, как нам всем невольно показалось, будто нарочно не спеша. Голова его, видимо, в раздумьи, была низко опущена. За ним, немного отступя, генерал Данилов[206] и еще два-три офицера из его штаба. Сейчас же было доложено, и Государь его принял, а в наш вагон вошли генерал Данилов с другим генералом, расспрашивая об обстоятельствах нашего прибытия в Псков и о дальнейших наших намерениях».

У командующего Северным фронтом генерала Н. В. Рузского и начальника штаба фронта генерала Ю. Н. Данилова были основания переживать. Лишь незадолго до прибытия государя в Псков им с большими трудностями удалось узнать о том, где он находится. Не зная точно, когда появится царский поезд, они решили заранее приехать на вокзал, и разместились в вагоне Главнокомандующего, стоявшем на запасном пути. В штабе же оставили для возможной связи генерала В. Г. Болдырева[207].

Обстановка была напряженная. Генерал Ю. Н. Данилов вспоминал впоследствии, что еще «днем были получены из столицы телеграммы, в одной из которых Председатель Государственной Думы М. В. Родзянко сообщал Генералу Рузскому, что, в виду устранения от управления всего бывшего Совета Министров, правительственная власть перешла в руки “Временного комитета членов Государственной Думы”, как никак сформировавшегося самочинно.

Затем из Ставки были получены данные о том, что в Москве началось восстание, и гарнизон ее переходит на сторону мятежников; что беспорядки перекинулись в Кронштадт, и что Командующий Балтийским флотом нашел невозможным протестовать против признания флотом названного выше Временного Комитета Государственной Думы.

Все эти данные Генерал Рузский должен был доложить Государю по прибытии его во Псков».

Император же всего этого пока не знал, он был расстроен и разочарован тем, что его не встречал М. В. Родзянко. Николай Александрович надеялся, что Председатель Государственной Думы приедет на одну из станций, которые миновал состав. Но об отъезде того в Псков в штаб сведений не поступало; определенно можно лишь утверждать, что Родзянко оставался в Петрограде. В одной из последних телеграмм, поступавших одна за другой, он писал, что «в городе началось избиение офицеров и возникло… страшное возбуждение против Государя и что весь Петроград находится во власти взбунтовавшихся запасных».

На самом же деле Родзянко заботила вовсе не встреча с его величеством: он сражался за свое место в Думе, и не собирался разыскивать царский поезд, затерявшийся где-то в глуши. Не явился он и на Миллионную улицу, чтобы встретиться с великим князем Михаилом.

…У многих честных людей было в эти дни тяжко на душе, казалось: на Россию надвигается страшная беда. Генерал Ю. Данилов так передает чувство, не покидавшее его весь день: «Впечатление, охватившее меня, было таково, точно в подходившем поезде везли тяжко заболевшего в пути Императора…»

Тем временем генерал Рузский сообщил Николаю II ошеломляющие новости: весь гарнизон Петрограда и Царского Села перешел на сторону революции. А вслед за ним – и гвардия, казачий конвой и Гвардейский экипаж во главе с великим князем Кириллом. А что же случилось с войсками Иванова, посланными в столицу восстановить порядок? Они днем раньше добрались до Царского Села. Но там поезда остановили восставшие солдаты, которые призвали людей Иванова присоединиться к ним. Сам Иванов тем временем получил телеграмму от генерала Алексеева. Тот советовал восстановить порядок в столице без дальнейшего кровопролития, отвести войска. Лишь это, по его мнению, могло спасти монархию. Иванов так и сделал, и его небольшие силы оказались фактически бесполезны.

Николай был потрясен: предательство его личной гвардии стало тяжелым ударом. Слушая доклад Рузского, он принял, наконец, трудное для себя решение. Попросил старого генерала телеграфировать Родзянко и предложить ему то, от чего так долго отказывался: кабинет министров, приемлемый для Думы, во главе с премьер-министром, которым, скорее всего, будет Родзянко. Михаил настоятельно советовал ему назначить на этот пост князя Георгия Львова. Возможно, Николай забыл о совете брата, а, может, просто его проигнорировал…

Рузский покинул вагон и поспешил к телеграфу.

Когда в половине четвертого утра он дозвонился по прямой линии до Родзянко, то получил резкий, но откровенный ответ: «Очевидно, что Его Величество и Вы не отдаете себе отчета в том, что здесь происходит; настала одна из ужаснейших революций… не посылайте больше никаких войск. Я сам вишу на волоске, и власть ускользает из моих рук. К сожалению, Манифест запоздал. Время упущено и возврата нет».

Аппарат отстучал последние слова, и генерал Рузский понял, что Родзянко не кривил душой, когда сказал, что слишком поздно для уступок. Думский комитет и Совет уже пришли к соглашению, что Николай II должен отречься от престола в пользу своего сына цесаревича Алексея, а регентом станет великий князь Михаил Александрович.

Когда переговоры генерала Рузского и Михаила Родзянко закончились, наступило утро 2 марта 1917 года. До конца этого дня Николай II отречется от престола, но не один раз, а – дважды.

Глава двадцать пятая

«Мы передаем наследие наше брату…»

Председатель Государственной Думы ясно дал понять Рузскому, что общее настроение склонялось в пользу отречения императора. Старый генерал, всю ночь не спавший, подавленный быстрым течением сменявших друг друга событий, приказал передать содержание своего разговора с Родзянко в Могилев, генералу Алексееву. В 9 утра, прочитав сообщение, переданное телеграфным аппаратом, Алексеев немедленно отправил в Псков ответ, в котором выразил свое мнение о происходящем: «…по моему глубокому убеждению, выбора нет, и отречение Государя должно состояться. Этого требуют интересы России и династии».

Не дожидаясь ответа от Рузского, он послал телеграммы командующим фронтам. Они были отправлены из Ставки в 10 часов 15 минут утра. В тексте каждой из них изложена общая обстановка, как она была обрисована Родзянко в разговоре с генералом Рузским. И приводилось мнение председателя Государственной Думы о том, что спокойствие в стране, а, следовательно, и возможность продолжения войны могут быть достигнуты только при условии отречения императора Николая II от престола в пользу его сына при регентстве великого князя Михаила Александровича. От себя генерал Алексеев добавил следующее: «Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения. Необходимо спасти действующую армию от развала, спасти независимость России и судьбу династии. Это нужно поставить на первом плане хотя бы ценою дорогих уступок. Если Вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу Его Величеству, известив меня?»

Когда генерал Алексеев отправил последнюю телеграмму, он замер в тревожном ожидании: согласятся ли с его мнением командующие фронтами?

К полудню второго марта стали приходить ответы: от командующего Юго-Западным фронтом генерала А. Брусилова, командующего Западным фронтом генерала А. Эверта[208], командующего Кавказским фронтом великого князя Николая Николаевича. Все они призывали императора отречься от престола. В телеграмме двоюродного дяди Николая II говорилось: «Я, как верноподданный, считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и Вашего наследника, зная чувства святой любви Вашей к России и к нему. Осенив себя крестным знамением, передайте ему Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвою молю Бога подкрепить и направить Вас».

Копии этих телеграмм генерал Алексеев отправил на имя императора в Псков, добавив от себя следующее: «Умоляю Ваше Величество безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам. Промедление грозит гибелью России».

Несколько позже были получены телеграммы от Главнокомандующего румынским фронтом генерала В. Сахарова[209] и командующего Балтийским флотом вице-адмирала А. Непенина[210].

Командующий Черноморским флотом адмирал А. В. Колчак[211] на телеграмму генерала М. Алексеева не ответил (На следующий день после отречения Николая II он отправил телеграмму начальнику Главного морского штаба адмиралу А. И. Русину[212]: «Для сохранения спокойствия нахожу необходимым объявить вверенным мне флоту, войскам, портам и населению, кто в настоящее время является законной Верховной властью в стране – кто является законным правительством и кто Верховный Главнокомандующий. Не имея этих сведений, прошу их мне сообщить. До настоящего времени в подчиненных мне флоте, войсках, портах и населении настроение спокойное»).

Сахаров признавал, что наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение об отречении, «дабы промедление не дало пищу к предъявлению дальнейших гнуснейших притязаний!» А вице-адмирал Непенин, разделяя мнение командующих, добавлял: «С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные мне войска… Если решение не будет принято в течение ближайших же часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины».

Все командующие высказались за отречение императора Николая II от престола. Главный мотив, по их убеждению, состоял в том, чтобы довести Россию до победного конца войны…

После завтрака генерал Рузский принес телеграммы командующих фронтов в царский поезд и положил их на стол перед Николаем Александровичем. Молча прочитав их, тот побледнел, отвернулся от Рузского и подошел к окну. Рассеянно отодвинул штору и посмотрел на пустынный перрон. Никто не посмел нарушить наступившую тишину, все присутствующие затаили дыхание. Лишь Рузский молил про себя: «Скорее бы кончилось это ужасное молчание!»

Но вот Николай II резким движением отвернулся от окна и твердым голосом произнес:

– Я решился… Я решил отказаться от Престола в пользу своего сына Алексея…

Сказав это, он перекрестился широким крестом. Перекрестились и все присутствующие. Император продолжил:

– Я благодарю вас, господа, за вашу безупречную и верную службу. Я надеюсь, она продлится уже при моем сыне.

Обняв генерала Рузского и пожав руки остальным присутствующим, Николай Александрович вышел на платформу. После недолгой прогулки вдоль состава он вернулся в вагон и составил две телеграммы.

Первая была на имя Родзянко: «Председателю Государственной Думы. Нет той жертвы, которой Я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родной Матушки России. Посему я готов отречься от Престола в пользу Моего сына с тем, чтобы Он оставался при Мне до совершеннолетия при регентстве брата Моего Великого Князя Михаила Александровича.

Николай».

Вторая – на имя генерала Алексеева:

«Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от Престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно.

Николай».