Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова Чернышова-Мельник Наталия

Все это оказалось не таким-то простым делом. Михаил обсудил черновик Манифеста с Алексеем Матвеевым, потом вошел в детскую и сказал, что не согласен с его содержанием. Великий князь не хотел, чтобы в Манифесте о нем упоминали как о полноправном монархе, потому что на самом деле он принимал престол условно, и не готов назвать себя императором. Но какая бы форма слов не применялась к его наследованию: условное принятие или временный отказ, смысл один и тот же – он не отрекается от престола. В тот день Михаил Александрович несколько раз подходил к сидевшему за столом Набокову и напоминал ему об этом.

Возникшая проблема оказалась совершенно необычной. Такого прецедента не было еще в Российской истории. Если Михаил – император, он может или править, или отречься от престола; но он не может приостановить свое правление на какое-то время. Если уж отказываться – так навсегда. Как Николай мог на законных основаниях отречься от престола только за себя, так и Михаил мог отречься только за себя, а не за какого-то другого великого князя в порядке преемственности. Если он отрекается, то Кирилл, стоящий следом за ним, тут же должен стать императором. Но никто из депутатов не пошел бы на это, ведь цель совещания – совершенно иная.

Выход оставался только один: он должен стать императором «временно».

Такая постановка вопроса привела двух опытных юристов в смущение. Но, в конце концов, они постарались привести в Манифесте в соответствие закон и политическую необходимость. Конечно, при внимательном рассмотрении этого документа все его несоответствия видны:

«Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевленный единою со всем народом мыслью, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и обеспеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего прямого равного и тайного голосования, Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

МИХАИЛ».

Согласно этому документу Михаил Александрович соглашался принять Верховную власть лишь в случае соответствующего решения Учредительного собрания. И в то же самое время он наделял властью, которой у него не было, поскольку он не император, Временное правительство. Он попросил передать через Матвеева, что всюду просит употреблять от его лица местоимение «я», а не «мы», как это написано в черновом варианте Манифеста, потому что считает, что престола не принял и императором не стал. Во-вторых, по этой же причине, вместо слова «повелеваем», как было изначально написано, он попросил употребить слово «прошу». И, наконец, великий князь обратил внимание юристов на то, что нигде в тексте нет слова «Бог», а таких Актов без упоминания Имени Божия не бывает. Все эти указания они выполнили, и текст переделали.

С политической точки зрения Манифест составлен блестяще: ведь в нем говорится именно то, что требовалось. Власть оказалась в руках Временного правительства: его признал новый законный император. Хотя он и говорит, что еще не стал императором, но ведь мог им стать. Членам Совета рабочих и солдатских депутатов можно при необходимости сказать, что Михаил стал императором, но отрекся от престола, хотя он и не делал этого. Михаил условно принял корону, и одновременно временно отказался от нее. Россия становилась республикой, оставаясь в то же время монархией.

С точки же зрения закона Манифест не выдерживал критики. Великий князь Михаил не мог передать кому бы то ни было Верховную власть, потому что сам не обладал ею в полной мере. В соответствии с отречением Николая II он должен править «в единении с Государственным Советом и Государственной Думой». «Отречение» же Михаила Александровича отменяло все три источника власти. Но об этом никто из тех, кто с нетерпением ожидал появления Манифеста, не удосужился подумать всерьез.

Что касается Владимира Набокова, он очень гордился тем, что принимал участие в составлении этого документа. Когда его снова передали великому князю, и на этот раз он Манифест одобрил, Набоков сел за стол и переписал его набело.

Великий князь понимал, что Манифест этот – отречение династии. Он негромко сказал Алексею Матвееву:

– Мне очень тяжело… Меня мучает, что я не мог посоветоваться со своими… Ведь брат отрекся за себя… А я, выходит так, отрекаюсь за всех…

К тому моменту, когда появился окончательный текст Манифеста, на Миллионную, 12 вернулись Родзянко и Керенский. Они присутствовали при том, как Михаил Александрович сел в детской за стол и поставил подпись на документе, который Б. Нольде назвал «единственной Конституцией периода существования Временного правительства». Когда Милюкова кто-то спросил впоследствии, где правительство получило свою власть, он ответил:

– Мы получили ее по наследству от Великого Князя Михаила.

Набоков, наблюдавший в эти минуты за великим князем, видел, что тот смущен и расстроен. Без сомнения, давало о себе знать нервное напряжение, но внешне он оставался спокойным и хладнокровным. Восхищаясь поведением Михаила Александровича и понимая историческую важность совершенного им шага, Набоков взял себе на память перо, которым тот подписал Манифест.

Нольде, описывая поведение великого князя в те минуты, подчеркивал, что он вел себя «с безукоризненным тактом и благородством». А Шульгин с горечью подумал: сложись ситуация в стране иначе, и этот человек мог бы стать прекрасным конституционным монархом. А вот какую запись сделал в тот день в дневнике Морис Палеолог: «В этот исторический момент он был трогателен по патриотизму, благородству и самоотвержению. Когда последние формальности были выполнены, делегаты Исполнительного Комитета не могли удержаться, чтобы не засвидетельствовать ему, какое он оставлял в них симпатичное и почтительное воспоминание. Керенский пожелал выразить общее чувство лапидарной фразой, сорвавшейся с его губ в театральном порыве:

– Ваше Высочество, Вы – благороднейший из людей!.. Вы великодушно доверили нам священный сосуд Вашей власти. Я клянусь Вам, что мы передадим его Учредительному собранию, не пролив из него ни одной капли».

Впоследствии они будут пролиты – все, до единой. Но в тот момент этого никто предвидеть не мог. Или не хотел.

…Когда делегация депутатов вернулась в Таврический дворец, там продолжилось обсуждение Манифеста. Из Министерства транспорта привезли, наконец, оригинал Манифеста об отречении Николая II, который напечатали вместе с Манифестом, подписанным Михаилом Александровичем. Среди депутатов невольно возникла заминка: можно ли представить оба эти документа как Акты двух императоров? Ясности в этом вопросе найти так и не удалось. То ли Михаил отказался от короны, то ли отрекся от престола… Милюков и Набоков пытались доказать присутствующим, что отречение можно признать законным только в том случае, если считать, что Михаил был императором. Только к чему теперь эти споры? В половине четвертого утра оба документа отвезли в типографию, и вскоре по всему городу уже расклеили плакаты такого содержания: «Николай отрекся в пользу Михаила. Михаил отрекся в пользу народа».

Замешательство в Таврическом дворце вполне объяснимо. Манифест, подписанный Михаилом, стал чрезвычайным документом, созданным при чрезвычайных обстоятельствах. По сути дела, цель его – выиграть время, но значение его оказалось весьма двусмысленным. Все понимали: ближайшие дни, а, возможно, и часы станут решающими. Совсем скоро станет ясно, как будут развиваться события дальше. Члены Временного правительства надеялись, как и Михаил, что будут восстановлены законность и порядок, и созданы необходимые условия для созыва Учредительного собрания. Полгода – долгий срок, и если Российская армия одержит летом победы над врагом, то настроение в стране может стать совсем не таким, как сейчас. Как знать, возможно, идея конституционной монархии и будет поддержана в народе…

Если бы события развивались именно таким образом, то Манифест Михаила не стал капитуляцией монаршей власти перед восставшей толпой, а сильным фактором, поддерживающим монархию до выборов, созыва Учредительного собрания. Верховная власть, переданная Временному правительству, была не сдана, а на какой-то срок передана, и в этом промежутке времени Манифест сохранял в России монархию.

Кроме того, идея о «выбранном» народом царе не нова. Человек, с которого и началась династия Романовых, Михаил I, был именно выбран царем Земским собором в 1613 году. По прошествии трехсот с небольшим лет новые «выборы» могли сделать Романовых уже не самодержцами, а конституционными монархами, что лишь упрочило бы их положение в обществе. Но никто 3 марта 1917 года не мог знать, проголосовало бы Учредительное собрание за сохранение монархии или нет.

Многие, тем не менее, с надеждой думали в ту пору, что его депутаты выступят именно за конституционную монархию. В те дни в Лондонской газете «The Times» опубликовали очерк петроградского корреспондента Роберта Вильтона[229], написавшего впоследствии книгу «Последние дни Романовых». В нем есть такие слова: «Мы должны быть удовлетворены существованием Временного правительства до тех пор, пока не наступят более спокойные времена… Если же Учредительное собрание будет созвано, то едва ли стоит сомневаться в том, что Великий Князь Михаил будет избран на Трон подавляющим большинством…»

Совершенно по-другому расценивал эту ситуацию старший брат Михаила. Около десяти вечера, когда он прибыл в Ставку, генерал Алексеев принес сообщение Михаила Родзянко о том, что произошло на Миллионной, 12. Николай Александрович, прочитав его, сделал запись в дневнике: «Миша, оказывается, отрекся. Его Манифест заканчивается выражением подобострастия к Учредительному собранию, выборы в которое состоятся через шесть месяцев. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость…»

Поставить брата в нелепое, двусмысленное положение, а потом его же и осуждать? Бывает, оказывается, в жизни и такое. Даже в императорском семействе. Впрочем, не все родственники разделяли позицию Николая. Когда он высказал ее через несколько дней своему зятю Сандро, тот, по собственному признанию, попросту «онемел».

А каким же запомнился день 3 марта 1917 года самому Михаилу Александровичу? Запись, сделанная им в дневнике, поражает краткостью и сухостью изложения. В шесть часов утра его разбудил телефонный звонок. Поступило сообщение от нового Министра юстиции Керенского: через час к нему прибудет весь Совет министров. Но приехали они только в половине десятого…

И это – все, что смог написать человек, который проснулся утром, думая, что скоро будет регентом, а лег спать, став, хоть и ненадолго, Российским императором. Слишком многое он пережил всего за несколько часов, нечеловеческая усталость лишила сил и желания описать случившееся подробно. Он сделал все, что от него зависело, и это главное. Остальное – неважно. Пусть рассудят потомки.

…Вряд ли многие в те дни могли правильно оценить истинное значение поступка Михаила Александровича. Обстоятельства же сложились так, что сразу после опубликования его Манифеста, в Петрограде прекратилась стрельба, перестала литься кровь – как восставших, так и мирных граждан. Можно с полным основанием утверждать, что Михаил II Александрович остановил Февральскую революцию и дал родной стране, изнемогавшей от многолетней борьбы с внешним врагом, передышку от внутренних распрей. Он задержал на несколько месяцев начало Гражданской войны, когда брат поднялся на брата. К великому сожалению, это все же случилось – после узурпации власти большевиками. Но обвинять в этом последнего русского императора кощунственно. Когда Россию охватило пожарище «красного террора», он был уже просто гражданином Романовым – без титула, воинского звания, должностей и финансового обеспечения.

Глава двадцать восьмая

Снова в Гатчине

Михаил покинул квартиру Путятиных утром следующего дня, 4 марта. Накануне, пока юристы вносили поправки в текст Манифеста и согласовывали его с Михаилом Александровичем, сам он послал курьера с запиской Наташе. Он волновался о семье и обещал вернуться в Гатчину следующим утром: «Страшно занят и чрезвычайно устал. Расскажу много интересного… Нежно тебя целую. Весь твой Миша».

Теперь ему было незачем оставаться в Петрограде. В некотором смысле Михаил Александрович оказался не у дел, ему оставалось лишь надеяться, что Учредительное собрание поддержит идею конституционной монархии. Но этого можно ожидать не раньше, чем через несколько месяцев. Пока же власть находилась в руках Временного правительства, которому он ее и передал.

Когда Михаил вышел на лестницу из квартиры, где пробыл четыре дня, его ожидал сюрприз. На ступенях – до самого низа – выстроился караул. Когда великий князь стал спускаться к ожидавшей его машине, все приветствовали его радостными возгласами.

Но что будет дальше: за порогом гостеприимного дома, и особенно на железнодорожной станции? Там его может поджидать опасность… Михаилу Александровичу хорошо известно о постановлении Петроградского Совета об аресте царской семьи. А ведь он – один из Романовых. Правда, относительно него вынесено особое постановление о «фактическом аресте». Официально же объявлено, что великого князя Михаила необходимо подвергнуть «надзору революционной армии».

Манифест, составленный членами нового правительства и подписанный Михаилом, оказался достаточным аргументом в его пользу. Он сводил на «нет» требования Совета, направленные против великого князя. Страсти, по крайней мере, на некоторое время улеглись, и Михаил обнаружил, что возвращался домой чуть ли не триумфатором. В сопровождении машины с охраной, их с Джонсоном доставили к поезду, подготовленному специально для них на Балтийском вокзале. Там уже находился старый сослуживец великого князя – Я. Д. Юзефович, теперь уже генерал. На перроне Михаила Александровича ожидал очередной сюрприз. Возле вагона, в котором им предстояло ехать в Гатчину, выстроился отряд солдат. Когда он отдал им честь, те радостно закричали «ура»!

Мятежники, приветствующие великого князя? Определенно, эта сцена на Балтийском вокзале не лишена доли иронии. Но она доказывала, что трудное решение, принятое на Миллионной, 12, все же было правильным. Даже если такое отношение к Михаилу продлится и недолго, то сейчас его все-таки чествовали, а не преследовали. Он подумал: видимо, решение Временного правительства об охране «лиц императорского дома» все-таки вступило в силу.

Восстановление прежнего порядка со всеми вытекающими из этого последствиями, необходимое для руководства военными действиями, стало для него решающим фактором на совещании, состоявшемся на Миллионной улице. В тот вечер, объясняя все политические тонкости Манифеста княгине Путятиной, Михаил сказал, что он призван успокоить простой народ, дать возможность восставшим солдатам и рабочим понять причину всего случившегося и восстановить пошатнувшуюся в армии дисциплину. Примерно это он говорил и дома, в Гатчине. Брат «Бимбо», великий князь Георгий, который все дни Февральской революции провел в доме на Николаевской улице, 24, писал впоследствии: Михаил боялся, что если бы его сразу провозгласили императором, не зная общего настроения в стране, то страсти так никогда бы и не улеглись… Думается, правда в другом. Членам нового правительства Михаил Александрович оказался не нужен, и они не дали бы ему возможности нормально работать.

Но 4 марта Михаил мечтал лишь об одном – вернуться в тихую спокойную Гатчину из взбудораженного революцией Петрограда. В дневнике он написал, что «вздохнул с облегчением», когда, наконец, оказался дома. На следующий день, вместе с семьей, отправился в дворцовую церковь на воскресную службу. Перед обедом все вместе гуляли в парке, в котором многое напоминало ему детство и юность, катались на санях… А после чая читали газеты, которые вышли, наконец, после недельного перерыва.

На страницах всех петроградских изданий подробно рассказывалось, что произошло в драматические дни революции. Теми словами, какие были нужны Временному правительству. Почти без сокращений напечатан Манифест Михаила. Следом шел Манифест об отречении Николая II. Их намеренное расположение рядом лишь усиливало эффект. Определенно, это – кость, брошенная Совету рабочих и солдатских депутатов.

В трех столичных изданиях: «Биржевых Ведомостях», «Петроградском листке» и «Петроградской газете» напечатан один и тот же заголовок – «Отречение великого князя Михаила Александровича». В самом тексте Манифеста слово «отречение» отсутствовало, но рядом был опубликован комментарий Временного правительства, и в нем это слово бросалось в глаза. Таким образом, заголовок оказался оправданным. Лишь газета партии кадетов «День», возглавляемая П. Милюковым, избежала слова «отречение». В заголовке Манифест был назвали «Декларацией».

Слово «отречение» многих наталкивало на мысль, что монархии в России пришел конец. Даже многоопытные дипломаты – послы Британии и Франции, решили, что Россия стала республикой. Их поправил при встрече новый министр иностранных дел Милюков: «Одно только Учредительное собрание будет уполномочено изменить политический строй России».

Но объяснить свое понимание ситуации двум дипломатам – одно, а целой стране, взбудораженной революцией – совсем другое. Манифест, который подписал в квартире Путятиных Михаил, не был условным акцептом, а именно – отречением от престола. И все именно так и поняли случившееся: ведь об этом прямо сказано в газетах. Какая разница – «отказался от Трона» или «отрекся»? Ведь название сути не меняет. Но то, что, как предполагалось, будет временным, на деле оказалось постоянным.

Некоторые люди так и не смогли простить Михаилу его поступок. Депутат Думы Василий Маклаков[230], принадлежавший к правому ее крылу, который не был, кстати, на совещании на Миллионной улице, назвал Манифест «странным и преступным… актом». Княгиня Палей отозвалась о Михаиле как о «слабовольном человеке». Великий князь Андрей Владимирович, находившийся в то время в Кисловодске, сделал в дневнике такую запись: «Как громом, нас обдало известие об отречении Государя за себя и Алексея от престола в пользу Михаила Александровича. Второе отречение Великого Князя Михаила Александровича от Престола еще того ужаснее. Писать эти строки при переживании таких тяжких моментов слишком тяжело и трудно. В один день все прошлое величие России рухнуло, и рухнуло бесповоротно, но куда мы пойдем?

Призыв Михаила Александровича к всеобщим выборам ужаснее всего. Что может быть создано, да еще в такое время? О, Боже, за что так наказал нашу Родину? Враг на нашей территории, а у нас что творится… Нет, нельзя выразить все, что переживаешь, слишком все это давит, до боли давит».

Нашлись и такие, кто обвинял Михаила Александровича даже в падении Дома Романовых. Некоторые члены императорской фамилии упрямо, невзирая на факты, твердили: «это он виноват, а не мы».

Однако так думали далеко не все. Бывший начальник дворцовой канцелярии А. Мосолов[231] считал, что, когда Михаил стал императором, великие князья, бывшие в те дни в Петрограде, попросту не пожелали сплотиться вокруг него. «Бимбо» – не в счет, он к Михаилу приходил, предлагал содействие, а великие князья Павел, Кирилл и Борис не сделали ничего, чтобы хоть как-то поддержать его. Ни один из них не протянул Михаилу руку помощи в злополучный день 3 марта 1917 года.

Но основная доля ответственности за происшедшее лежит на Николае II и, прежде всего, на Александре Федоровне. Великий князь Дмитрий, находившийся во время Февральской революции в далекой Персии, ничуть в этом не сомневался. В апреле того же года он написал другу юности князю Феликсу Юсупову о том, что финал катастрофы разразился из-за упрямства и недальновидного упорства женщины. И все это «смело Царское Село, и всех нас одним ударом».

А какие настроения царили в те дни в русской армии? Обратимся к воспоминаниям генерал-лейтенанта Н. Н. Шиллинга[232], командовавшего Лейб-Гвардии Измайловским полком, находившимся в дивизионном резерве 1-й Гвардейской пехотной дивизии. Воинское соединение занимало позиции в районе деревни Шельвов Волынской губернии. В полдень 3 марта Николай Николаевич направился в штаб дивизии, чтобы узнать, нет ли новых известий о беспорядках в Петрограде, слухи о которых доходили до линии фронта.

«К завтраку собрались все члены штаба с начальником вышеуказанной дивизии генерал-лейтенантом фон Нотбеком. Во время завтрака было получено сообщение об отречении Государя Императора за себя и за наследника Цесаревича и отказ Великого Князя Михаила Александровича до созыва Учредительного собрания вступить на Всероссийский Престол. Это известие нас всех положительно ошеломило; все как-то растерялись, упали духом, и, видимо, у всех промелькнула мысль: что же будет дальше? Находившийся за завтраком командир 2-й бригады 1-й Гвардейской пехотной дивизии генерал-майор Круглевский, Георгиевский кавалер… сквозь рыдания сказал: “Теперь все пропало: нет Царя – не будет и великой России! Вот помяните мое слово: все рухнет. Все, что веками созидалось при русских Царях, рухнет в несколько месяцев при управлении нашей революционной интеллигенции”».

Через несколько дней в штаб поступили копии Манифестов императора Николая II и великого князя Михаила Александровича. Генерал-лейтенант Н. Н. Шиллинг пишет: «Я, пользуясь тем, что полк еще находился в резерве, приказал собрать весь полк со всеми командирами, дабы лично объявить им Высочайшие Манифесты… Приказав подвести ближе ко мне всех солдат, лично прочел Манифесты и разъяснил им наш общий долг перед Родиной, сказав, что как в каждой семье есть отец и мать, так и у нас были Царь-отец и Родина-мать; и как иногда семья теряет отца, оставаясь лишь с матерью, так и у нас сейчас: отец наш, Царь, ушел, а осталась наша мать – Родина, и наш святой долг еще крепче сплотиться вокруг нашей осиротевшей Родины, хранить и защищать ее до последней капли крови. Затем разъяснил солдатам, что великий князь Михаил Александрович до созыва и решения Учредительного собрания не хочет принять Царский Престол; а потому: “Братцы”, – обращаясь к солдатам, сказал я, – “Наш долг, когда придет время созыва Учредительного собрания, чтобы все наши подавали голоса за Великого Князя Михаила Александровича”. А теперь всем нам остается одно: снял папаху, и, осенив себя крестным знамением, сказал: “Господи, сохрани нам законного Царя – Михаила!” и весь полк, как один человек, снял папахи и осенил себя крестным знамением. Вот яркая картина того настроения, которое царило в то время на фронте почти во всех строевых частях».

На следующий день после оглашения высочайших Манифестов личный состав Лейб-Гвардии Измайловского полка заступил на позицию. Как вспоминает командир, «вся окопная служба начала протекать так же, как и раньше… никакого своеволия или неисполнения своих обязанностей не замечалось. Офицеры по-прежнему стояли к солдату близко, а солдаты в большинстве относились к офицеру тепло и душевно». Но не думать о будущем, которое казалось неясным, фронтовики, конечно, не могли. Как офицеры, так и солдаты, часто собирались вместе в окопах и обсуждали: что-то будет дальше?

Основная цель совещания на Миллионной, 12 состояла в том, чтобы побудить великого князя Михаила Александровича работать в тесном сотрудничестве с Временным правительством; министрам же и депутатам Думы следовало установить взаимодействие с ним в решении трудной задачи восстановления порядка и создания законного правительства. Манифест Михаила ограничивал его в правах, но он ограничивал и Временное правительство; власть, которую оно унаследовало от самодержавия, была временной, до созыва Учредительного собрания, которое и было призвано определить, каким быть в дальнейшем государственному строю в России. Этот законодательный орган мог предпочесть республику, но мог также передать престол цесаревичу Алексею или одному из великих князей. Михаил мог перестать быть императором, регентом или просто гражданином – но Временное правительство не имело права изменить существующий порядок вещей до созыва Учредительного собрания, поскольку не имело на это полномочий.

Именно так казалось тем, кто собрался 3 марта на совещание в квартире князей Путятиных. Мнение же большинства офицеров и генералов русский императорской армии выразил известный военный и политический деятель, сослуживец великого князя по Дикой дивизии, генерал П. Н. Краснов[233]: «…Мы верили, что великая бескровная революция прошла, что Временное правительство идет быстрыми шагами к Учредительному собранию, а Учредительное собрание – к конституционной Монархии с Великим Князем Михаилом Александровичем во главе… На Совет солдатских и рабочих депутатов смотрели как на что-то вроде нижней палаты будущего парламента».

Но реальность оказалось совершенно иной. Михаил не отказывался от прав, которые принадлежали Романовым, но новое правительство сделало это за него, уступив требованиям Петроградского Совета. В новых условиях не нашлось места для великих князей, их звание, привилегии, состояние, земли и даже личная свобода оказались теперь в руках правительства и были отданы в залог Петроградскому Совету. Конечно, на совещании в квартире Путятиных об этом не сказали ни слова, но еще задолго до созыва Учредительного собрания, Романовы, по сути, оказались не у дел. И случилось это сразу же после 3 марта, именно из-за слабости Временного правительства.

Вернувшись в Гатчину, Михаил Александрович надеялся в ближайшем будущем продолжить службу в армии. Официально он оставался инспектором-генералом Кавалерии в звании генерал-адъютанта, но готов был на любую должность, лишь бы служить России. Однако его постигло глубокое разочарование: ни в нем, ни в ком из других великих князей больше… не нуждались. Многие из этих людей были патриотами своей страны, но деятели Петроградского Совета посчитали, что они могут начать контрреволюцию, и поэтому очень опасны. Спустя лишь месяц после подписания Манифеста, 5 апреля, Михаил с еле скрытой горечью написал в дневнике, что получил из военного ведомства свидетельство об увольнении. Вот такой оказалась для него реальность… Или итог, который великий князь не мог предвидеть заранее, совещания на Миллионной, 12.

На следующий день Михаил вместе с Наташей и двоюродным дядей Георгием Михайловичем отправился, впервые после памятного совещания, на поезде в Петроград. Пока Аничков дворец не занят восставшими и не разграблен, нужно забрать оттуда мебель, какие-нибудь ценные вещи – то, что еще можно вывезти. Это был первый и единственный раз, когда Наташа переступила порог «родового гнезда» Михаила – дворца, в котором он родился.

Великий князь Георгий так вспоминал впоследствии об этой поездке. Едва Михаил вошел в Гатчине в вагон поезда, как следом за ним вбежал какой-то солдат. Он стащил с головы шапку, и с большим почтением поклонился великому князю. На этой же станции сам Георгий Михайлович подошел к группе солдат, собираясь у них что-то спросить. К его удивлению, они очень обрадовались возможности поговорить с его высочеством. Им так хотелось иметь республику вместе с царем!

Но этот случай, описанный великим князем Георгием, не отражает в целом тогдашнее положение дел в армии. Дисциплина за последние месяцы резко ухудшилась. И дело не столько в самой революции, сколько в пресловутом «Приказе № 1», изданном 1 марта Петроградским Советом. Формально он был адресован только «солдатам Петроградского военного округа для немедленного и точного исполнения, рабочим Петрограда для сведения», но в течение короткого времени получил широкое распространение во всех воинских частях. Согласно этому приказу устанавливались новые права солдат, но на самом же деле он преследовал цель окончательно разложить армию, и стал примером узаконивания беспорядка, введенного Февральской революцией в жизнь войск. Солдаты в подавляющем большинстве увидели в нем лишь разрешение на неподчинение приказам. Воинская дисциплина заменялась не чем иным, как анархией.

Армия все больше и больше теряла боеспособность… Как писал впоследствии в книге «На пути к крушению» генерал Ю. Данилов, «армия была отравлена политикой, авторитет военачальников поколеблен, офицеры открыто оскорблялись; солдатам разъяснялось, что офицеры являются их внутренними врагами, жаждущими восстановить старый порядок. Я знаю много случаев отказа офицеров от их звания, чтобы иметь право продолжать служить своей стране пусть даже рядовыми солдатами, но без постоянных унижений!» В таких условиях командирам, конечно, очень трудно вести солдат в бой, да и просто заставить выполнять какую-то работу. «Солдаты предпочитали не двигаться, валяться в палатках, курить или играть в карты, что приводило к появлению цинги и других болезней. Они подчинялись – и то неохотно – только приказам своих комитетов, но как только они хоть немного вызывали их недовольство, приступали к их переизбранию… Позднее Временное правительство дополнительно назначило в каждой армии специального комиссара, избранного из самых левых элементов; эти комиссары представляли, так сказать, “глаз” революции. Все это привело к тому, что армиями командовал своего рода разношерстный триумвират и что их действия стали зависеть почти единственно от отношений, которые устанавливались между его тремя членами… Та же пародия на командование была организована в штабах армий и даже в Генштабе».

Стоит ли после этого удивляться, что великим князьям не нашлось места в «демократической народной армии»? В том числе, и великому князю Николаю Николаевичу, «Николаше», чье повторное назначение Николаем II на должность Верховного главнокомандующего новое правительство тут же отменило.

Даже французский посол Морис Палеолог с возмущением писал, что в Русской армии исчезла какая бы то ни было дисциплина: «Исчисляют более чем в 1200000 человек количество дезертиров, рассыпавшихся по России, загромождающих вокзалы, берущих с бою вагоны, останавливающих поезда, парализующих, таким образом, весь военный и гражданский транспорт».

Особенно много безобразий творилось на узловых станциях. Дезертиры заставляли пассажиров выходить из только что прибывшего поезда, занимали их места и требовали от начальника станции отправить поезд в том направлении, в котором они сами хотели ехать. Иногда это был поезд с солдатами, отправляющимися на фронт. Их требование, подкрепляемое угрозами, выполнялось. И вот на какой-нибудь станции дезертиры выходили, устраивали митинг, а потом требовали, чтобы их везли обратно к месту отправления.

Это стало несмываемым позором, который лучшие люди России глубоко переживали. Вот что писал Михаил Александрович по этому поводу британскому другу майору Симпсону: «Хочу, чтобы Вы знали, как мне стыдно за своих соотечественников, которые проявляют слишком мало патри отизма с самого начала революции и забывают о своих обязательствах перед союзниками, сделавшими для них так много. Но я все-таки надеюсь, что они одумаются и не станут предателями».

Одно утешало Михаила Александровича – дисциплина в Дикой дивизии, которой он когда-то командовал, оставалась на прежнем, высоком, уровне. Корнет Кабардинского полка Алексей Арсеньев написал впоследствии о тех тревожных днях: «Отречение Государя от Престола потрясло всех; того “энтузиазма”, с которым все население, по утверждению творцов революции, “встретило ее”, не было; была общая растерянность, вскоре сменившаяся каким-то опьянением от сознания, что теперь – “все позволено”. Всюду развевались красные флаги, пестрели красные банты. В Дикой Дивизии их не надели…» Офицеры и обычные воины остались после Февральской революции такими же надежными и исполнительными, как и прежде. И всех их очень интересовала судьба великого князя Михаила. Недаром, когда казачий офицер Сергей Курнаков – один из офицеров дивизии, вернулся из Петрограда в свой полк, его только и спрашивали о бывшем, любимом всеми, командире.

Офицер ответил, что Михаил Александрович находится в Гатчине, и «в настоящее время он в безопасности». Но кавказцы лишь сокрушенно качали головами и тихо говорили в ответ:

– Да хранит его Аллах – ведь он настоящий джигит… Почему он не приехал к нам, когда все это началось, не обратился за помощью? Мы бы никогда не оставили его в беде…

Это, кстати, говорит о том, что «клинки» у великого князя Михаила в ту пору были. Причем, очень надежные.

Впоследствии судьбы этих людей сложились по-разному. Дикую дивизию вскоре расформировали, большинство рядовых всадников вернулись домой, на Кавказ. Многие офицеры пошли служить в Добровольческую армию. Кто-то сложил голову за Белое дело, другим повезло – они выжили. Среди тех, кого судьба забросила на чужбину, оказался и Сергей Курнаков. Выходец из старинного дворянского рода, мужчины которого участвовали в походах А. В. Суворова[234], в Отечественной войне 1812 года, в Крымской и турецкой кампаниях, был родным племянником княгини Александры Гастоновны Вяземской. Когда «красные» разгромили белогвардейцев, он уехал за границу и после долгих скитаний оказался в США. Там решил заняться вполне мирным делом – журналистикой. Спустя какое-то время вместе с несколькими товарищами открыл еще и школу верховой езды – сказался опыт кавалериста и пристрастие к лошадям.

В Нью-Йорке он женился на дочери бывшего дирижера Тбилисского театра, певице Елене Прессман. Супруги всегда проявляли большой интерес к тому, что происходило на Родине, не переставали ее любить. Когда же фашистская Германия развязала войну против нашей страны, Курнаков начал выступать с обзорами военных действий на русском фронте в газетах и журналах, которые не боялись печатать правду. Направленность его статей нравилась далеко не всем. Недруги из эмигрантских кругов говорили неодобрительно:

– Ты, Сергей Николаевич, «краснеешь» не по дням, а по часам…

А кто-то даже прервал с ним отношения.

Вскоре Курнаковы отправили сына, Николая, на Родину, защищать ее с оружием в руках. Мать, хоть и тревожилась за него, сказала на прощание:

– Мы русские, и не можем стоять в стороне, когда решается судьба земли, где мы родились.

Тяжкими оказались дороги войны для Курнакова-младшего. Но прошел он их достойно, Победу встретил в поверженном Берлине. А когда в 1946 году демобилизовался и приехал в Москву, встретил там отца и мать. Они решили навсегда вернуться на Родину.

Сергей Николаевич работал в Совинформбюро, потом в газете «Moscow news», написал книгу воспоминаний о боевой молодости в Дикой дивизии. Многие годы дружил с писателем-фронтовиком Константином Симоновым[235].

Такая вот необычная судьба. В ней, как в капле воды, отразилась трагедия Русского исхода, когда человеку приходилось делать страшный нравственный выбор между родной землей, распятой большевиками, и чужбиной. Каждый решал по-своему. У каждого была своя правда.

…С первых же дней Февральской революции двоюродный дядя Михаила великий князь Георгий Михайлович, решил уехать из России, как только представится такая возможность. Он с одобрением принял появление Временного правительства, потому что считал: «старый режим не мог более работать». Но что же он увидел после революции? В одном из писем жене, великой княгине Марии Георгиевне, он написал: «кругом творится такое, отчего волосы встают дыбом… Я готов сию же минуту уехать из страны». Очень хотел Георгий Михайлович покинуть и Гатчину, объясняя это следующим образом: «Миша очень мил, но его жена очень враждебно настроена против Романовых…» великий князь сомневался, что сможет долго выносить ее выходки. Да, порой Наташа проявляла себя не с лучшей, не с «ангельской» стороны. Открыто говорила то, что думала.

Ее с мужем гость хотел отправиться в Англию, где с тех пор, как началась война, жила с двумя дочерьми его супруга. Георгий Михайлович очень обрадовался, когда узнал, что Михаил тоже хотел бы поехать в Англию. Они не раз вместе гуляли по аллеям дворцового парка в Гатчине, и впоследствии он написал, что вместе с Михаилом они решили покинуть «несчастную» Родину, и никогда сюда больше не возвращаться.

Именно великий князь Георгий, которому в то время было пятьдесят четыре года, обратился к Британскому послу сэру Джорджу Бьюкенену с просьбой испросить у его правительства разрешения на въезд в Англию. Во время аудиенции с послом он объяснил, что выступал также от имени великого князя Михаила Александровича. Он надеялся, что это обстоятельство даст ему дополнительный шанс. Ведь сам Георгий Михайлович не имел в Британии родственных связей. Правда, его супруга, Мария Георгиевна, урожденная греческая принцесса, была родной племянницей вдовствующей королевы Британии Александры[236]. А вот великий князь Михаил, как и его старший брат, приходился кузеном Британскому королю Георгу V. Поэтому совместная просьба с Михаилом казалась Георгию Михайловичу очень удачной. Ведь он считал, что у России нет будущего: «Все отбирают… Подумать только, что эти скоты будут управлять страной… Она превратится в страну дикарей… все порядочные люди оставят ее»[237].

Однако взгляд самого Михаила на происходящие события был намного более оптимистичным. Повседневная жизнь его и семьи пока мало изменилась. Он мог свободно передвигаться по Петроградскому округу, правда, за его пределы без специального разрешения великому князю выезжать уже власти не разрешали. Зато по окрестностям любимой Гатчины Михаил Александрович мог свободно ездить в Роллс-Ройсе или в новеньком Паккарде, мог он также принимать у себя гостей, держать целый штат прислуги. Многие жители Гатчины по-прежнему относились к нему с большим уважением и кланялись при встрече на улице. Правда, у дома на Николаевской улице теперь стояли часовые, но они не мешали семье великого князя. Напротив, охраняли хозяев от хулиганов и грабителей. И вели себя очень вежливо и корректно.

Хотя Михаил, как и другие великие князья, не получал теперь содержание, которое прежде выплачивалось Министерством императорского двора и уделов, и его личный поезд новая власть конфисковала, банковские вклады по-прежнему оставались в целости и сохранности. Получал он и немалые доходы от своих частных владений – имений Брасово и Дерюгино в Курской губернии, где на площади 8360 десятин его высочество тоже, как и в Брасово, организовал когда-то образцовое хозяйство. Здесь работали винокуренный и лесопильный заводы, а также фабрика по производству бумаги, пять мукомольных мельниц, метеорологическая станция, опытное поле… Функционировали также больница и богадельня имени императора Александра III, школа для детей заводских рабочих. Но самый большой доход приносил завод по производству сахара. Он был построен в имении Дерюгино в 1865 году его бывшим владельцем – князем Голицыным, и стал типичным для того времени кустарным производством. В 1882 году с князем случилась беда – он проиграл право арендовать сахарный завод в течение 12 лет и 7345 десятин земли купцу Абрикосову. А в 1894 году, когда истек срок аренды, Голицын вновь проиграл свой завод и земли – на этот раз великому князю Сергею Александровичу. Только уже не временно, а навсегда. В 1898 году имение Дерюгино со всем находившимся там имуществом стало собственностью великого князя Михаила Александровича (владел он им до Октябрьского переворота 1917 года. 2 марта 1918 года на основании декрета Совета Народных комиссаров имение было национализировано).

Правда, к великому сожалению, ездить туда он больше не мог. Сразу же после совещания на Миллионной, 12 новое правительство, желая угодить Петроградскому Совету, отказало великому князю в свободе передвижения. Человек, который в недалеком будущем мог по решению Учредительного собрания стать русским императором, тут же превратился в пленника в родной стране. Лишь одно это сводило на «нет» все обещания, данные Михаилу депутатами Думы 3 марта. Оказалось, верить им нельзя.

Однако, в то время, когда во всем разочаровавшийся великий князь Георгий строил планы своего отъезда в Англию, Михаил и Наташа вовсе не собирались уезжать из России. В Гатчине, на Николаевской улице, у них уже было два дома, но они решили приобрести третий – на Багговутовской улице, а потом арендовать еще один – на Ксенинской улице, недалеко от Приоратского дворца. Этот последний, двухэтажный дом, предназначался для многочисленной прислуги.

Правда, 5 мая Михаил Александрович написал английскому другу, майору Симпсону, что, поскольку он не может отправиться на фронт, то спокойно живет с семьей в Гатчине и терпеливо ждет разрешения на выезд из России. В этот же день он отправился на Багговутовскую улицу, чтобы еще раз внимательно осмотреть свои новые владения, прикинуть, как лучше увеличить сад и обсудить с Наташей, каким образом им расставить мебель. Да, он хотел отправиться за границу, но лишь на короткое время. Зачем?

Главной причиной, почему Михаил собирался в ту пору в Англию, был его «проклятый желудок». Они с Наташей не раз обсуждали возможность его лечения в Британии, но раньше служебные дела не отпускали, и он никак не мог посетить хороших специалистов, всерьез заняться своим здоровьем. Но вынужденное безделье, начиная с марта 1917 года, словно нарочно переломило эту ситуацию. Да и Наташа все настойчивее говорила о том, чтобы Михаил отправился на лечение в Англию.

Но все оказалось совсем не так, как они планировали. Великий князь Георгий Михайлович дал понять Британскому послу, что он вместе с Михаилом собирается покинуть Россию навсегда. И это существенно уменьшило их шансы получить разрешение на въезд в Англию. Конечно, Георгий Михайлович не знал всех тонкостей сложившихся обстоятельств, и вины его тут не было. Дело, как оказалось, совсем в другом: в Букингемском дворце решили не давать убежище Романовым. У Короля Георга V и без них было много проблем.

Вскоре после отречения Николая II премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж[238] прислал Временному правительству телеграмму, в которой говорилось: «Революция обнаружила главную истину, что эта война является борьбой за народное правительство в той мере, что и за свободу». Лидер английских либералов полагал, что русские либералы, пришедшие к власти в Петрограде, объединят страну. Но эти надежды оказались наивными: в России их поддерживала очень незначительная часть населения. И как следствие этого, русский император, которого еще совсем недавно с почестями принимали в Англии и в других европейских странах, оказался всеми брошен на произвол судьбы. Заметим, брошен не только отвергнутый император России, но и двоюродный брат английского короля. Адмирал английского флота и фельдмаршал английской армии!

А ведь начиналось все вроде бы неплохо.

10 марта 1917 года Британский посол в Петрограде сэр Джордж Бьюкенен сообщил новому министру иностранных дел России Павлу Милюкову, что «Король Георг, с согласия министров, предлагает царю и царице гостеприимство на Британской территории, ограничиваясь лишь уверенностью, что Николай II останется в Англии до конца войны». А несколькими днями раньше министр юстиции А. Керенский, выступая на заседании Московского совета рабочих и солдатских депутатов, заявил: «В самом непродолжительном времени Николай II под моим личным наблюдением будет отвезен в гавань и оттуда на пароходе отправится в Англию».

Кстати, сам император, подписав Манифест об отречении, не выдвигал никаких требований, касавшихся дальнейшей судьбы его семьи. Только через несколько дней, уже из Ставки, за подписью генерала М. Алексеева на имя главы Временного правительства князя Г. Львова была отправлена телеграмма следующего содержания: «Отказавшийся от престола император просит моего сношения с Вами по следующим вопросам. Первое. Разрешить беспрепятственно проезд его с сопровождающими лицами в Царское Село, где находится его большая семья. Второе. Обеспечить безопасность пребывания его и его семьи с теми же лицами в Царском Селе до выздоровления детей. Третье. Предоставить и обеспечить беспрепятственный проезд ему и его семье до Романова [на Мурмане][239] с теми же лицами». От главы кабинета незамедлительно пришел ответ: «Временное правительство решает все три вопроса утвердительно…»

Но вскоре стало ясно, что подобный шаг мог вызвать неудовольствие влиятельных радикальных сил, которые требовали крайних мер по отношению к «предателям и тиранам». Поэтому шансов на то, что Романовым удастся избежать расправы, оставалось все меньше. Уже 7 марта было принято постановление правительства, в котором говорилось: «Признать отрекшегося Императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося Императора в Царское Село». Чем же это вызвано? Оказывается, опасениями монархической контрреволюции!

Антиромановская истерия «в стране победившей свободы» все усиливалась, причем, при активной помощи прессы. Это – у нас, в России. А как же обстояли дела в благословенной Богом Англии, где давно уже существовали демократические институты, и свобода прессы должна была побуждать к ответственности и серьезности суждений? А там… журналисты повсеместно перепечатывали сообщения своих российских коллег. Вот, например, что писала в апреле 1917 года влиятельная газета «Дейли телеграф»: «Мы искренне надеемся, что у Британского правительства нет никакого намерения дать убежище в Англии Царю и его жене. Во всяком случае, такое намерение, если оно действительно возникло, будет остановлено. Необходимо говорить совершенно откровенно об этом». Что же оставалось делать чопорным британцам? Они говорили, возмущались, выражали протест. И повлияли-таки на решение правительства «не настаивать на переезде Царя в Англию». Можно подумать, что раньше оно «настаивало» на этом. Красивая мина при плохой игре, да и только!

А как же повел себя в этой ситуации сам король – Георг V?

Надо сказать, со своим кузеном Николаем II у него давно сложились дружеские отношения. Еще в 1893 году, в бытность Николая цесаревичем, тот присутствовал на свадьбе старшего сына наследника Британского престола, герцога Йоркского, который женился на принцессе Марии Текской[240]. А потом «милый Джорджи», в апреле 1894 года, тепло поздравил цесаревича в связи с его помолвкой в Кобурге с Алисой Гессенской, которая приходилась ему кузиной. Да и сам Николай тепло относился к двоюродному брату, с которым был удивительно похож внешне. Порой дело доходило до курьезов: как-то раз сама Мария Федоровна перепутала молодых людей, приняв племянника Георга за своего старшего сына. И этот забавный случай не единичен.

Шло время, а отношения двух кузенов, как и в юности, продолжали носить ровный характер, они иногда переписывались, и письма их дышали теплотой и участием друг к другу. После восшествия на престол в 1910 году Георг V написал Николаю II: «Да, мой самый дорогой Ники, я надеюсь, что мы всегда будем продолжать нашу с тобой дружбу… Навеки твой преданный друг Джорджи».

К этому времени отношения между двумя странами стали дружескими, и на мировой арене они выступали союзниками. Когда разразилась Первая мировая война, у «дорогого Ники» и «милого Джорджи» оказалось одно – главное – стремление: добиться победы над ненавистный общим врагом – Германией. Последнее послание Георга V Николаю II, датированное 17 января 1917 года, заканчивалось словами: «Навеки, дорогой Ники, твой самый преданный кузен и верный друг Джорджи». Заметим, русскому императору оставалось править державой чуть больше месяца.

Уже после отречения Николая II Британский кузен прислал на его имя телеграмму: «События последних недель глубоко опечалили меня. Мои мысли постоянно с тобой, и я всегда остаюсь твоим истинным, преданным другом, каким, как ты знаешь, я всегда был в прошлом». К сожалению, о последней весточке от «милого Джорджи» Николай Александрович так никогда и не узнал: министр иностранных дел Павел Милюков решил, что послание, адресованное императору, вовсе необязательно передавать человеку, который больше таковым не являлся. Такая вот логика представителей «новой власти»…

Когда же у Николая II возникло желание уехать вместе с семьей в Англию? Точно неизвестно, но вполне можно предположить, что уже в момент отречения от престола он не исключал такую возможность. И наверняка, читая в последующие дни газеты, полные клеветы и злобы против близких людей, его желание покинуть Россию, хотя бы временно, лишь усилилось.

Идею уехать в Англию, хоть и не сразу, поддержала Александра Федоровна. Она ведь там выросла, да и деться им с Ники больше было некуда! Она считала: Джорджи, хоть и не очень умен, все-таки монарх, и его долг – стать гарантом благополучия их семьи. В Лондоне, по крайней мере, не будет намеков на ее предательство, на то, что русская императрица работала в пользу Германии. Так думала обо всем случившемся Александра Федоровна… Но оказалось, что в Лондоне к «бреду», который она и опровергать-то не считала нужным, относились вполне серьезно. В мае 1917 года министерство иностранных дел Британии передало через своего посла Бьюкенена русскому министру иностранных дел, что «Британское правительство не может посоветовать Его Величеству оказать гостеприимство людям, чьи симпатии к Германии более чем хорошо известны».

А что же сам король – тот, кто призван быть высшим моральным авторитетом, олицетворять честь, достоинство и величие Британской империи? Георга V, как это ни прискорбно, интересовала лишь политическая выгода. Он отбросил мораль и родственные чувства как старые, ненужные вещи. Тема семьи Романовых была предана забвению, словно ее и вовсе не существовало. Невольно вспоминается блестящий афоризм лорда Палмерстона[241]: «У Англии нет ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, лишь – постоянные интересы».

Когда в Лондоне стало известно о депортации бывшего императора и его семьи в какую-то глухомань, причем, с непонятной целью, оттуда не последовало ни единого запроса, ноты протеста. Король Георг V, «милый Джорджи», не сделал ровным счетом ничего, чтобы хоть как-то облегчить участь «дорогого Ники» и его близких. Забегая вперед, отметим: ни в 1917 году, ни позже он не проявил никакого интереса к судьбе своих родственников в России. Лишь единственный раз, весной 1919 года, король, уступая постоянным мольбам своей матери, вдовствующей королевы Александры, которая стремилась спасти жизнь родной сестры, согласился послать к берегам Крыма броненосец, чтобы вывезти оттуда вдовствующую императрицу Марию Федоровну.

Что ж, Бог ему судья!

…Не подозревая о том, что в Британии кардинально изменилось отношение к Романовым, Михаил Александрович возлагал всю вину за задержку с собственным отъездом на нерасторопность Временного правительства и его нежелание раздражать Петроградский Совет. Проходила неделя за неделей, а ответа на его запрос так и не было. Может, если так трудно получить разрешение на выезд в Англию, ему разрешат выехать хотя бы в Финляндию? В сложившихся обстоятельствах это могло стать своеобразной «страховкой», хотя он продолжал настаивать на том, что не собирается покидать Россию навсегда.

Недавно командующим Петроградским гарнизоном был назначен старый друг Михаила Александровича и его сослуживец по Дикой дивизии, генерал П. А. Половцов. В июне он приехал с официальным визитом в Гатчину, и с ним тут же связался адъютант Михаила, князь Вяземский, попросив о встрече с великим князем. Открыто нанести ему визит Петр Александрович не мог – это привело бы к неприятностям для обоих. А вот организовать тайную встречу с адъютантом его высочества оказалось возможным, и она состоялась в Гатчинском дворце. Тогда Вяземский прямо спросил: может ли Михаил Александрович получить разрешение на выезд в Финляндию вместе с семьей, в двух машинах?

Вернувшись в Петроград, Половцов вскоре встретился с Керенским. И у них состоялся весьма интересный разговор.

– Между прочим, ко мне поступила просьба от Великого Князя Михаила дать ему разрешение на выезд в Финляндию вместе с семьей, на двух машинах. Вы не раз говорили, что Вас восхищает его корректность и прямота, поэтому, я надеюсь, с Вашей стороны не будет возражений…

Керенский посмотрел на генерала сквозь полуопущенные веки.

– Если бы меня сейчас не было в Петрограде, что бы Вы стали делать?

– Я бы решил этот вопрос самостоятельно.

Керенский усмехнулся:

– Вот и решайте его самостоятельно.

Однако такое же разумное решение относительно бывшего императора и его семьи принято не было. Несколько месяцев Николай II, его близкие, прислуга – всего несколько десятков человек, находились под арестом в Александровском дворце. Режим содержания – очень строгий. Он определялся инструкцией, подготовленной тем же А. Керенским.

Арестанты постепенно, хоть и с трудом, привыкали к новым условиям. Дети со временем поправились, но гулять пока отправлялся один Николай Александрович. Правда, выйти на улицу ему было не так-то просто – согласно пресловутой инструкции надо получить на это разрешение. Комендант дворца назначал охрану из нескольких солдат, которые следовали по пятам за бывшим императором. То и дело он слышал команды: «туда нельзя», «идите медленнее», «поверните назад»… Все это унижало, оскорбляло, но… молчал. Стараясь как-то отвлечься, еще в первые дни такой жизни чистил снег в парке, колол лед. Постепенно свыкся со своим положением…

Безнадежность и тоска давили на душу не только членов царской семьи, но и их родственников. Пожалуй, лучше других выразил это состояние безысходности сын великого князя Павла Александровича и княгини Ольги Палей – Владимир[242]. Талантливый поэт, казненный впоследствии большевиками, написал в июне 1917 года в дневнике: «Какое страшное, тяжелое время! Мы все живем слухами, предположениями, надеждами и воспоминаниями. Нет ничего вокруг настоящего. Все сбилось с толку, у всех в голове какая-то каша… Растет, развивается хамство. Как поганое дерево оно уже протягивается в разные стороны, зловонные ветки цепляются за все окружающее».

…Заключение в Царском Селе, длившееся несколько месяцев, закончилось неожиданно. 11 июля приехал Керенский и сообщил Николаю Александровичу, что его семье придется вскоре переехать на юг, «ввиду близости Царского Села от неспокойной столицы». Что ж, надо, так надо. Начали потихоньку собираться в путь. Но в итоге все обернулось иначе. 29 июля им сообщили, что в дорогу необходимо захватить теплые вещи. Значит, поедут они не в Ливадию.

Что же произошло, почему такая спешка? Конечно, Николай Александрович не знал, что причина их поспешного отъезда – первое восстание большевиков, позже названное «июльским». Оно закончилось для бунтовщиков бесславно, победой Временного правительства. Но Керенский понял: царскую семью нужно отправить подальше от Петрограда. В какой-нибудь дальний уголок России, где не кипят страсти, как в столице. Сначала он воспринял просьбу Николая Александровича отправить семью в Ливадию нормально, с пониманием, но потом пришел к убеждению: безопасно доставить пленников в Крым он не сможет. Ведь поезд должен пройти через густонаселенные промышленные города и сельские районы, где восставшее крестьянство экспроприирует земли помещиков. Слишком опасно…

В конце концов, после долгих раздумий, выбор Керенского пал на Тобольск, торговый город в Западной Сибири. Там, он считал, царская семья будет находиться в относительной безопасности. Отъезд из Царского Села он назначил на раннее утро 1 августа.

Михаил узнал об этом случайно, буквально за день до отъезда Николая и его семьи. Великий князь, посадив в машину Наташу и Джонсона, немедленно выехал в Петроград. Их путь лежал прямиком в Зимний дворец, где теперь жил Керенский. Нужно во что бы то ни стало уговорить его разрешить встречу с братом! На сердце – ох! – как неспокойно: удастся ли им с Ники свидеться в будущем? Кто знает?..

Сам Керенский теперь чувствовал себя чуть ли не царем. Он работал за столом, принадлежавшим когда-то Александру III, спал в его постели. Над Зимним дворцом развевался красный стяг, и его теперь приспускали лишь тогда, когда Керенского не было в городе. Словно императорский штандарт в былые дни…

Около половины восьмого вечера Николая Джонсона, выступавшего в роли парламентера, провели к Керенскому. Изложив суть просьбы великого князя, он получил разрешение на краткую встречу Михаила Александровича с братом. Она должна состояться в полночь в Царском Селе, когда туда приедет Керенский.

…Наконец они подъехали к Александровскому дворцу. В сопровождении коменданта, полковника Евгения Кобылинского[243] прошли через полукруглый вестибюль, весь заставленный чемоданами и сундуками, и поднялись по лестнице, ведущей в кабинет Николая Александровича. В прихожей их встретил Керенский.

Братья не виделись пять месяцев, и с тех пор так много всего произошло… Но разговор как-то не клеился. Керенский, не желая мешать, отошел к столу и стал листать альбом царя. Впоследствии он так описал эту встречу: «Братья были глубоко взволнованы. Они долго молчали, затем погрузились в тот отрывочный, не относящийся к делу короткий разговор, который так характерен для мимолетных встреч. Как Аликс? Как мама? Где ты живешь сейчас? И т. д. Они стояли напротив друг друга, смешно переминаясь с ноги на ногу, иногда трогая друг друга за руку или за пуговицу». Весь разговор длился не более десяти минут.

Как только Михаил с Керенским вошли в кабинет, и за ними закрылась дверь, на пороге прихожей возник Алексей, которому только что минуло тринадцать лет. Он тут же спросил Кобылинского:

– Это дядя Миша только что приехал?

– Да, но туда нельзя входить.

– Я хочу увидеть его, когда он выйдет.

Мальчик спрятался за дверью и стал подглядывать через щелку.

Не зная, что племянник стоит за дверью и ждет встречи, пусть и мимолетной, с ним, Михаил Александрович спросил, обратившись к Керенскому:

– Можно мне увидеть детей?

Тот отрывисто бросил:

– Нет. Ваше время истекло.

Михаил и Николай пожали друг другу руки, а затем обнялись на прощание. Великий князь, весь в слезах, быстро вышел из комнаты. Но в прихожей его ждала еще одна – неожиданная – встреча. На шею к нему бросился Алексей. Обхватил руками, прижался к груди. Словно хотел сказать что-то очень-очень важное. Михаил поцеловал мальчика и долгим, любящим взглядом посмотрел ему в глаза. Как знать, может в это мгновенье ему вспомнились стихи Марины Цветаевой, которые она написала в этом же, 1917 году, на третий день Пасхи:

  • «За Отрока – за Голубя – за Сына,
  • За Царевича младого Алексия
  • Помолись, церковная Россия!..
  • Ласковая ты, Россия, матерь!
  • Ах, неужели у тебя не хватит
  • На него – любовной благодати?»

Михаил Александрович быстро попрощался и вышел из дворца. Неожиданно защемило сердце. Что-то подсказывало: эта встреча с братом и племянником была последней.

Глава двадцать девятая

Гражданин Романов

Теплым августовским днем 1917 года к дому по Николаевской улице, 24 подходил бывший сослуживец великого князя по Дикой дивизии, а затем 2-му кавалерийскому корпусу, полковник Борис Владимирович Никитин. По его собственному признанию, в эти минуты ему вспомнились слова, которые не раз повторял начальник штаба дивизии генерал Я. Д. Юзефович, когда боевая обстановка заставляла их разлучаться:

– Берегите Великого Князя. Мы не знаем, какую судьбу готовит ему Россия.

К счастью, на войне судьба хранила Михаила Александровича. Но теперь все изменилось до неузнаваемости. Как написал впоследствии Б. В. Никитин, «около небольшого сада бродят вооруженные, разнузданные, всклокоченные солдаты. Только Великий Князь все тот же спокойный, ровный, приветливый. Я рассказываю ему о своих злоключениях, о совершенно новой для меня теории идеализма, которую пробуют применять в России, и о тех, кто ее проводит. Его Высочество задает вопросы; но мне кажется, что он давно все знает и полон глубокой грусти. Я ясно чувствую, что ему больно слушать пересказы моих наблюдений. Меня выручает Баранов, который докладывает, что супруга Великого Князя… зовет нас к столу. Великий Князь гостеприимный хозяин; он любит угостить, но сам всегда на строгом режиме: очень ограничен в еде и пьет только молоко. Наталия Сергеевна также радушна, душевна и встречает своей обворожительной улыбкой.

За столом секретарь, поручик Джонсон рассказывает о том, как ему приходится спорить со всевозможными комиссарами и комендантами, когда он старается избавить великого князя от различных осмотров и требований.

– Вы не можете себе представить, какую он ведет с ними войну, – смеется Великий Князь.

Тут же узнаю, что окружающие солдаты успели полюбить этого особенного человека. Да разве могло быть иначе?

– Отчего бы вам не уехать, хотя бы в Финляндию? – спрашиваю я Его Высочество.

– Нет, – тихо отвечает он и делает отрицательное движение головой. – Я останусь в России.

Мы переходим в гостиную, вспоминаем дивизию, корпус, отдельных лиц. Я говорю:

– Какое счастье, что этих частей не было с вами в феврале.

– Я ожидал катастрофы, но я и не имел прав на престол, – говорит Великий Князь, – и не видел возможности работать с министрами, которые против меня.

День проходит быстро; начинает спускаться ночь, я собираюсь уходить. – Вам все равно, как вернуться? – спрашивает меня Великий Князь. – Я хочу проехаться по воздуху и отвезу вас на вокзал в Царское Село.

На крыльце у автомобиля его высокая стройная фигура, а кругом резким контрастом революционные солдаты. Они так похожи на только что сбежавших преступников, да и шинели их удивительно напоминают рваные арестантские халаты. Что-то дрогнуло внутри, жутко стало мне – офицеру, а каково же ему? Но он как будто их не замечает, как будто не видит окружающего. Его Высочество садится за руль. Неразлучная с Великим Князем Наталия Сергеевна и я подымаемся за ним, и машина летит, как стрела, ведомая опытной рукой.

Быстро мелькают версты, с ними исчезают последние минуты, и на вокзале я расстаюсь навсегда с тем, чей светлый образ отходит уже в дорогие воспоминания».

…День 21 августа не предвещал ничего плохого. Михаил оставался дома, а Наташа и Джонсон уехали по делам в Петроград. Но в семь часов вечера на Николаевской улице неожиданно показалась колонна военных грузовиков. Человек шестьдесят вооруженных солдат быстро спрыгнули на землю и окружили дом великого князя. Капитан Андрей Козьмин, в сопровождении военного коменданта Гатчины, подошел к парадному входу, где их уже встречал взволнованный хозяин. Они сказали Михаилу Александровичу, что по приказу Керенского он арестован, а его дом взят под охрану.

Спустя полчаса из столицы вернулись Наташа и Джонсон. Им объявили, что они тоже арестованы. Козьмин протянул Михаилу Александровичу документ, кивнул на прощанье и уехал, оставив новоявленных арестантов «заботам» местного коменданта и его людей. Бумага была подписана бывшим революционером-террористом, а ныне руководителем военного министерства Борисом Савинковым[244], и в ней говорилось, что «бывший великий князь Михаил Александрович» должен содержаться под арестом вплоть до дальнейшего специального распоряжения.

Михаил Александрович усмехнулся: с каких это пор он стал «бывшим Великим Князем»? Ведь никакого распоряжения на этот счет не было!

Впрочем, арест этот вполне объясним: новое правительство панически боялось «контрреволюции», которая могла выступать за восстановление монархии. Страхи Керенского были основаны, прежде всего, на слухах, которые поступали из Ставки. Оттуда ему доносили, что по вечерам, чтобы досадить «местным демократам», офицеры открывали окна штаб-квартиры и играли на рояле старый национальный гимн «Боже, Царя храни», а не марш революционеров – «Марсельезу».

Вот Михаила и арестовали – из-за боязни «монархической контрреволюции». Правда, непосредственная причина этого иная: она была обусловлена курьезным «планом» спасения Николая II и его семьи и возвращения их из Тобольска. Центральной фигурой в этой истории стала бывшая фрейлина императорского двора Маргарита Хитрово[245]. Слепо преданная царской семье, Маргарита отправилась в Тобольск, захватив с собой огромное количество писем от разных лиц, адресованных Николаю и Александре, спрятав их в подушку. Через несколько часов после ее прибытия 18 августа в небольшой сибирский город, комнату бывшей фрейлины в гостинице обыскали, подушку вспороли и письма, конечно, нашли. Незадачливую путешественницу арестовали и на следующий же день отправили обратно в Петроград.

Письма носили личный характер, и в них не было никакой крамолы, но в безумной атмосфере, которая царила в те дни в Петрограде, арест Хитрово в Тобольске многими был воспринят как пресечение контрреволюционного заговора. Сильно преувеличенные слухи об этом «заговоре» дошли до правительства, но когда волнение немного улеглось, стало ясно, что поездка в Тобольск бывшей фрейлины – не более чем романтическое приключение.

Что же касается Михаила и Наташи, то своим арестом они были скорее удивлены, чем взволнованы. И молчать вовсе не собирались. Михаил Александрович тут же написал письмо Керенскому, в котором выразил протест. Новый вершитель судеб, которого теперь нередко называли «Наполеоном Всея Руси», ответил, что в данный момент считает необходимым держать его «в изоляции». Через несколько дней все же удалось выяснить, что семья пострадала из-за заговора, который так никогда и не имел места.

Зато следующий заговор, получивший впоследствии название «Корниловского мятежа», оказался вполне реальным.

…29 августа, в три часа ночи, Михаила и Наташу разбудил стук в дверь. На пороге стоял взволнованный комендант Гатчины. Он сказал, что дает хозяевам час на сборы, и после этого должен отправить их в Петроград. Но возникли непредвиденные обстоятельства: военные водители никак не могли завести машины Михаила, и им пришлось вызвать его личного шофера Ведикова, как он и просил, впрочем, с самого начала. В итоге выехали под конвоем в Петроград только в начале шестого утра.

С точки зрения охраны, они успели покинуть город как раз вовремя. Чуть позже, утром этого же дня, Дикая дивизия, которой когда-то командовал Михаил Александрович, окружила Гатчину. Всадники приняли непосредственное участие в мятеже, который А. Ф. Керенский спровоцировал поднять генерала от инфантерии Л. Г. Корнилова[246].

Изначально генерал Лавр Корнилов призван был усилить своими действиями позиции правительства, а не выступать против него. Ведь после неудачного наступления наших войск летом 1917 и отставки генерала А. Брусилова его назначили на пост Верховного Главнокомандующего. Произошло это 19 июня. Почему же именно его? После провала наступления членам правительства стало ясно, что армией должен командовать человек железной воли, который сожмет войска в кулак и вернет им дееспособность. Корнилов оказался именно таким военачальником, поэтому его и назначили Верховным. Американский посол в России Д. Р. Фрэнсис[247] так написал об этом назначении: «Корнилов сменил Брусилова на посту Верховного, так как он жестче и уже расстрелял сто сорок солдат».

После июльских событий, когда была пресечена попытка большевиков захватить в стране власть, вместе с известным в прошлом террористом, а теперь управляющим военным и морским министерством Б. Савинковым и Обер-прокурором Святейшего Синода В. Львовым[248] генерал Корнилов направил Керенскому телеграмму, в которой говорилось о необходимости немедленного восстановления в армии смертной казни:

«Армия обезумевших людей, не огражденная властью от интенсивного разложения и развращения, бежит. На полях, которые даже нельзя назвать полями сражений, царит сплошной ужас, позор и срам… Смертная казнь спасет многие невинные жертвы ценой гибели немногих изменников, предателей и трусов».

В августе в Москве проходило Государственное совещание общественных деятелей. Когда генерал Корнилов приехал в Первопрестольную для участия в этом мероприятии, уже на вокзале ему устроили восторженную встречу – из здания его вынесли на руках. Боевой генерал, Корнилов не имел достаточного политического опыта и в значительной степени преувеличивал свою популярность в стране и готовность народа принять военную диктатуру. А Керенский предложение Корнилова воспринял как ультиматум и покушение на власть Временного правительства.

…В середине августа в Петрограде стали упорно распространяться слухи, что большевики вскоре вновь попытаются захватить власть. 22 августа Керенский обратился к Корнилову с просьбой обеспечить защиту правительства с помощью кавалерии, подразумевая, что сделано это будет под его непосредственным контролем. Конечно, он хотел пресечь любые попытки большевистского восстания, но ему на руку было пресечь и возможное восстание контрреволюционеров. И сейчас Керенский оказался больше озабочен амбициями самого Корнилова, чем большевиков. 27 августа он направил генералу телеграмму с требованием сдать должность Главковерха и прибыть в Петроград.

А Лавр Георгиевич, вышедший из низов, вовсе и не помышлял становиться контрреволюционером. О себе он говорил так: «Я презираю старый режим». Но Корнилов мечтал о сильном правительстве, которое сможет диктовать политическую волю Совету и большевикам. Требованию Керенского он не подчинился.

28 августа генерал Корнилов передал по радио заявление о своих целях – доведение войны до победного конца и созыв Учредительного собрания. После этого он двинул к столице Третий Кавалерийский корпус под командованием генерала А. М. Крымова, в который входила Дикая дивизия, две казачьи дивизии и артиллерия. Это была грозная сила. Он считал: если Крымов и бойцы Дикой дивизии напугают Петроград, это будет именно то, что нужно.

Керенский невольно оказался между двух огней: требовательным и напористым Корниловым и шумно выражавшим протесты Советом, и сам требовать уже ничего не мог. Заподозрив, что Корнилов собирается его арестовать и занять его место, Керенский решил объявить генерала заговорщиком и предателем, а войска, которые продвигались к столице – контрреволюционными. Обман состоял в том, что именно он, Керенский, и приказал совсем недавно двинуть их на Петроград.

Теперь же Керенский обратился за помощью в подавлении «мятежа» к Петроградскому Совету. Совместно решили создать военный комитет, который тут же оказался во власти большевиков. И рабочим, для защиты «демократии», раздали около сорока тысяч винтовок. Именно их призвали отбросить войска Корнилова от Петрограда.

Собственно, «мятежом» выступление войск Корнилова стало только в последнюю минуту, но создавалось впечатление, что задумано оно так с самого начала – ведь происходило это выступление без санкции правительства. Керенский несправедливо обвинил боевого генерала в предательстве, но заявление его подтверждало, что Корнилов руководил заговором. Другие генералы ему сочувствовали, но поддержать, как оказалось, не смогли. Именно так получилось и с Третьим Кавалерийским корпусом.

Генерал А. М. Крымов, находившийся в это время в штабе, в Луге, колебался. Железнодорожные рабочие заблокировали путь к Петрограду, нарушив, тем самым, связь с Могилевом. Поэтому связаться с Корниловым он не мог. 29 августа, когда передовые части корпуса подошли к Гатчине и Царскому Селу, Крымов получил телеграмму от Керенского, в которой говорилось, что в Петрограде все спокойно, никаких беспорядков не ожидается, и в присутствии там войск корпуса нет необходимости. Ему было «приказано» остановить продвижение войск, которые направлялись к столице по приказу «смещенного со своего поста Верховного Главнокомандующего». Большевистские агитаторы, во множестве прибывшие из Петрограда, также уверяли личный состав, что в городе все тихо, спокойно.

Вот так, обманом, и остановили Третий Кавалерийский корпус. Спустя два дня Керенский вызвал генерала Крымова в Петроград, и встретился с ним в Зимнем дворце. Командующему корпусом было предъявлено обвинение в участии в мятеже. Генерал возразил: он вел войска, чтобы поддержать правительство, а не с целью его захвата. И действовал, кстати, не только по приказу Корнилова, но и по просьбе самого Керенского.

Но Керенский продолжал настаивать на своем, накричал на Крымова, обвиняя его в измене. На прощание не подал ему даже руки. Оскорбленный до глубины души, боевой генерал поехал домой к одному из своих друзей. Там он написал прощальные письма – сначала Корнилову, а потом жене. После этого достал револьвер и застрелился.

Бытует и другая версия гибели Крымова. Якобы ротмистр Данильчук и полковник Самарин убеждали генерала ехать вместе в Петроград, к Керенскому, который уважал его за доблесть и готов был простить.

Крымов, естественно, возмутился:

– Он готов меня простить? За что? У меня в кармане лежит его телеграмма, в которой он сам вызывает мой Третий Конный Корпус в Петроград! И после этого меня – простить? Что за издевательство!

В конце концов, Самарин и Данильчук уговорили потрясенного таким вероломством Крымова поехать вместе с ними.

Говорили, что объяснение Керенского с Крымовым вышло бурное, и генерал даже дал тому пощечину. После этого в разгневанного генерала выстрелил адъютант Керенского. Раненого Крымова перенесли в автомобиль и отвезли на Захарьевскую, 17, где в то время находился «политический кабинет» А. Ф. Керенского.

Когда спустя два дня вдову генерала допустили в Николаевском госпитале к телу мужа, врач шепотом ей объяснил:

– Странное самоубийство… очень странное. Края раны не обожжены… мне кажется, выстрел был произведен с расстояния двух шагов. Да и само направление пули… Самому так нельзя застрелиться…

Так, тайна, связанная с «политическим кабинетом» Керенского, и не была раскрыта. Бывшие при генерале бумаги, и в том числе телеграмма Керенского – все бесследно исчезло. Остались лишь догадки.

…А Михаил Александрович все эти дни так и находился под домашним арестом. 29 августа его вместе с Наташей, двумя детьми, гувернанткой мисс Ним и верным Джонсоном привезли сначала в расположение одной из воинских частей. Но потом объявили, что они будут находиться под охраной в каком-то небольшом помещении в центре города. И вот в сопровождении шестидесяти пяти солдат их привезли в новую «тюрьму». Увидев ее, Михаил тут же запротестовал: «Помещение совершенно непригодно для нашего проживания. В нем нет элементарных удобств, и имеются всего три кровати».

Столкнувшись с возмущением арестованных, охранник предоставил им возможность самим выбрать место временного пребывания под охраной. Вскоре Джонсон выяснил, что Алексей Матвеев – дома, и готов принять их в своей квартире, на набережной реки Фонтанки. Им тут же выдали на это официальное разрешение. Уставших, с двумя напуганными детьми, их, опять под конвоем, переправили на Фонтанку. Конечно, охрану установили и там, но все-таки семья оказалась в нормальных бытовых условиях. Это была хоть и маленькая, но победа.

Так продолжалось целую неделю. Михаил сделал запись в дневнике: все это время их охраняли как опасных преступников. О своей дальнейшей судьбе Михаил и Наташа могли лишь догадываться, неизвестность пугала и настораживала. Неудивительно, что в такой обстановке у Михаила вновь обострилась язвенная болезнь. Наташа, которая всегда очень беспокоилась о его здоровье, настояла на том, чтобы мужа осмотрели специалисты. 4 сентября в квартиру Матвеева приехали трое врачей. Обследовав больного, они рекомендовали строгую диету, грелки, полный покой. Но разве все это возможно в сложившихся обстоятельствах? Впрочем, вечером того же дня к ним приехал адъютант Керенского Григорьев и объявил, что вскоре они будут освобождены.

Эта уступка властей подтолкнула Джонсона обратиться за помощью к Британскому послу сэру Бьюкенену. Тот, в свою очередь, связался с министром иностранных дел «республиканского правительства» М. Терещенко. Кроме того, посол отправил телеграмму личному секретарю Георга V лорду Стамфордхему: «К сожалению, Великий Князь Михаил, боюсь, переживает не лучшие времена… Я выразил решительный протест Терещенко по поводу плохого обращения с Его Императорским Высочеством, и он, в свою очередь, выразил неудовольствие Керенскому… После разговора с его секретарем я надеюсь, что Великий Князь будет немедленно освобожден».

На самом же деле Михаила Александровича и его домочадцев не освободили из-под ареста. Но Терещенко дал согласие на то, чтобы их отвезли домой, в Гатчину, и там содержали под охраной. К тому времени, когда Бьюкенен отправил телеграмму в Лондон, они уже выехали из Петрограда. И до Гатчины добрались поздно вечером 6 сентября.

Их кортеж состоял из пяти машин, две из них принадлежали великому князю. В одной находился он сам, Наташа, дети и капитан Козьмин. В двух машинах разместились слуги и принадлежавшие семье вещи. Еще в одном автомобиле сидели мисс Ним, Джонсон и комендант Гатчины. А замыкал это необычное шествие Роллс-Ройс, в котором ехала охрана. Как только они прибыли на Николаевскую улицу, 24, Михаил Александрович, самочувствие которого в последние дни лишь ухудшилось, лег в постель. В дневнике он написал, что очень рад возвращению домой.

Бьюкенен провел весь день в хлопотах, но помочь ничем так и не смог. Британское правительство не захотело принять никого из Романовых, о чем посла, находившегося в Петрограде, уведомили в «частной и секретной телеграмме». А спустя несколько дней Терещенко сообщил сэру Бьюкенену, что на «секретном заседании кабинета» принято решение разрешить членам императорской семьи выехать за рубеж. Первой предоставлялась эта возможность вдовствующей императрице. Она могла ехать, куда пожелает – в «Англию, Данию или Финляндию». Следующий на очереди, как сказал Терещенко, великий князь Михаил. И добавил: эту информацию необходимо сохранить в тайне.

Этот разговор состоялся за день до «Корниловского мятежа», когда войска Дикой дивизии подошли к Гатчине. Однако, страх Керенского перед лицом наступающей «контрреволюции» подтолкнул его к решению разрешить Михаилу выехать за границу, чтобы великий князь не стал вдохновляющей идеей для монархистов. Возможно, это был просто акт доброй воли? Хотя, вряд ли… Доброта не совместима с той политической ситуацией, в которой в те дни находилась страна. Во всяком случае, ничего из этих переговоров не вышло. Граница для Михаила Александровича и его семьи по-прежнему была на замке.

Лишь через три недели после первого ареста Михаилу сказали, что он свободен. Но так и не объяснили, за что же его и семью взяли под стражу, никаких обвинений ему не предъявили, да их и не могло быть. Поэтому у него закономерно возник вопрос: а не повторится ли это в будущем?

Через два дня на пороге их дома «совершенно неожиданно» опять появился капитан Козьмин. Михаил Александрович уже приготовился к худшему, но на этот раз новости были хорошие. Ему передали письменное разрешение властей ехать с семьей в Крым – когда угодно.

Теперь у него на руках были два официальных разрешения: первое, данное Половцовым, в котором говорилось, что он может ехать с семьей в Финляндию, и вот теперь новое – на выезд в Крым. Но ему вовсе не хотелось торопиться. Раз нельзя уехать в Англию, куда он с самого начала собирался, то уж лучше остаться пока дома и посмотреть, как будут дальше развиваться события. В душе еще теплилась надежда на правительство Керенского, хотя былого энтузиазма уже и не было. Михаил все еще верил в созыв Учредительного собрания, которое выберет новое правительство, и тогда, считал он, борьба за власть в России закончится…

1 сентября А. Ф. Керенский провозгласил Россию «республикой» – словно забыв о том, что только Учредительное собрание могло изменить политический строй в стране. И назначил себя Верховным Главнокомандующим. Михаил, узнав об этом, лишь пожал плечами. «Сегодня проснулись при объявлении России демократической республикой», записал он в дневнике. Республика или монархия – какая, в сущности, разница? Для него, как для гражданина, самым важным казалось другое: «лишь был бы порядок и справедливость в стране».

Выборы должны состояться в ноябре, уже скоро… зачем же сейчас куда-то уезжать? Вот пройдут они, стабилизируется положение в стране, и можно будет ехать на зиму в Крым. Ведь разрешение на это – вот оно, есть.

Обеспокоенные друзья убеждали его уезжать немедленно, пока не поздно, но Михаил не обращал на их страхи внимания. А мог ли он действительно в тот момент куда-нибудь уехать? Княгиня Путятина считала, что – да, мог, вспоминая один любопытный случай, который увеличивал, по ее мнению, шансы великого князя на получение им убежища в Британии. Однажды к нему приехали два сотрудника Британского посольства, которые привезли два паспорта – для него и Наталии Сергеевны. Они предложили Михаилу укрыться вместе с женой на конспиративной квартире. Через несколько дней, убеждали они, с их помощью можно будет перебраться оттуда в Англию. Но великий князь отказался, сказав при этом, что он «верит в русских людей».

Известно, что хорошо продуманный план побега за границу предлагали великому князю Михаилу и представители тайной офицерской организации. Но он с достоинством ответил им:

– Я не хочу бежать из своей страны.

Наташа отправила телеграмму в Персию, великому князю Дмитрию, который к этому времени был членом Британской дипломатической миссии в Тегеране. Благодаря покровительству Британского посла сэра Чарльза Марлинга[249] он стал почетным офицером Британской армии. Дмитрий написал в дневнике, что был удивлен и обрадован этому посланию – такому учтивому и трогательному. Он решил, что дела в Гатчине, по-видимому, стали налаживаться. Но это не совсем так. В тот момент, когда Наташа отправляла телеграмму, все действительно складывалось неплохо. Но когда Дмитрий ее получил, обстоятельства стали намного хуже.

Помощь Керенского оружием большевикам – перед лицом наступающих на Петроград войск Корнилова, оказалась для него же гибельной. Он усмирил Корнилова, взяв его под арест, но потерял доверие остальных генералов. Керенский связался с экстремистами, и теперь должен был определиться в отношениях с ними. Возможность восстания большевиков с каждый днем становилась все более очевидной. Но теперь не было рядом ни Дикой дивизии, ни Крымова, ни Корнилова – никого, кто мог бы помочь его подавить. Окончательно Керенский понял, что остался в одиночестве, когда три дивизии казаков, которым он приказал защищать Петроград, отказались «оседлать своих лошадей». В самой же столице большая часть Петроградского гарнизона отказалась выполнять его приказы, и Керенскому пришлось направить для защиты Зимнего дворца лишь кадет и женский батальон.

Всерьез испугались большевистской угрозы и в Гатчине. Все разговоры велись только о возможном восстании. И вот 25 октября Петроград пал. Михаил Александрович сделал в дневнике запись: «Зимний захвачен большевиками… Совет республики разогнан большевиками, штаб Петроградского округа в их руках. На некоторых улицах стрельба. Весь гарнизон перешел на сторону большевиков… Керенский уехал на станцию Дно за подкреплением».

Страницы: «« ... 7891011121314 »»

Читать бесплатно другие книги:

Воздушный стрелок. Запечатанный
Воздушный стрелок. Запечатанный
Демченко Антон
Мир, удивительно похожий на земной. Во многом похожий, но разительно отличающийся несколькими контра...
Язык шипов
Язык шипов
Бардуго Ли
Сказания о прекрасных русалках и рыжебородых големах, монстрах и принцессах, зачарованных городах и ...
Приключения «Пушистиков»
Приключения «Пушистиков»
Фридель Ольга
Интересные приключения двух друзей кота Лёвика и котенка по имени Хороший. Вместе с хозяйкой они на ...
Питер, краски и любовь
Питер, краски и любовь
Третьякова Елена
Это история про то, как под свинцовым небом Санкт-Петербурга двое давно знакомых людей, которые ника...
Пробуждающее исцеление. О духовных причинах болезней и способах восстановления здоровья при помощи магии и здравого смысла
Пробуждающее исцеление. О духовных причинах болезней и способах восстановления здоровья при помощи магии и здравого смысла
Хуснетдинова Айгуль
Вторая книга практикующего экстрасенса Айгуль Хуснетдиновой, автора "Пробуждающей энергии" (вышла в ...
Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля
Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля
Судоплатов Павел
Почти четверть века назад, сначала на Западе, а затем и в России была опубликована книга гроссмейсте...