Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова Чернышова-Мельник Наталия

Глава тридцатая

«Пермский пленник»

До войны ежедневно с Николаевского вокзала в Санкт-Петербурге в Пермь отправлялись два поезда, которые доходили до станции назначения за два дня. Дважды в неделю ходил также экспресс, путешествие в котором длилось тридцать семь часов. Но сейчас шла война, и поезда ходили не так регулярно и быстро, как в мирное время. Михаилу Александровичу и Джонсону, которые выехали из Петрограда 11 марта в четыре часа утра, пришлось добираться до Перми более восьми суток. За три дня они доехали лишь до Вологды. И таким «черепашьим» шагом они двигались почти все время.

Погода выдалась холодной и ветреной, а им пришлось ехать в разбитом вагоне, прицепленном к товарному поезду. Всю дорогу провели в грязном, не отапливаемом купе, над входом в который, словно в насмешку, красовалась надпись: «Первый класс». Окна здесь были или разбиты, или отсутствовали.

С самого начала великого князя и его секретаря сопровождала охрана, состоявшая из шести человек: пять латышей и один русский – их командир. В первый день путешествия они относились к пленникам как-то безразлично, но уже к вечеру следующего дня, с удивлением осознав, что те ни на что не жалуются, полностью изменили к ним отношение. Когда великий князь и Джонсон стали укладываться спать, двое из их охранников сняли с себя шинели и закрыли ими окна, чтобы не было сквозняков. Теперь они называли Михаила не иначе, как «Михаил Александрович», и делали все возможное, чтобы путешествие пленников было хотя бы терпимым.

Когда поезд прибыл в Вологду, Михаил попросил у охранников разрешения послать домой телеграмму. Возражений не было. Он быстро набросал текст, в котором уверял жену, что у него все хорошо, правда, едут они очень медленно… Джонсон отправился на почту – надо было хоть как-то успокоить Наташу. Несколько позже, в письме, Михаил написал: Урицкий уверил, что она сможет приехать к нему, когда захочет. Но от себя добавил – детей в эту поездку брать не нужно. Советовал Наташе ехать в экспрессе, который идет быстрее обычного пассажирского поезда. И запас еды нужно взять с собой побольше… Между строк легко можно прочесть: кормили в станционных ресторанах из рук вон плохо, и Михаил с Джонсоном в пути едва ли не голодали.

Постановление Совнаркома о том, что по прибытии Михаил и Джонсон должны быть изолированы друг от друга, и жить в дальнейшем в разных городах, по-прежнему очень волновало великого князя. И когда они прибыли на станцию Шарья, он решил послать Ленину телеграмму с протестом, в которой просил отменить постановление. Главный аргумент – «слабое здоровье» Михаила Александровича. Посовещались с Николаем и решили: пусть лучше телеграмма будет подписана Джонсоном.

С аналогичной просьбой обратился к управляющему делами Совнаркома Бонч-Бруевичу и сам великий князь. В ответ на обе телеграммы в Пермский совет поступили указания одинакового содержания: «В силу постановления Михаил Романов и Джонсон имеют право жить на свободе под надзором местной советской власти». Первое пришло из Совнаркома, и было подписано Бонч-Бруевичем, а второе – из ВЧК, за подписью Урицкого. Вот так, неожиданно просто, постановление Пермского Губисполкома от 17 марта (№ 4), в котором говорилось: «…заключить Романова в тюремную больницу, остальных в тюрьму на общий тюремный режим и информировать об этом Комиссариат внутренних дел», было отменено. Судьба, несмотря на все трудности и лишения, хранила пленников. По крайней мере, до поры до времени.

Наконец, 19 марта Михаил и Джонсон – небритые, немытые, измученные и вконец изголодавшиеся, прибыли в Пермь. Они были так рады оказаться в тесном номере гостиницы «Эрмитаж», где могли помыться и выспаться в постели, а не на жесткой вагонной полке! В этой же гостинице проживал тогда и член президиума Пермского губисполкома В. Ф. Сивков, который так вспоминал о великом князе: «Осталась в памяти встреча с Михаилом Александровичем, который жил в номере напротив моего. Произошло это утром. Когда я уходил на работу, одновременно со мною в коридор вышел высокий стройный блондин, с военной выправкой, в сером свободном плаще, в фуражке военного образца и начищенных сапогах. При виде его невольно возникло представление о гвардействе…»

Пермь, с ее населением более чем шестьдесят тысяч человек, считалась воротами в Сибирь. Город, раскинувшийся на высоком берегу полноводной Камы, произвел хорошее впечатление на Михаила и Джонсона. Здесь насчитывалось девятнадцать храмов, недавно открылся университет. А оперный театр, третий в стране – после Петроградского и Московского, знаменит балетной труппой. Недаром, видимо, здесь рос и мужал Сергей Дягилев, прославивший впоследствии русский балет во всем мире.

Определенно, Пермь оказалась не худшим городом для ссылки. И Михаил решил извлечь максимальную пользу из пребывания в нем.

Но буквально через два дня наступило отрезвление. Их и не думали оставить в покое, как пообещали лидеры большевиков! Местные власти, не имея никаких указаний из центра относительно великого князя Михаила, решили посадить его в тюрьму. Видимо, опасаясь, как бы чего не вышло… В Петрограде большевистские газеты объясняли случившееся тем, что он «сошел с ума». Эта история получила огласку во всем мире. 22 марта лондонская газета «The Times» одной из первых выступила с протестом.

Правда, ему разрешили послать телеграмму Наташе, в которой он написал, что вплоть до дальнейших распоряжений правительства будет находиться «в одиночном заключении». Одновременно Михаил послал еще три телеграммы: Бонч-Бруевичу, Луначарскому[267] и Урицкому, в которых просил «принять меры по оставлению нас [на] свободе [в] Перми ввиду состоявшегося постановления местной власти водворить [в] одиночное заключение [в] тюремную больницу [за] отсутствием директив центральной власти. Убедительно просим оказать скорое содействие облегчению судьбы».

В тот самый день, когда Михаила арестовали, в Пермь приехали его камердинер Челышев и шофер Борунов. Они тут же написали Наташе, что ответа на телеграммы великого князя пока нет. «Очень важно, чтобы местные власти получили указания…» Челишев также высказал свое мнение об Урицком – «хитрый» он, мол. Челишев и Борунов привезли с собой одежду, книги, туалетные принадлежности и лекарства, заботливо упакованные Наташей. Но встретиться с Михаилом Александровичем им так и не позволили.

Наташа «стучала во все двери», требуя освобождения мужа. Казалось, все бесполезно, но, наконец, ее настойчивость была вознаграждена: через две недели после того, как Михаила взяли под стражу, она узнала о существовании приказа о его освобождении. Молодая женщина рассказала неприглядную историю про арест корреспонденту газеты «The Times» в России Роберту Вильтону, и он опубликовал 6 апреля отчет об освобождении великого князя. Теперь лидерам большевиков было как-то неудобно менять свое решение.

А Михаил, тем временем, все еще… находился в тюрьме. Члены Пермского Совета удерживали его там еще несколько дней, стремясь продемонстрировать свою независимость от центра. Но они явно не понимали, на что способны преданные великому князю люди! Василий Челышев буквально изводил их своими требованиями, угрозами, уговорами… Противостоять его напору было невозможно, и они, наконец, сдались. Поздно вечером 9 апреля двери камеры со скрипом открылись, и Михаил вышел наружу. Он опять относительно свободен. По крайней мере, пока…

Неугомонный Челышев нашел для великого князя вполне приличное пристанище – номер в гостинице «Королевские номера», получившей название по имени бывшего владельца – купца Королева. Находилась она в доме № 3 по Сибирской улице, недалеко от набережной Камы. Это красивое трехэтажное здание, построенное в 1907 году, стало настоящим украшением города. Длинное, с впечатляющим фасадом, оно в то время было выкрашено в бледный коричневато-желтый цвет. Снаружи здание украшали высокие сводчатые окна, а внутри – изящные колонны и изысканная лепнина.

Во время описываемых событий оно находилось уже в ведении местного Совета, и называлось весьма прозаически – гостиница № 1, но постояльцам по-прежнему ежедневно предлагали обед, состоящий из трех блюд, с чаем или молоком. Великому князю предоставили просторную комнату под № 21, на втором этаже, с балконом, украшенным кованой решеткой, как раз над входом в гостиницу. Что и говорить, в тот момент это стало, пожалуй, лучшим решением «жилищного вопроса». Джонсон, Челышев и Борунов также поселились в этой гостинице.

Едва разместившись в номере, Михаил написал своей любимой Наташе. Сообщал, что, наконец-то, благодаря «настойчивости Василия», он освобожден и находится в одной из комнат «Королевских номеров». У него голова идет кругом – так много он хочет сказать обожаемой «Наташечке», так много пережито за пять недель, прошедших со времени ареста.

Слава Богу, он теперь опять свободен, и рвется домой. Только опасается, что сумеет осуществить свою мечту не скоро. «Мне очень грустно без тебя, дорогая, приезжай сюда как можно скорее». С этого самого дня он начал поиски удобного жилья для них двоих. Обещал, как только найдет его, сразу же отправит ей весточку…

Он уверял Наташу в своей неизменной любви. «Я постоянно думаю о тебе, мой ангел…» Михаила угнетало то, что ей пришлось пройти через столь ужасные испытания. Но тут уж ничего не поделаешь, оставалось лишь уповать на Бога.

В письме домой он с тоской вспоминал «дорогую Гатчину». Михаил всегда встречал там весну, в душе осталось много чудесных воспоминаний «детства и более поздних лет». Заканчивалось же письмо словами: «Обнимаю и целую тебя нежно, со всей любовью. Любящий тебя, весь твой, Миша».

После всех волнений и суматохи последних пяти недель, дела, как ему казалось, пошли на лад. Хотелось надеяться, что все плохое осталось в прошлом.

Арест Михаила стал для Наташи очередным ударом, грозным напоминанием о том, что большевики не оставят в покое никого из Романовых, в том числе, и… детей. Арестована вся семья Николая, старшего брата Миши, и кто может поручиться, что такая же судьба не уготована маленькому Георгию? Ему исполнилось всего семь лет – совсем малыш… Но разве это имело значение для безжалостных людей, захвативших в стране власть? Ведь ее мальчик, как бы он ни значился по документам, фактически – Романов. Поэтому удивляться ничему не стоит. Необходимо сделать все, чтобы обеспечить безопасность Георгия.

Конечно, мать волновалась и о дочери, которой скоро должно было исполниться пятнадцать. Но все-таки не так, как о сыне: Тата по-прежнему носила фамилию родного отца – Мамонтова, правда, Михаил ее удочерил. Конечно, хорошо бы вывезти обоих детей за границу, но – удастся ли это сделать? В любом случае, первый на очереди – Георгий, Тата пока могла остаться и дома…

Но как организовать поездку мальчика? Ей вместе с ним никуда ехать нельзя, и на это есть несколько причин. Во-первых, сразу же станет понятно, кто он, и шансы на успех будут минимальными. Кроме того, Наташа не может лишить помощи Михаила, да и Тату оставить одну нельзя. Советовалась с друзьями, думала, как же ей решить эту задачу со многими неизвестными. Неплохой, как оказалось, выход из положения предложил князь Павел Путятин. Георгия нужно переправить в Данию! Ведь Михаил – кузен и многолетний друг датского короля Христиана, а это значит, что мальчик – член его семьи.

Возможно, эта счастливая мысль пришла в голову князю потому, что посольство Дании находилось по соседству с домом, где жили Путятины, на Миллионной улице. Датский посланник Харальд Скавениус, узнав, в чем дело, сразу же согласился помочь, и обратился по столь щекотливому вопросу в Копенгаген, к властям своей страны. Он также помог связаться князю Путятину с полковником датской армии Крамером, который отвечал за обмен военнопленными и жил в бывшем посольстве Австро-Венгрии на Сергиевской улице. Не дожидаясь ответа из Дании, полковник Крамер решил взять мальчика под свою опеку. 16 марта он увез мисс Ним и Георгия к себе домой, где они жили почти полтора месяца.

25 апреля все было, наконец, готово, чтобы отправиться в путь. Им предстояло ехать через Германию, вместе с немецкими и австрийскими военнопленными. Мисс Ним такая перспектива пугала, ведь это вынуждало ее выдавать себя за жену репатриируемого на родину австрийского офицера, и ехать с фальшивым паспортом, выданным на имя госпожи Силлдорфф. Решили, что всю дорогу ее с Георгием будет сопровождать датский офицер, капитан Соренсен – ведь ни она, ни мальчик не говорили по-немецки. Его помощь – неоценима: в Германии мисс Ним, окажись она без поддержки, могли арестовать как иностранку, или даже как шпионку. А как в таком случае сложится судьба мальчика? Об этом даже не хотелось думать.

Стараясь не показывать виду, что очень волнуется, отважная женщина вошла вместе с Георгием в поезд со знаками Красного Креста, нарисованными на стенах вагонов. Сначала им нужно добраться до Пскова, а потом пересечь территорию, контролируемую немцами. Страшно… Но к огромному облегчению мисс Ним, большевики не обратили внимания на ее «сына», когда проверяли паспорт. И вот через несколько дней они оказались в Берлине. Их сразу же отвезли в посольство Дании.

Там женщину и мальчика взяла под свою опеку супруга посла Карла Мольтке, американка по происхождению. В посольстве они жили неделю, пока Мольтке решал в министерстве иностранных дел Германии щекотливый вопрос о том, как переправить их через границу в Данию. Пришлось «раскрыть карты» и объяснить, кто же на самом деле эти «репатрианты».

Риск был велик: ведь при неблагоприятном стечении обстоятельств мисс Ним, как Британская подданная, подлежала немедленному интернированию. Но… судьба оказалась на их стороне. Когда кайзеру Вильгельму II[268] доложили о вновь прибывших, он не только разрешил мисс Ним и Георгию беспрепятственно ехать дальше, но и предоставил в их распоряжение вагон 1-го класса. Таможенникам на германо-датской границе выслали из Берлина строгое предписание: пропустить этих двух пассажиров в Данию беспрепятственно. В итоге, их багаж на границе даже не досматривали.

На вокзале в Копенгагене уставших от долгой дороги и пережитых треволнений женщину и ребенка встречал королевский служащий, который тут же доставил их во дворец Амалиенборг[269]. Там их радушно встретили король и королева, которые жалели беглецов и старались сделать их пребывание в Дании приятным. Обращаясь к мисс Ним, король Христиан сказал:

– Я восхищаюсь Вашим мужеством. Ведь это было очень опасное путешествие.

Но помощь датчан семье великого князя Михаила этим не ограничилась. Сотрудники посольства Дании в Петрограде предприняли решительные действия, чтобы оградить дом 24 по Николаевской улице в Гатчине от возможных притязаний толпы. Посольство «арендовало» часть этого дома, и сюда каждый день приезжали два датских дипломата, демонстрируя всем, что здесь их резиденция. Как вспоминала в дальнейшем Тата, для пущей убедительности на крыше особняка они водрузили датский флаг.

…Жизнь в «Королевских номерах» казалась вполне сносной. В последних указах из Петрограда, подписанных Урицким и Бонч-Бруевичем, говорилось, что «Михаил Романов и Джонсон имеют право жить свободно под надзором местного Совета». Ограничение состояло лишь в том, что Михаил Александрович должен каждый день регистрироваться в комендатуре, расположенной по соседству с гостиницей. В остальном же он волен заниматься, чем пожелает.

Михаил отрастил бороду, и дал себе слово, что не сбреет ее, пока полностью не освободится. Но все же теперь настроение у него было гораздо лучше, чем в предыдущие недели. Как-то он сфотографировался вместе с Джонсоном на пыльной, грязной улице, и, послав Наташе снимок, сделал на обороте надпись: «Пермский пленник».

Он постоянно ощущал симпатию большинства горожан. И в этом нет ничего удивительного: простые люди всегда относились к нему хорошо, с уважением. Ведь он доступен, обходителен, приветлив, а это всегда вызывает в ответ добрые чувства. Правда, не у всех. Многие члены Пермского Совета злобно косились в его сторону, но, до поры до времени, свой антагонизм выражали лишь злобными высказываниями, да и то вполголоса.

Находились, конечно, люди, которые избегали великого князя из страха вызвать гнев членов Совета. Однажды даже произошел весьма неприятный случай. Михаил отправился к сапожнику – отдать в починку обувь, но тот буквально перед его носом захлопнул дверь. Что ж, бывает и такое – люди разные… А один постоялец «Королевских номеров» вспоминал впоследствии, что сначала очень боялся находиться там, именно из-за присутствия Михаила. Не хотел таким образом привлекать к себе внимание местных властей. Но вскоре этот человек понял, что Михаил Александрович совершенно свободно передвигается по городу, и за ним нет слежки. Даже беспардонный комиссар, который вел себя в гостинице как у себя дома, был предупредителен и «корректен» с ним. Поэтому и волноваться не о чем.

Со временем Михаил стал привычной фигурой в городе. В прохладные и дождливые дни он выходил на прогулку в поношенном плаще, твидовой шляпе и высоких ботинках. В погожие дни надевал серый костюм, мягкую шляпу и брал в руку трость. До княгини Путятиной, находившейся в это время в Петрограде, из Перми дошли слухи, что большинство людей, встречаясь с ним на улице, выказывали Михаилу «большое уважение» и приносили ему в подарок в гостиницу «разные деликатесы». Роберт Вильтон, оказавшийся в Перми спустя несколько месяцев, писал в одном из репортажей, что «его комнаты всегда были полны провизии». Английский журналист не раз замечал также, что жители города, увидев на улице великого князя, устраивали ему овации.

Его же самого такое отношение людей воодушевляло, внушало оптимизм. Кроме того, Михаил находился в Перми не один – кроме преданного Джонсона его участь разделили камердинер Челышев и шофер Борунов. Этим людям он верил, они заботились о нем, как настоящие друзья.

Но чувство одиночества, тем не менее, охватывало его раз за разом. Так не хватало любимой Наташи! Он знал, она неустанно добивается разрешения приехать к нему в Пермь, и надеялся вскоре ее увидеть. Главной проблемой Михаила во второй половине апреля стал поиск квартиры, в которой они могли бы жить вместе. Но все это оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал. И, в конце концов, он послал ей телеграмму, в которой сообщал, что квартиру практически снять невозможно: «…Мы можем жить в гостинице. Жду с нетерпением».

Ждать ему пришлось три недели, потому что лишь в начале мая Наташе удалось получить разрешение на поездку к мужу. И все-таки Михаил очень радовался: Пасху они отметят вместе! И делился в письме к жене надеждой, что скоро оба смогут «вернуться в любимую Гатчину».

Наташа, оставив Тату дома на попечении княгини Вяземской, выехала из Петрограда на Сибирском экспрессе вместе со своей подругой Маргаритой Абаканович и князем Путятиным. Через два дня пути они прибыли в Пермь. Когда молодая женщина вышла из вагона и оказалась на платформе, Михаил почувствовал, как сердце его оборвалось и стремительно понеслось куда-то вниз. Время словно остановилось. Все окружающее казалось зыбким, нереальным. Осязаемой, любимой, желанной была только она – Наташа. Они бросились друг другу в объятья, и прошлое… отступило. Существовало только настоящее. Они в этот миг были очень счастливы!

…Наташа думала, что приехала в Пермь надолго, и уже на следующий день они начали вместе с Михаилом поиски квартиры. Да, он прав, найти что-то приличное действительно оказалось нелегко. Правда, ее воодушевил пример четы Знамеровских. Полковник Петр Знамеровский[270] – бывший комендант железнодорожной жандармерии Гатчины, вскоре после ареста Михаила его также сослали в Пермь. Супруга Петра Людвиговича отправилась в ссылку вместе с ним, и теперь они жили в одной из квартир дома № 8 по Кунгурской улице. Значит, и у них с Мишей все должно получиться!

И действительно, в первые же выходные, проведенные в Перми вместе, они облюбовали дом на Сибирской улице. Решили, что там вполне можно устроиться по-семейному.

Сразу же после этого Михаил и Наташа отправились в оперный театр, где шла «Мечта любви» с актрисой Борегар в главной роли. В дневнике великого князя появилась запись: «Борегар заходила к нам в нижнюю ложу». Кто же эта дама? Пермскому журналисту В. Гладышеву удалось установить, что «Лина Петровна Борегар – так звали актрису – приобрела известность в дореволюционные годы. Выступала во многих городах обширной империи, в основном с классическим репертуаром». Великий князь посмотрел два спектакля с ее участием: «Мечту любви» и «Нору» Г. Ибсена[271], которую артистка выбрала для своего прощального бенефиса.

Вместе с Михаилом и Наташей в ложе сидел известный в Перми предприниматель Сергей Тупицын и его жена Ольга. Наташа, как всегда, была элегантна и ослепительно-прекрасна. Она словно не замечала обращенных на нее завистливых взглядов «дам» нового режима. Ей ни до кого не было дела, ведь рядом – Миша!

В ближайшие дни они еще дважды ходили в театр. Им повезло – здесь выступали артисты знаменитой Мариинки. Впечатление складывалось такое, словно они – опять в Петрограде. В другие вечера оставалась дома, и приглашали на ужин Тупицыных и Знамеровских. А днем бродили вдоль берега реки или заглядывали на рынок на Монастырской улице, где, как и в былые времена, шла бойкая торговля.

Записи того периода, сделанные Михаилом Александровичем в дневнике, никак не говорят о его душевном волнении, беспокойстве. Все тихо, мирно, словно в былые, счастливые времена в Гатчине. Вот как прошел один из этих дней: «Утром читал. Днем Наташа и я прошлись, были в магазинах… После чая я прошелся немного с Дж[онсоном] вдоль берега. После обеда я играл на гитаре. Погода была солнечная, хорошая, 14 гр. Днем мы заходили к Знамеровским на Кунгурскую (к 5). До завтрака приходил Петр Нилович Второв прощаться, он уехал в Москву, до Нижнего – пароходом. Вечером недолго шел дождь».

Но все изменилось в один день. На станции Челябинск состоялось тайное совещание руководства Чехословацкого легиона, принявшего решение поднять восстание в защиту демократии против большевистских Советов. Почему же это произошло?

Корпус был сформирован осенью 1917-го года из военнопленных и эмигрантов. После подписания Брестского мира все 50 тысяч чехов, находившихся в подчинении французского командования, получили разрешение советских властей выехать во Францию через Владивосток. Там они собирались присоединиться к войскам союзников. Согласно тому же договору, на запад России перевозили и австрийских военнопленных. И вот, когда на станции Челябинск встретились два поезда, один из австрийцев ранил чешского солдата. Чехи тут же расправились с обидчиком, и когда в это дело вмешались представители местных Советов, они захватили город. Решив бороться с большевиками, весь Чешский легион стремительно растянулся вдоль железной дороги до самого Владивостока, значительно расширив, тем самым, территорию, на которой полыхала Гражданская война.

Эта новость взбудоражила всю Пермь. Ведь от Челябинска до Перми – всего день пути. А чего можно ожидать от вооруженных военнопленных, да еще иностранцев, совершенно неизвестно. Явно – не добра. Полковник Знамеровский предупредил Михаила, что местные большевики наверняка примут жесткие меры по отношению к населению и, скорее всего, к своим пленникам в ответ на восстание Чешского легиона. Надо немедленно отправить Наташу домой, в Петроград, от греха подальше. Тут же узнали, что ближайший поезд отправляется из Перми 18 мая. Когда будет следующий, не знал никто.

Впереди – новое расставание. В пятницу, 17 мая, они долго гуляли вместе, «были в Гостином дворе, затем пошли мимо церкви Воскресения на старом кладбище, обойдя его по Сибирской, возвратились домой». Потом пообедали в гостинице, и Наташа принялась укладывать в дорогу вещи. Свою печаль Михаил поверял дневнику: «Очень грустно опять оставаться одним».

Расставаться было невыносимо тяжело, но в половине десятого утра взяли извозчика и поехали на вокзал. А что еще оставалось делать? Ведь безопасность любимой жены – превыше всего. «Там ждали долго поезда на платформе. В результате Сибирский экспресс запоздал примерно на 36 час… Наташа получила место в маленьком купе международного вагона вместе с чужой дамой. Поезд пошел в 12 час. 10 мин». Так же, как это было когда-то в Копенгагене, когда их роман оставался еще для всех тайной, Михаил стоял на платформе до тех пор, пока поезд не скрылся из виду. Лишь после этого он опять взял извозчика и поехал обратно в гостиницу. А вечером написал в дневнике: «С отъездом Наташи стало так грустно, так пусто, и все как-то кажется по-другому, и комнаты стали другими».

Еще находясь в Перми, Наташа решила, что в Москве добьется новой встречи с Лениным, и потребует от него полного освобождения Миши, а еще лучше – разрешения на выезд семьи за границу. Как ей стало известно, вождь «мирового пролетариата» вместе со своим правительством обосновался в Кремле.

Теперь Кремлевские куранты играли «Интернационал», а не «Боже, Царя храни», как еще совсем недавно. Да, исчезло и изображение двуглавых орлов… А в остальном Кремль – все тот же, каким Наташа помнила его с детства. Ведь родители жили совсем недалеко, на Воздвиженке, и она часто гуляла здесь. Остановилась молодая женщина в родительской квартире и на этот раз.

…Едва подойдя к Троицким воротам, она увидела часовых. Без специального разрешения войти теперь в Кремль почти невозможно. Но она в жизни уже не раз доказывала, что правила пишутся не для всех. Ее решительность и обаяние и стали тем пропуском, который помог преодолеть все препоны и опять, как недавно в Петрограде, оказаться в кабинете большевистского вождя.

Как и следовало ожидать, он вовсе не обрадовался, увидев ее. Правда, не нагрубил, как сделали это в Петрограде Лев Троцкий[272] и Яков Свердлов[273], и даже слова «нет» не сказал в ответ на ее просьбу. Просто… ничего не изменилось. Ее вера в личное заступничество Ленина оказалась не более чем иллюзией. Она сделала все, что могла сделать в той ситуации преданная жена, а, может, и больше. Неужели найдется тот, кто ее осудит?

Примерно в то время, когда Наташа приехала в Москву, утром 21 мая, Михаил, Джонсон и Василий Челышев «отправились в Пермскую окружную Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем». До этого «Пермского пленника» обязывали регистрироваться только в местной комендатуре. Новая «повинность», как ему объяснили, связана с восстанием Чешского легиона. Пермский Совет не считал больше возможным отвечать за «безопасность» Михаила Александровича. Она теперь «возложена» на окружную ЧК.

Создается впечатление, что на самом деле эти изменения произошли благодаря требованиям рабочих из поселка Мотовилиха, расположенного недалеко от Перми. Они заявляли, что, если Пермский Совет не арестует Михаила, они, мол, разберутся с ним сами. Почти все большевики, жившие в Мотовилихе, работали на крупной фабрике, выпускавшей вооружение для армии. Как оказалось, они были настроены против Михаила Александровича гораздо более воинственно, чем их единомышленники в Перми. Поэтому вызвавший его чекист и потребовал расписку, свидетельствующую о его «благонадежности». В этот день в дневнике великого князя появилась такая запись: «Я получил бумагу, в которой мне предлагается являться туда ежедневно в II час. (Люди добрые, скажите, что это такое)». Действительно – что? Боевой русский генерал Михаил Александрович Романов – человек слова и чести, зачем же его так унижать?

Сначала требование явиться в ЧК вызвало у него лишь раздражение. Тем более что там настаивали, чтобы Михаил приходил в определенное время. В комендатуре таких строгостей не было. Но впоследствии и Наташины телеграммы из Москвы стали поступать к нему лишь после того, как их читали чекисты. Это стало лишним напоминанием о том, кем он теперь был в действительности.

Но пока все же Михаил Александрович свободно передвигался по городу. Ходил в кинотеатр «Триумф», в оперный театр, где всегда занимал левую нижнюю ложу. Вскоре он записал в дневнике, что вместе с Джонсоном как-то «переплыли на другую сторону реки и там прошлись вправо по полигону и возвратились частью лесом, бедный Дж[онсон] провалился одной ногой в болото… После обеда я играл на гитаре». В один из дней он пошел вместе со Знамеровским «в магазин за сапогами, простые солдатские штиблеты». В магазине Добрина, который находился на Сибирской улице, приказчик, симпатизировавший великому князю, шепнул:

– Ваше Высочество, как бы Вас не арестовали тут. Пока есть такая возможность, лучше бы бежали.

Михаил Александрович лишь рассмеялся в ответ:

– Куда же мне бежать, с моим-то ростом? Ведь меня немедленно отыщут.

Но чекисты придерживались иного мнения. Пермь была переполнена беженцами. Тысячи людей стремились на восток, ожидая, когда железнодорожники восстановят движение поездов. Среди этого огромного скопления людей оказались и два американца, с которыми Михаил Александрович познакомился 25 мая. Вот как он описывает эту встречу в дневнике: «После обеда ко мне пришли двое американцев – М-р О’Бриен и М-р Гесс. Они оба здесь проездом из Баку, откуда им пришлось бежать, а завтра они едут во Владивосток, если только, смогут проехать…» На таких людей, к слову, чекисты смотрели с большим подозрением, и рассматривали их как возможных посланников к заговорщикам, которые собирались спасти великого князя. Они – как красная тряпка для быка… напоминание о том, что Михаил может встретиться с кем-то, кто приехал специально к нему, включая членов монархических организаций, которые, несомненно, хотели его спасти.

А на следующий день, 26 мая, Михаил Александрович принял у себя в гостиничном номере корреспондента центральной газеты «Свобода России», С. В. Яблоновского[274]. В дневнике появился комментарий: «Конечно, не для того, чтобы он обо мне писал в газете, а просто с ним интересно поговорить».

Но разве журналист мог не написать об этой встрече? Конечно, нет! Только интервью с великим князем Сергей Викторович опубликовал уже в эмиграции, в Париже, в журнале «Голос минувшего на чужой стороне», в первом номере за 1926 год. Вернее, это была расшифровка беседы, потому что, как утверждает В. Гладышев, «пермский блокнот, в который весной 1918-го журналист записал состоявшийся разговор (длившийся почти три часа!) условными сокращениями, у него украли. Вскоре Яблоновскому пришлось уехать. Оказавшись в безопасности, он восстановил запись по памяти». К слову сказать, в Перми эта встреча стала последним контактом «ссыльного гражданина Романова с внешним миром, с представителем свободного общества».

Через неделю после первого посещения Михаилом ЧК, чекисты объявили, что Пермь находится «в состоянии войны». Тревога сквозит в строках дневника великого князя: «Вообще трудно понять, что творится, но что-то крупное назревает…» О своих сомнениях, опасениях и одиночестве он написал 3 июня Наташе. Жаловался, что цена за комнаты постоянно растет, и в «Королевских номерах» стало жить очень дорого. Но он присмотрел хорошую квартиру на Екатерининской улице, с красивым видом на реку, которая принадлежала Тупицыным. И в середине месяца она будет свободна. Как знать, возможно, они смогут пожить там некоторое время вдвоем…

Но мечтам этим не суждено было сбыться. Вскоре и сам Михаил понял: они не смогут встретиться с Наташей в «ближайшие два месяца». Придется ждать и ждать…Но он все-таки надеялся, что когда-нибудь «Бог позволит нам быть вместе опять», и что они смогут вернуться в любимую Гатчину.

Вскоре после того, как Михаил отправил письмо Наташе, у него начались сильные боли в желудке, впервые за последнее время. Он нанес ставший уже обычным визит в ЧК (какая горькая ирония!), где «слегка сцепился с одним “товарищем”, который был очень груб со мною». Этим «товарищем» оказался Гавриил Мясников[275], бывший председатель Мотовилихинского Совета. Буквально за несколько дней до встречи с Михаилом Александровичем он получил назначение в Пермскую ЧК, где возглавил отдел по борьбе с контрреволюцией.

С прибытием Мясникова обстановка здесь накалилась, стала нетерпимой по отношению к ссыльным. Почему? Что это за человек? С 1913 года и до марта 1917 он отбывал заключение в Орловской каторжной тюрьме. Впервые его арестовали и поместили в камеру в девятнадцатилетнем возрасте, а в течение следующих пяти лет постоянно чередовались побеги Мясникова из тюрьмы и новые аресты. В то время, когда он встретился с великим князем, ему было двадцать девять лет, и Мясников отчаянно ненавидел тот мир, из которого пришел Михаил. Чекист негодовал, что пермскому пленнику разрешено свободно передвигаться по городу, и страстно мечтал ограничить его свободу.

Снисходительное, подчас даже доброе отношение к Михаилу жителей Перми возмущало и некоторых рабочих в Мотовилихе. А многие горожане даже и не подозревали об этом. О негодовании большевиков Мотовилихи не раз предупреждал великого князя П. Л. Знамеровский. Они явно хотели покончить с его свободой.

В Перми же многие, в том числе, даже некоторые большевики, считали Мясникова кровожадным и озлобленным человеком, не вполне нормальным психически. Многие боялись его, считая, что он способен на крайнюю жестокость. Сам же Гавриил Мясников подозревал, что некоторые члены Пермского Совета пытались защитить Михаила, и в городе функционировала тайная организация офицеров, предпринимавших попытки его освободить.

Те, кто придерживался «умеренных» взглядов, пытались через неделю после появления Мясникова в местной ЧК «выдвинуть» его на более высокую должность в Уральскую Чрезвычайную комиссию. Лишь бы этот человек оказался подальше от них! Но он отказался, и предложил вместо себя на важный пост председателя Пермской ЧК Ф. Лукоянова[276], заняв впоследствии его место, и получив, тем самым, более широкие полномочия. Конечно, и Лукоянов был не ангелом, но именно Мясников оказался тем, кто спланировал убийство «пермского пленника».

…Михаил Александрович ничего до поры до времени об этом не знал, и жил в Перми по-прежнему. После первого визита к Мясникову – вместе с Джонсоном и Сергеем Тупицыным, он отправился «на Каму по Сибирской ул… прокатиться на моторной лодке, но шоферы никак не могли наладить мотор, т. е. кататься не удалось. Дж[онсон] и я возвратились домой и пили чай в 4 1/4 у хозяйки наших номеров королева, где нас гостеприимно хозяева угостили чудным кофе и кексом… В 8 час. Дж[онсон] и я отправились в сад слушать струнный оркестр, который ежедневно там играет. Там мы ходили по саду и после часа возвратились домой к обеду». Он не подозревал, что опасность надвигалась, становять все ближе. Напротив, Михаилу казалось, что жизнь идет своим чередом…

Правда, последующие три дня оказались безрадостными, и почти все время он провел в постели. Но это – из-за больного желудка. В субботу, 8 июня, Михаил Александрович записал в дневнике: «После 12 час. дня я больше не ел, так как боли у меня все продолжаются». А в воскресенье он «провел целый день в постели у окна и продолжал ничего не есть со вчерашнего дня, т. е. даже ни капли молока. Боли по временам все-таки появлялись». Днем к нему зашел Знамеровский, «и рассказывал много интересного о ходящих по городу слухах». Неужели в душе его не зародилась тревога? Или Михаил заранее готовился к худшему, только никому не хотел признаваться в этом… даже самому себе?

В понедельник, 10 июня, он уже весь день был на ногах, «но чувствовал себя очень неважно». Тогда же получил телеграмму от Наташи, из Гатчины, «они приехали туда в прошлую среду». На следующий день ему стало намного лучше, «боли были послабее и менее продолжительные». Потом к чаю пришел Знамеровский и крестник Михаила Нагорский, который «кушал с большим аппетитом, еще бы, после Петроградского голода». Около десяти вечера Нагорский зашел проститься, «он сегодня же уезжает в Петроград».

Приближалась среда, 12 июня 1918 года…

Глава тридцать первая

Обреченный на казнь

В начале июня 1918 года члены большевистского правительства собирались принять окончательное решение о судьбе тех Романовых, которые находились под их надзором. Бывшего царя с супругой и дочерью Марией в конце апреля перевезли из Тобольска в Екатеринбург, несколько позже, из-за обострившейся болезни сына Алексея, туда же доставили и остальных детей. И теперь всю семью содержали фактически в тюремных условиях в большом доме, который большевики экспроприировали у купца Николая Ипатьева. Еще шестерых членов императорской фамилии – великого князя Сергея Михайловича, великую княгиню Елизавету Федоровну, троих сыновей великого князя Константина Константиновича и сводного брата великого князя Дмитрия – князя Владимира Палей, доставили 20 мая 1918 года в город Алапаевск, расположенный к северо-востоку от Екатеринбурга, по особому распоряжению Уральского совдепа. Там их поместили в здании Напольной школы, на окраине города. Из местной больницы для них привезли железные больничные кровати, простые столы и стулья.

Охрана, состоявшая из местных чекистов и красноармейцев, разместилась в маленькой комнате слева у входа. Вдоль длинного коридора – одна за другой, три большие комнаты. В них жили арестанты. Были здесь еще две комнаты поменьше, в которых обитала прислуга. По соседству – кухня.

Первый месяц пленники пользовались в Напольной школе относительной свободой: они посещали под присмотром охраны местную церковь, библиотеку, гуляли по окрестностям. Во дворе школы находился небольшой огород, на котором родственники бывшего императора работали. Они вскапывали грядки, сажали овощи и цветы. Елизавета Федоровна руководила всеми работами в школьном огороде, и князь Владимир Палей писал матери, что «тетя Элла» знает об овощах больше, чем кто-либо из них. Школьный двор они вычистили и привели в порядок, и вскоре он стал очень уютным.

Конечно, условия жизни в Алапаевске не имели для узников таких жестких ограничений, как это было в Екатеринбурге, где Николай Александрович и его семья могли передвигаться лишь по дому и в маленьком садике рядом с ним. А в самом доме даже окна оказались побелены, чтобы находящиеся там люди не могли смотреть на улицу. Но если жизнь в Напольной школе была просто более терпимой, чем в Ипатьевском доме, то существование великого князя Михаила в Перми оказалось в некотором роде даже приятным.

И все же именно его, последнего русского императора, большевики решили казнить первым из Романовых. Трагедию, разыгравшую в Перми в июне 1918 года, предсказал за двадцать восемь лет, в 1890 году, святой праведник Иоанн Кронштадтский[277]. Во время беседы с членами одного купеческого семейства, приехавшего отсюда в Санкт-Петербург, он сказал:

– Над Пермью висит черный крест.

Таинственные, волнующие душу слова… Но смысл их стал понятен лишь спустя годы. Первым из императорской семьи принесли на алтарь «мировой революции» именно Михаила Александровича. Случилось это в ночь с 12 на 13 июня.

Спустя месяц с небольшим, 18 июля 1918 года, в Екатеринбурге, на восточной окраине Пермской губернии, большевики расстреляли Николая II, его жену, детей и преданных бывшей императорской семье слуг. А на следующий день после их казни, в Алапаевске, вместе с великой княгиней Елизаветой Федоровной были сброшены в шахту, как ненужный хлам истории, великий князь Сергей Михайлович, князья императорской крови Иоанн Константинович[278], Константин Константинович[279] и Игорь Константинович Романовы[280]. А вместе с ними – тоже член императорского дома – талантливый русский поэт, юный князь Владимир Палей.

Маститые литературные критики предсказывали: настанет день, и им будет гордиться Россия. Увы, не сбылось… Его искалеченное тело вскоре нашли погребенным на дне глубокой шахты. Остались – как светлая память – лишь стихи. Одно из них, написанное в сентябре 1916 года двадцатилетним поэтом, кажется пророческим:

…Какие странные, загадочные параллели проводит порою сама жизнь!.. Ведь первый мученик царской династии Романовых, родной дядя первого русского царя – Михаила Романова, Михаил Никитич Романов, тоже пострадал именно на Пермской земле, приняв мученическую кончину в глухой уральской деревушке Ныробка.

Приказ о казни великого князя Михаила Александровича появился в недрах Пермской ЧК. На ком же лежит персональная ответственность за это злодеяние, неизвестно, потому что люди, принимавшие в нем участие, оставили весьма противоречивые воспоминания. Уральский Совет в Екатеринбурге и предводители большевиков в Москве всячески открещивались впоследствии от участия в этом убийстве. Им было выгодно говорить о собственном неведении, хотя на самом деле все оказалось подготовлено и оговорено заранее, в том числе, и создание «дымовой завесы».

Приведение приговора в исполнение заказчики определенно поручили чекисту Гавриилу Мясникову. Позже он написал в воспоминаниях «Философия убийства, или почему и как я убил Михаила Романова», что действовал по собственной инициативе, а не по приказу Пермской ЧК. И добавил: «А странно все-таки: Иван Сусанин, крестьянин, спасает Михаила Романова, Михаила I. А я, рабочий, изгой, смерд, закуп, тоже сын крестьянина, уничтожаю Михаила II и последнего.

Начало и конец, альфа и омега: Михаил…»

Но утверждение Мясникова о его, якобы, «собственной инициативе», полностью опровергли в воспоминаниях другие чекисты, вовлеченные в тайный сговор против великого князя и его расстрел. Члены Пермского городского Совета обо всем, конечно, знали, одобряли готовившуюся расправу и приняли в ней непосредственное участие.

Местные большевики очень боялись, что восставший Чешский легион мог войти в Пермь, и город по-прежнему находился на военном положении. Мясников заявил, что раскрыт заговор подпольной организации офицеров, которые стремились выкрасть и спасти Михаила Александровича. Это, как он утверждал, и подтолкнуло его к решению убить Михаила, потому что он – именно тот человек, вокруг которого могли сплотиться «контрреволюционные силы». А если бы он исчез из Перми и встал во главе контрреволюционного заговора, это поставило под сомнение дальнейшее существование советской власти.

Показания другого чекиста, Павла Малкова, подтверждают мнение Мясникова: Михаила Александровича расстреляли из-за наступления контрреволюционных сил и его «вызывающего подозрение поведения». Впоследствии Малков писал: «надвигалось бурное время, приближался фронт белых банд Колчака, бушевала буржуазия, шла национализация имущества, бушевали попы, а мы, большевики, были тогда не так сильны. Помню, в Мотовилихинском Совете рабочих нас было только 50 %, остальная часть были меньшевики и эсеры. Борьба с ними также велась отчаянная… и вот все это, вместе взятое, и то, чтобы не удрал бы как из Перми куда-либо, или не украли бы, или не скрыли где Михаила Романова, мы, небольшая группа большевиков, вздумали Михаила Романова изъять из обращения путем похищения его из “Королевских номеров”, где он проживал…»

Еще один местный большевик, А. Миков, вспоминая о встрече, на которой присутствовали Мясников и Малков, утверждал, что она проходила на какой-то загородной даче. Согласно его версии, Малков, обращаясь к собравшимся, сказал, что Михаила опасно «держать» здесь дольше. Он мог, мол, исчезнуть независимо от того что за ним внимательно наблюдали. Выслушав все доводы, Миков, по его собственному признанию, решил поддержать товарищей, собравшихся на совещание, и принять участие в задуманном ими убийстве.

Миков вспоминал, что тайная встреча состоялась «в середине июня… Я помню, это было вечером в воскресенье». Скорее всего, она состоялась 9 июня 1918 года. Буквально на рассвете следующего дня, в Екатеринбург ворвался отряд «белых», с целью освободить Николая II и его семью. Однако чекистов кто-то успел предупредить о возможной атаке, и в город подоспело подкрепление «красных». Кого же большевики называли «белыми»? Прежде всего, офицеров царской армии, поддерживавших идею монархии. Сражение длилось весь день, и к вечеру «белые» потерпели поражение. Их вожаков победители взяли в плен и расстреляли. Это был урок, который большевики преподали всем, кто желал спасения Романовых…

Но, несмотря на одержанную победу, рейд «белых» на Екатеринбург все-таки усилил страхи большевиков в Перми. В значительной степени это было связано с тем, что руководил Уральским Советом в Екатеринбурге Александр Белобородов[281], работавший когда-то в Перми, где все еще оставалась его семья. К тому же, он близко дружил с Гавриилом Мясниковым. Днем 12 июня, вскоре после неудавшейся атаки «белых» на Екатеринбург, Мясников начал претворять в жизнь план похищения и последующего уничтожения великого князя Михаила, одобренный местными чекистами. Были ли в нем задействованы члены Уральского Совета, точно неизвестно. Активные действия заговорщики решили начать ночью.

Мясников понимал: действовать нужно быстро. Первое, что он собирался сделать – собрать команду убийц. Это должны быть люди, преданные ему, готовые на любую жестокость в интересах революции. Он отобрал четырех боевиков, полностью отвечавших этим требованиям. Все – родом из Мотовилихи.

Андрей Марков, один из этой страшной четверки, признавал, что инициатором карательной акции был Мясников: «первая мысль об этом зарождалась у тов. Мясникова Г. И. Он об этом сказал в управлении милиции тов. Иванченко, который был комиссаром по охране гор. Перми… Но троим нам, конечно, это сделать было невозможно, и мы тут же решили пригласить, по рекомендации тов. Иванченко, тов. Жужгова Николая, а по моей – Колпащикова Ивана…»

Мясников собрал этих людей на совещание в среду вечером в небольшом кинотеатре Мотовилихи. Объяснил, почему им нужно убить Михаила Романова. Ведь если «Его императорское Величество» оставить в живых, то буквально завтра его могут выкрасть монархисты, и тогда он возглавит многочисленные силы контрреволюции. Если же сейчас они его убьют, то официально объявят об исчезновении высокородного пленника. И тогда Ленин со Свердловым смогут избежать осложнений с «буржуазными правительствами», с ними не придется идти на компромисс.

Все четверо поклялись молчать, и Мясников посвятил их в детали своего плана. Для того чтобы злодеяние сохранить в тайне, решили совершить убийство этой же ночью. Михаила следовало выкрасть из номера отеля, отвезти в лес и застрелить. Но как можно выкрасть боевого генерала, человека недюжинной физической силы, который, без сомнения, может за себя постоять? Только обманом и подлостью, не иначе… Марков объяснял это следующим образом: «Решено было так: явиться около 11 часов вечера в номера, где жил Михаил Романов, предъявить ему документ, подписанный тов. Малковым, о срочном его выезде. Если он будет брыкаться и откажется следовать, то взять силой…»

Но Михаил Александрович мог задать резонный вопрос: а к чему этот срочный выезд? Ответить следовало так: в целях его же безопасности, ведь на Пермь наступали силы «белых». На следующий день, согласно разработанному плану, нужно было объявить, что он исчез. Для устрашения местных жителей чекисты задумали арестовать за соучастие в этом «преступлении» ближайшее окружение великого князя, а затем всех этих людей расстрелять. Вот так – просто, и «концы в воду».

Совещаться закончили в половине десятого вечера. До предстоящего похищения оставалось совсем немного времени. Местом будущей казни наметили небольшой лесок недалеко от Мотовилихи. Согласно плану Мясникова, жить «Его императорскому Величеству» оставалось всего несколько часов.

От гостиницы до места будущей казни – приблизительно час пути. Пленника решили везти в открытой коляске, в которую впрягли лошадь. Лесок этот найти несложно, даже в темноте. Он давно облюбован местными большевиками – еще в те времена, когда они собирались здесь на свои тайные сходки. Примерно час или около того требовалось, чтобы вырыть могилу. А потом, рассчитывал Мясников, подельники двинутся обратно, в Мотовилиху. Вполне можно управиться до рассвета.

Наконец, подготовлены две коляски, в них впряжены лошади. Расстрельная команда заняла места, и в десять часов вечера все выехали в Пермь.

Как только подъехали к городу, сразу же повернули к зданию, где располагалась Пермская ЧК. Там быстро набросали текст документа, из которого следовало, что ввиду приближения линии фронта товарищу Николаю Жужгову предписано эвакуировать «гражданина Михаила Романова в Центральную Россию». Внизу указали три фамилии: Председателя Пермской ЧК, главы отдела контрреволюции и секретаря. Когда текст отпечатали на пишущей машинке, «поставили не особенно ясно печать», а потом Мясников, Марков и Колпащиков расписались.

Время приближалось к полуночи. Жужгов аккуратно свернул лист бумаги с напечатанным «приказом об эвакуации», и положил его в карман. Мясников и его люди вышли на улицу. Там опять сели в две коляски, и отправились на Сибирскую улицу, в гостиницу «Королевские номера». Пока Иванченко и Колпащиков разворачивали коляски с запряженными в них лошадьми, Жужгов направился к входу в гостиницу и требовательно постучал в дверь. Охранник приоткрыл ее и с удивлением посмотрел на непрошеных гостей. Жужгов предъявил ему только что составленный в ЧК документ, объяснил, что они прибыли сюда с целью эвакуации Михаила Романова, и вошел в просторный холл.

Последняя запись в дневнике великого князя Михаила сделана 11 июня, поэтому точно неизвестно, как он провел следующий день. Скорее всего, как это стало для него уже привычным, гулял по городу, вдоль набережной. Возможно, зашел на Екатерининскую улицу, посмотреть квартиру, об аренде которой Джонсон уже договорился с Тупицыным. Но вернулся в гостиницу он не позже 6 вечера, об этом сохранилось свидетельство полковника Знамеровского: «[C] 12 июня с[его] г[ода] я находился днем с 6 вечера до 9 у Романова…» На письменном столе в номере Михаила Александровича осталось письмо жене. Начиналось оно словами: «Моя дорогая, любимая Наташа…» Ближе к полуночи он собирался ложиться спать, о чем-то переговаривался с Джонсоном…

О том, что случилось дальше, сохранились свидетельства четырех человек: Мясникова, Маркова, камердинера великого князя Челышева и постояльца гостиницы господина Крумниса. В общих чертах они совпадают, но есть и довольно много расхождений.

Крумнис играл с кем-то в карты, как вдруг услышал громкие голоса в холле. Он вышел из своего номера, чтобы узнать, что случилось, и увидел, что трое вооруженных людей обступили комиссара гостиницы Илью Сапожникова. Они объясняли ему, что имеют приказ об эвакуации Михаила Романова. Комиссар хотел позвонить в ЧК, чтобы там ему подтвердили информацию, но пришельцы не позволили ему сделать это.

Один из них – Жужгов, заглянул на кухню, и попросил кухарку проводить его до апартаментов, занимаемых великим князем. Она поднялась с ним по лестнице и остановилась у номера 18, который занимал шофер Михаила Александровича, Борунов. Через несколько минут, когда в коридор вышли Челышев и Джонсон, они увидели следующую картину: Борунов разговаривал с «каким-то человеком в солдатской шинели». Незнакомец размахивал листом бумаги и требовал сказать, где «живет Михаил Романов». Вид у пришельца был такой грозный, что Борунов беспрекословно указал ему на дверь номера 21. Когда Челышев попытался загородить незнакомцу путь, тот немедленно выхватил из кармана револьвер.

…Жужгов тут же ворвался в комнату, занимаемую великим князем. В грубой форме приказал Михаилу Александровичу одеваться и предъявил ему приказ следовать в канцелярию Совета. Тот с недоверием посмотрел на незваного гостя и сказал:

– Я никуда не поеду. Я вас не знаю.

После этого потребовал связать его по телефону с Павлом Малковым, председателем Пермской ЧК.

Жужгов опешил. Как же так? Он был вооружен, имел на руках «приказ», но все это, оказывается, не произвело впечатления на стоящего перед ним высокого, с непреклонным выражением лица, человека. Посмотрев на него еще раз – снизу вверх – Жужгов выглянул из комнаты и позвал на помощь Колпащикова. Теперь уже вдвоем они стали требовать, чтобы Михаил следовал за ними. Препирательства продолжались так долго, что недоумевающий Марков, ожидавший сообщников на улице, не выдержал и поспешил в гостиницу узнать, чем вызвана задержка.

Теперь против Михаила стояли трое вооруженных людей. Но он по-прежнему отказывался покинуть комнату, говоря, что болен, и требовал позвать доктора. Он также настаивал на разговоре с Малковым, не догадываясь, что тот посвящен в заговор. Тогда Колпащиков, которому надоело попусту тратить время, грубо схватил великого князя за плечо и выругался:

– Ах вы… Романовы! Надоели вы нам все!

Михаил Александрович понял, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и начал одеваться. Джонсон, войдя в комнату, стал настаивать, что должен ехать вместе с ними. После короткой перепалки ему разрешили сопровождать Михаила. После этого Жужгов схватил великого князя за воротник и резко подтолкнул к выходу, кивнув Джонсону, чтобы тот следовал за ними.

Расстроенный, обескураженный происходящим, Челышев схватил флакончик с лекарством и бросился вслед:

– Ваше Высочество, не забудьте взять…

Но пришельцы выругались, грубо оттолкнули Василия в сторону и подтолкнули Михаила Александровича к лестнице. Лекарство так и осталось в руках слуги…

Господин Крумнис, находившийся внизу, в холле, видел, как трое вооруженных людей спускались по лестнице вместе с Михаилом Александровичем и Джонсоном. Ему запомнилось, что пленники были одеты в костюмы, в которых обычно ходили на прогулку. Почему-то оказались без пальто, но каждый держал в руке трость. Оба показались ему спокойными и сдержанными, по крайней мере, Крумнис не заметил ни тени беспокойства на их лицах.

Мясников, находившийся в кабинете комиссара гостиницы, все это время никого не подпускал к телефону. Увидев же подельников с задержанными, вывел всю группу на улицу. Челышев, выйдя на балкон, увидел, что великого князя грубо втолкнули в стоявшую возле входной двери коляску. Жужгов устроился сзади, а Иванченко сел на козлы и взялся за вожжи. Джонсон вскарабкался в другую коляску, по бокам от него уселись Малков и Колпащиков.

Первоначальный план похищения великого князя не подразумевал присутствия Джонсона, поэтому теперь сесть ни в одну из трехместных колясок Мясников не мог. Но это его ничуть не опечалило, и он крикнул помощникам:

– Двигайтесь! Я вас догоню. А если не получится, дожидайтесь меня в Мотовилихе.

Пока обе коляски ехали к Сибирскому тракту, из здания ЧК примчались Малков и Сорокин. Вместе с Мясниковым они направились в комендатуру, расположенную рядом с гостиницей, где стали настаивать на аресте слуг и знакомых Михаила, и на распространении информации о его мнимом побеге. Какая уж тут «собственная инициатива» Мясникова! Конечно, план ликвидации великого князя Михаила Александровича был разработан в недрах ЧК.

В комендатуре Мясников потребовал, чтобы его отвезли в Мотовилиху. Сели в пролетку, помчались рысью, и вскоре нагнали обе коляски. Жужгов спрыгнул с сиденья и подошел к Мясникову. Тот кратко обрисовал план дальнейших действий. Нужны лопаты, чтобы вырыть могилу? Они приготовлены. А дальше пусть действуют без него, подытожил Мясников. Перед ним теперь, мол, стояла другая задача.

Гавриил стоял на дороге, пока обе коляски не скрылись из виду. Стало темно, и в такой глуши, считал он, их никто не увидит. Он с удовлетворением подумал, что план разработан блестяще. Потом направился в местный отдел милиции и позвонил оттуда в Пермскую ЧК. Малков, ожидавший его звонка, стал настаивать на распространении версии о побеге, организации поисков Михаила Романова и отправке телеграмм в Совет Народных Комиссаров и Уральский областной Совет, в которых следовало указать, что он похищен контрреволюционерами.

К этому времени обе коляски подкатили к керосиновому складу. Пока они ехали к Мотовилихе, Михаил Александрович сидел молча. Но после встречи с Мясниковым на дороге стал спрашивать Жужгова, куда их с Джонсоном везут. Тот усмехнулся, и сказал, что, мол, в Могилев – первое, что пришло в голову. Но этот ответ не обнадежил великого князя. Ведь Могилев находится к западу от Перми, а они ехали на восток. Все так, кивнул Жужгов. Но сейчас, объяснил он, они направлялись к узловой станции, чтобы сесть на поезд именно там и не привлекать к себе ненужного внимания. Объяснение не убедительное, но, как вспоминал впоследствии Жужгов, Михаил не выглядел испуганным.

…Вот остался позади склад, и они подъехали к лесу, выбранному для казни. Великому князю приказали выйти из коляски. Джонсон последовал его примеру. Теперь, сказали пленникам, они пойдут пешком, через лес. Это самый короткий путь до узловой станции. Один из участников расстрела, А. Марков, так описал эти минуты: «…Проехали керосиновый склад (бывший Нобеля), что около шести верст от Мотовилихи. По дороге никто не попался, отъехали еще с версту от керосинового склада, круто повернули по дороге в лес направо. Отъехавши сажен 100–120, Жужгов кричит: «Приехали – вылезай!» Я быстро выскочил и потребовал, чтобы мой седок (Джонсон) то же самое сделал. И только он стал выходить из фаэтона, я выстрелил ему в висок, он, качаясь, упал. Колпащиков тоже выстрелил, но у него застрял патрон браунинга. Жужгов в это время проделал то же самое, но ранил только Михаила Романова. Романов с растопыренными руками побежал по направлению ко мне, прося проститься с секретарем. В это время у товарища Жужгова застрял барабан нагана… Мне пришлось на довольно близком расстоянии (около сажени) сделать второй выстрел в голову Михаила Романова, от чего он свалился тотчас же». Несчастные, уже лежа на земле, судя по воспоминаниям А. Маркова, все еще подавали признаки жизни. Поэтому в каждого из них выстрелили еще раз – для верности.

Все это произошло около двух часов ночи, в четверг, 13 июня.

Вот так – без предъявления каких бы то ни было обвинений, объяснений, церемонии прощания… Даже не завязали жертвам глаза, не дали выкурить последнюю сигарету. Лишь – жестокое, холодное убийство, повлекшее вскоре за собой все новые и новые жертвы…Ведь кровавое колесо русской истории нового, большевистского времени, лишь сдвинулось с места. Отсюда, из небольшого лесочка под Мотовилихой, оно прокатится огненным смерчем по всей стране.

…Скоро начнет светать. Убийцы решили не рисковать: лучше всего закидать тела жертв ветками деревьев, а следующей ночью вернуться на место преступления и похоронить их. Так следует из воспоминаний Маркова. Но слова его вызывают некоторое сомнение. До рассвета оставалось часа три, и, имея при себе лопаты, несколько здоровых, вовсе нестарых мужчин вполне могли бы вырыть общую могилу и похоронить убитых. Это не заняло бы много времени. Видимо, животный страх гнал их с того места, где совершили они не просто казнь – цареубийство.