Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова Чернышова-Мельник Наталия

Глава восемнадцатая

На пути к катастрофе

Наташе пришлось поволноваться о здоровье мужа, и на это были серьезные причины. Прекрасный спортсмен и великолепный наездник, он по праву гордился своей отличной физической формой. Однако оставалось одно «но», которое мучило Михаила Александровича долгие годы, и которое он скрывал от окружающих. Это – язва желудка.

Все это время о болезни знала лишь Наташа и лечившие великого князя доктора. Ему рекомендована строгая диета, но разве это возможно на фронте? Порой приходилось питаться лишь консервами и черствым хлебом, запивая все это водой. Строго говоря, Михаилу Александровичу нельзя было отправляться на передовую. Но он об этом и слышать не хотел. Ведь Родина оказалась в опасности!.. А он – человек чести и долга.

Но от дифтерии он отмахнуться не мог – ведь большее число больных от нее умирало, чем выживало. Антибиотиков не было, и люди погибали в страшных мучениях. Те же, кому посчастливилось выжить, приходили в себя очень долго. Михаил заболел дифтерией еще на фронте, к счастью, он оказался дома, когда появились первые симптомы болезни. 22 июля ему пришлось на целый день остаться в постели, потому что у него поднялась высокая температура, и сильно заболело горло. Спустя три дня доктор, наблюдавший его в Гатчине, обнаружил у больного бациллы дифтерии.

На следующий день состояние великого князя ухудшилось. Испугавшись распространения инфекции, Наташа отправила детей к друзьям, жившим неподалеку. Михаил, хоть и крепился до поры до времени, в итоге все-таки слег. Ему пришлось провести в постели десять дней. Навестить больного приходил граф Павел Толстой – старый друг, сын конюшего Николая II. Однажды он даже спел дуэтом с Наташей, аккомпанируя на фортепиано, несколько старинных русских песен. Очень хотелось приободрить Михаила…

Но уже через неделю после начала болезни Михаил Александрович почувствовал себя лучше, и даже, взяв в руки гитару, смог что-то сыграть. Дела, хоть и медленно, все же шли на поправку, и уже 5 августа он самостоятельно спустился в гостиную, чтобы позавтракать вместе с семьей.

Начало выздоровления было замечательной новостью, но что касается обстановки на фронте – она совсем не радовала. Михаил давно уже понял, что стратегия, выбранная русским командованием, неверна, и последующие события лишь доказывали это. Пали Ковно и Ново-Георгиевск, а через несколько дней – и Брест-Литовск. В течение следующих трех недель немцы прошли победным маршем до Варшавы, 22 июля захватив и ее.

Потери русских войск оказались ужасающими. Лишь за первый год войны они составили полтора миллиона человек, что равнялось численности войск в мирное время. Впервые со времени нашествия армии Наполеона Бонапарта враг уверенно все глубже проникал на территорию Российской империи, отбрасывая на восток войска и оставляя за собой сотни тысяч убитых и раненых.

Причины многих неудач следует искать в верхнем эшелоне управления русской армией, которой командовали два человека, бывшие заклятыми врагами: военный министр генерал Владимир Сухомлинов[133] и Главнокомандующий – великий князь Николай Николаевич (Младший), непосредственно руководивший военными действиями.

Бывший кавалерийский офицер, Сухомлинов, награжденный орденом Св. Георгия за мужество, проявленное во время войны с турками в 1878 году, твердо верил в старый афоризм: «пуля – дура, штык – молодец». О современном вооружении он думал как о чем-то, недостойном храброго солдата. В итоге русская армия вступила в войну, имея в два раза меньше артиллерии, чем Германия: 7 батарей легкой артиллерии на дивизию в русской армии и 14 у немцев, 60 батарей тяжелой артиллерии против 381 у противника.

Невежество военного министра усугубляло его поразительное легкомыслие. Однажды, несмотря на множество сообщений о нехватке снарядов и отчаянные просьбы об их поставках, Сухомлинов отказался расширить заказы на их изготовление. А когда Командующий Главным артиллерийским управлением сказал ему, что Россия, видимо, вынуждена будет заключить мир из-за нехватки снарядов, министр грубо бросил ему:

– Заткнитесь и идите к черту.

Его главным соперником был Главнокомандующий, посвятивший всю жизнь армии. Великий князь Николай Николаевич (Младший) даже наружностью внушал трепет окружающим. Ростом около двух метров, с тонкой талией, сверкающими синими глазами на узком лице, с кинжалом или саблей у пояса, он представлял собой старинный тип военного вождя. Французский посол М. Палеолог так писал о нем: «Он был самым обожаемым человеком в армии… Вся его натура источала неистовую энергию. Его язвительная, обдуманная речь, сверкающие глаза и быстрые, нервные движения, жесткий, крепко сжатый рот и гигантская фигура олицетворяли властную и пылкую храбрость». Добавим, что своим подчиненным великий князь внушал чувство благоговейного страха.

Неудивительно, что военный министр и Главнокомандующий презирали друг друга.

…От страны невозможно было скрыть то, что происходило на фронте. Военное поражение, народный гнев повлекли за собой ряд серьезных изменений в правительстве. 20 июня генерал Сухомлино, так и не сумевший объяснить Николаю II причину отчаянной нехватки пушек и снарядов, был смещен со своей должности. Через неделю император, призывая «всех верных сынов Родины без различия классов и вероисповеданий действовать вместе, единодушно, чтобы удовлетворить нужды армии», объявил, что будет созвана Дума – «для того, чтобы услышать голос земли русской».

Тогда же он приказал образовать специальный Совет обороны, включавший министров и лидеров Думы. Но… предпринятые действия оказались запоздавшими. Страна была в большой опасности, и, как сказал в те дни преемник Сухомлинова, генерал А. А. Поливанов[134], «когда будет конец нашему отступлению, знает один только Бог».

Желание Николая II возглавить армию вспыхнуло с новой силой. 16 июля он сказал наставнику цесаревича Алексея Пьеру Жильяру[135]:

– Вы не поверите, как тягостно мне быть далеко от фронта. Кажется, что здесь истощается энергия и ослабляется решительность… а на фронте люди сражаются и погибают за Отечество.

Император еще по одной причине стремился в армию – из-за личной неприязни Александры Федоровны к великому князю Николаю Николаевичу (Младшему). Императрица никогда не жаловала вспыльчивого, многоопытного старого солдата, который возвышался над ее невысоким супругом. Не могла она простить ему и мелодраматический порыв застрелиться в присутствии государя и министра С. Ю. Витте, что заставило Николая II подписать манифест 17 октября 1905 года, создавший Думу. А на фронте героическую славу «Николаше» приносил его боевой дух. Доходили до императрицы и коробившие ее слухи, что великий князь не пресекает среди друзей разговоры о том, что однажды он будет коронован на царство как Николай III.

Пока русская армия наступала, приказы великого князя повсеместно исполнялись. Но как только началось отступление, его положение усугубилось. И хотя император не разделял крайних взглядов своей супруги на великого князя Николая, его стремление командовать армией становилось все более определенным. Он считал, его долг – быть вместе с армией и народом в годину испытаний, объединить гражданскую и военную власть и принять всю тяжесть ответственности за судьбу России лично на себя. А в тот день, когда пала Варшава, он потерял присущее ему самообладание, и, ударив кулаком по столу, воскликнул:

– Так не может продолжаться! Я не могу сидеть здесь и наблюдать за тем, как разгромляют армию!

Решение государя взять на себя Верховное командование ошеломило членов кабинета министров. Последние небезосновательно считали, что правительственный аппарат будет дезорганизован, если император станет все время проводить в Ставке, за многие сотни верст от столицы. Николая Александровича пытались убедить, что задуманное им объединение власти приведет лишь к концентрации всей ответственности за военные поражения и политические беспорядки именно на нем. Император внимательно выслушал всех министров, затем поблагодарил их и спокойно сказал: «Господа! Моя воля непреклонна. Я уезжаю в Ставку через два дня».

В письме великому князю Николаю Николаевичу император сообщал: «Сейчас, когда враг проник глубоко в страну, которую Бог вручил мне, мой долг перед ней заключается в том, чтобы я принял на себя Верховное командование вооруженными силами, нес тяжесть и труд войны с моей армией и помог ей защитить русскую землю от вторжения врага…

Я… утверждаю Вас своим заместителем на Кавказе и командующим доблестной армией, действующей в этом районе».

Когда министр Поливанов вручил письмо императора великому князю, Николай Николаевич сказал с облегчением:

– Слава Богу. Государь избавил меня от задачи, которая меня просто измотала.

Офицеры и солдаты русской армии с грустью провожали опытного полководца и стратега. А вот в будуаре императрицы, в Царском Селе, его смещение с должности Главнокомандующего было воспринято как личная победа. Уезжая в Ставку, Николай II увозил с собой письмо Александры Федоровны, в котором были такие слова: «…Ты выиграешь эту великую битву для своей страны и Трона – один, храбро и решительно…» Только могло ли так произойти на самом деле? Ведь у нового Главнокомандующего – мизерный воинский опыт, который он приобрел очень давно – четверть века назад…

У людей здравомыслящих невольно возникал вопрос: если Николай II будет все время находиться в Ставке, то кто же займется государственными делами в столице? Человек, который мало разбирался в делах военных, поручил решение политических вопросов тому, кто ничего в них не смыслил. Одним словом, своей жене.

Официально нигде не объявлялось, что Александра Федоровна стала регентом. Но фактически именно так и произошло. И должно было пройти некоторое время, прежде чем общество осознало: отныне Россией правит деспотичная, неуравновешенная и истеричная женщина, которая по воле судьбы стала последней русской императрицей. А за ней, оставаясь пока в тени, «вознося день и ночь свои молитвы», возвышалась фигура «старца» – Григория Распутина. Вместе они внесли несомненную лепту в гибель Российской империи.

Власть Распутина над императорским семейством становилась все больше и больше в последние десять лет. Зачастую лишь он один мог помочь маленькому цесаревичу Алексею. Особенно явно это проявилось в 1912 году, в Спале, когда мальчик поскользнулся и упал в лодке, после чего у него началось серьезное кровоизлияние в бедре и паху. Именно Распутин, как считала императрица, тогда спас ее сына, поэтому она считала сибирского «старца» посланцем Бога, и верила ему безгранично.

Но Распутин стал не первым «Божьим» человеком, имевшим огромное влияние в Царском Селе. В 1900 году, когда Александра страстно желала подарить мужу наследника, ее внимание обратили на одного французского мистика и «врачевателя душ» по имени Филипп Вашо. Он начинал карьеру помощником мясника в Лионе, но жизнь целителя показалась ему более привлекательной. Ходили слухи, что он даже мог определять пол ребенка в утробе матери. Но все это не впечатлило французскую полицию – ведь у «доктора Филиппа», как он сам себя называл, отнюдь не было диплома врача. В 1901 году Николай и Александра прибыли с официальным визитом во Францию, и впервые встретились там с Вашо. Этот низкорослый человек с высоким лбом и проницательным взглядом так пришелся им по душе, что они взяли его с собой, в Россию.

«Доктор Филипп» обнадежил Александру, что у нее родится в ближайшем будущем долгожданный сын. Однако пророчество его все не сбывалось, и вера в способности Вашо постепенно сошла на «нет». Александра решила отослать его домой, щедро при этом вознаградив. Прежде, чем уехать, он сказал императрице: «Когда-нибудь у Вас появится друг вроде меня, который будет говорить с вами о Боге». И вот тут-то француз оказался прав. Его место занял Григорий Распутин.

Многих людей поражали его глаза. Их странную силу, некий магнетизм, замечали как враги, так и друзья. Фрейлина императрицы Анна Вырубова, обожавшая «старца», писала, что «у него было бледное лицо, длинные волосы, запущенная борода и весьма необычные глаза – большие, светлые, сверкающие». Французский посол Морис Палеолог, считавший Распутина политическим феноменом, создавая его портрет, тоже основное внимание уделил глазам: «Полное отражение его личности… казалось сконцентрированным в его глазах. Они были светло-голубыми, исключительной яркости, глубокими и притягательными. Его пристальный взгляд был в одно и то же время пронизывающим и ласкающим, наивным и хитрым, отстраненным и внимательным. Когда он произносил страстную речь, его зрачки, казалось, излучали магнетизм…» В дальнейшем французский посол замечал, что Александра Федоровна полностью находится под его влиянием.

То, что цесаревич Алексей опасно болен, было известно лишь самому узкому кругу доверенных лиц. Поэтому практически никто и не мог понять, почему же этот человек – простой сибирский мужик, имел такое большое влияние в Царском Селе и особую власть над императрицей.

Но ее встречи со «старцем» происходили обычно не в Александровском дворце, когда он приезжал в Царское Село, а в маленьком домике Анны Вырубовой, расположенном поблизости. Постоянно же Распутин жил в Петрограде, и наезжал в царскую резиденцию тогда, когда императрице нужен был его совет. Они уединялись, а домик неустанно охраняла дворцовая полиция. Казалось бы, эти тайные разговоры никто не мог услышать. Но… буквально на следующий день новости становились известны «всему Петербургу». Это обстоятельство объясняется очень просто: об услышанном и сказанном в Царском Селе Распутин сам рассказывал всем и каждому. Такой вот «друг»…

Если бы Распутин был здравомыслящим и скромным человеком, то его непонятная для многих дружба с императрицей стала предметом сплетен, но не более того. Но он вел себя настолько вызывающе и скандально, что окончательно погубил как собственную репутацию, так и репутацию самой Александры Федоровны. Особенно возмутил общественность случай, который имел место в апреле 1915 года. Распутин приехал в Москву, собираясь, как думали многие, поклониться священным гробницам, находящимся в Успенском соборе в Кремле. А ночью поехал в популярный ресторан «Яр», что в Петровском парке, напился там и стал буйствовать. Британский дипломат Брюс Локхарт[136], бывший в это время в ресторане с друзьями, позже вспоминал: «Я был в “Яре”, самом великолепном ночном притоне Москвы, с несколькими английскими гостями… Когда мы наблюдали за музыкальным представлением в главном зале, в одном из кабинетов произошел грубый скандал: пронзительный визг женщин, ругань мужчин, битая посуда и с треском распахнутые двери. Официанты бросились на лестницу. Метрдотель послал за полицией… Но шум и скандал продолжались… Причиной волнений был Распутин, пьяный и буйный, и ни полиция, ни метрдотель не отважились с ним связываться». Наконец, кто-то позвонил товарищу министра внутренних дел, и тот дал разрешение на арест Распутина. Его увели прочь… «рычащего и угрожающего». По свидетельству очевидцев, «старец» разоблачил себя, хвастливо выкрикивая, что он часто так себя ведет в компании самого императора, и что он может делать все, что захочет, с «мамашкой».

Императору доставили доклад, в котором подробно описывалось поведение Распутина в ресторане. Вручил его генерал-адъютант Владимир Джунковский[137], который командовал полицией Российской империи. Николай II вызвал к себе провинившегося и потребовал объяснений. Тот поклялся, что никогда не делал никаких заявлений об императорской семье, просто выпил лишнее. Он ведь простой мужик… Несмотря на его слезные мольбы о помиловании, император приказал Распутину на время покинуть Петроград и отправиться в его родное село Покровское.

Когда императрица прочитала копию этого доклада, она возмутилась до глубины души: «Мой враг Джунковский показал эту подлую, грязную бумажку Дмитрию[138]. Если мы допустим преследование нашего Друга, то мы и наша страна пострадаем за это». Понятно, что дни пребывания генерала на занимаемой должности были сочтены. С этого момента Александра Федоровна умоляла мужа «отделаться от Джунковского». Ее старания не пропали даром: в сентябре 1915 года генерал был уволен в отставку.

Смещения Джунковского и великого князя Николая Николаевича (Младшего) для многих стали предупреждением: Александра Федоровна всегда добивалась того, чего хотела. Особенно, если действовала сообща с Распутиным.

А он сам, что бы ни творил, всегда заботился о сохранении благочестивого впечатления о себе в Царском Селе. Иногда приходилось ехать туда по срочному вызову, менять планы, но он всегда бросался консультировать «маму» на государственные темы, если императрица его об этом просила.

Григорий Распутин был необычной и загадочной личностью. Теперь же вся сила этого человека оказалась направлена на достижение единственной цели – убедить императрицу в том, что он – чистый «Божий» человек, выражающий истинную душу мужицкой России. Надо отдать ему должное – он был великолепным актером, и Александра Федоровна никогда не видела его другим.

Когда же он чувствовал малейшее колебание ее веры в него, Распутин умело играл на потаенных страхах императрицы. Он пытался внушить ей: «Помни, что мне не нужны ни Государь, ни ты. Если вы предадите меня врагам, это не повредит мне. Я способен справиться с ними сам. Но ни Государь, ни ты не сможете это сделать без меня. Если меня не будет здесь, чтобы защитить вас, вы потеряете сына и корону через 6 месяцев».

Когда дело касалось политики, Распутин обычно осторожно одобрял то, что делала императрица, пытаясь создать у нее впечатление, что все идеи приходят к нему свыше. Если же речь шла о назначении министров, то здесь его пагубное влияние ощущалось особенно остро. Предлагая кандидатуры на столь высокие посты в правительстве, он исходил из того, что человек ему или просто нравился или, по крайней мере, не возражал. Те же, кому он помог, не оставят его в случае опасности в одиночестве.

Со временем каждое назначение в верхнем эшелоне власти – как светской, так и духовной, стало проходить через его руки. Иногда выбор «Божьего человека» мог даже показаться смешным, если бы не печальные последствия. Однажды Распутин встретил в ночном ресторане «Вилла Роде», где ему почему-то не понравилось пение цыганского хора, придворного камергера А. Н. Хвостова[139]. Тот был крепким мужчиной с зычным голосом. Григорий похлопал его по спине и сказал:

– А, ну-ка, братец, помоги им спеть. Ты толстый, и можешь получше пошуметь.

Хвостова, который был к тому времени навеселе, долго упрашивать не пришлось. Он тут же залез на сцену и оглушительно заревел какую-то песню. Распутин был восхищен, и, видимо решил, что этот человек достоин занять высокий государственный пост. И действительно, вскоре после этого Хвостов стал неожиданно для многих министром внутренних дел. По этому поводу один из депутатов Думы, Владимир Пуришкевич[140], презрительно заметил, что испытания новых министров следует устраивать не в правительстве, а в цыганском хоре.

Распутин прекрасно понимал, что мог благополучно существовать лишь до тех пор, пока его покровители оставались у власти. Поэтому он и чинил всяческие препятствия тем, кто настаивал на самостоятельности правительства. Ведь первым же действием независимого правительства будет устранение его самого, Распутина! И ему вторила императрица, написав в одном из писем мужу: «Ответственное министерство, как сказал наш Друг, превратит все в руины».

А как же сам государь относился к настойчивым пожеланиям Александры Федоровны выбрать в министры того или иного человека и безоговорочно верить «нашему Другу»? На первых порах он отделывался молчанием, не давал прямых ответов и поступал так, как считал нужным. Иногда его даже раздражало вмешательство Распутина в государственные дела, и он настойчиво просил императрицу «не вовлекать нашего Друга в это».

Но Александра Федоровна знала слабость мужа, и успешно пользовалась ею. Если он зачастую игнорировал ее письменные просьбы, то перед устными, как правило, устоять не мог. Поэтому, чтобы поддержать жену, Николай II часто одобрял ее предложения и рекомендации. Чаще всего так происходило, когда император уезжал в Ставку. Впоследствии он и вовсе передал управление внутренними делами в государстве императрице. Касалось это и назначения министров, которых ей рекомендовал Григорий Распутин. Все это в конечном итоге в значительной степени и привело к падению династии Романовых.

Император, став Верховным главнокомандующим, решил перенести Ставку из Барановичей в Могилев. Вскоре к брату присоединился и великий князь Михаил Александрович. Первое, что ему бросилось в глаза: Ставка теперь располагалась не в лесу, в поезде, а в просторном губернаторском доме. Как писал сам Николай II жене, «здание старое, но вполне удобное, с садиком и очаровательным видом на Днепр и далекую окрестность – положительно Киев в миниатюре. Два раза ездил в автомобиле на ту сторону реки – прелестная, симпатичная лесистая местность и прекрасные дороги…»

Конечно, у императора было время любоваться красотами природы, ведь роль его оказалась чисто церемониальной. Практически все оперативные решения теперь принимал генерал Михаил Алексеев[141], назначенный Николаем II начальником штаба. Именно он фактически стал Верховным Главнокомандующим русской армии.

Генерал невысок ростом, с типично русским лицом. В отличие от большинства генералов он не носил бороду. Его мучил нервный тик, и как-то император даже назвал его «своим косоглазым другом».

Блестящий военный, Алексеев имел и некоторые слабости. Он не умел подобрать себе толковых помощников, и все пытался сделать сам, даже наносил собственноручно пометки на огромные штабные карты, лежавшие на столах в Ставке. Но все это – не так уж важно. Главное, уже к ноябрю, когда действия на фронте были приостановлены из-за наступавших холодов, Алексеев сумел стабилизировать линию обороны, которая в мае проходила в среднем на 300 километров восточнее линии фронта. И более уже в ходе войны крупных наступлений немцев на Восток не было.

Николай II, безусловно, был доволен своим начальником штаба. Сразу же после принятия командования он телеграфировал домой: «Я получаю такую хорошую помощь от Алексеева…» А через несколько дней он опять написал императрице о Михаиле Васильевиче: «Я не могу сказать тебе, как я доволен Алексеевым. Добросовестный, умный, скромный, ну что за работник!»

Предложение вызвать великого князя Михаила в Могилев исходило от Александры Федоровны. Когда он заболел и находился дома, в Гатчине, рядом была Наташа. А это императрицу настораживало: мало ли что может случиться? Соперники при дворе ей вовсе не нужны. Поэтому она и решила: уж лучше пусть Миша будет рядом с братом, чем с женой. И несколько раз написала об этом мужу.

10 сентября все еще ослабленный после болезни Михаил отправился в Могилев. Он прибыл туда на следующий день, и Николай с удивлением сообщил Александре, что младший брат его «выглядит хорошо». А через два дня он вновь написал домой: «Погода по-прежнему чудесная. Я каждый день выезжаю в моторе с Мишей, и большую часть моего досуга мы проводим вместе, как в былые годы. Он так спокоен и мил – шлет тебе самый теплый привет». Это были приятные для императрицы новости: все складывалось именно так, как она хотела. Александра Федоровна писала мужу: «Я очень рада, что Миша с тобой. Он – твой брат, его место при тебе, и чем дольше он пробудет с тобою, вдали от ее влияния, тем лучше, и ты заставишь его смотреть на вещи своими глазами». Между строк можно было прочитать – ее, Александры, глазами. Императрица надеялась: если Михаил станет ее единомышленником, она сможет везде распространить свое влияние.

Мария Федоровна резко отрицательно относится к Распутину? Что ж, с помощью Миши ее легче заставить замолчать. Но для того, чтобы добиться от него понимания, великого князя нужно было, во что бы то ни стало, выманить на фронт, отгородить от жены. Александра Федоровна надеялась, что помочь ей в этом смогут два человека – великая княгиня Ольга и бывший адъютант Михаила Анатолий Мордвинов, который служил теперь в Ставке адъютантом самого императора. Она писала мужу: «Когда вы бываете вдвоем, говорите чаще про Ольгу, пускай он не думает о ней дурно». И просила Николая уверить младшего брата в том, что «хороший Мордвинов» любит его и искренне предан великому князю.

Но Мордвинов продолжал чернить Наташу даже сейчас. В ожидании прибытия Михаила в Ставку он написал старшей дочери Александры – Ольге, о своих опасениях относительно возможности получения «разведенкой» титула. И вот уже императрица телеграфировала Николаю: «Я боюсь, что Миша будет просить титул для своей жены… Она уже бросила двух мужей, к тому же, он твой единственный брат». И хотя сам Михаил не поднимал больше этот вопрос – после письма, написанного Николаю в ноябре 1912 года, в котором просил для нее титул графини, Александра боялась, что он может вновь заговорить об этом.

Ведь совсем недавно, 15 августа, морганатической супруге великого князя Павла Александровича Ольге Пистолькорс был дан титул «Ее Светлости княгини Палей». Почему бы такой титул Михаилу не попросить для Наташи? Обе дамы разведены, не очень-то знатного происхождения, и обе родили сыновей вне брака. Правда, Наталия разведена дважды, но в остальном их судьбы очень похожи. Так почему же может быть княгиня Палей, и не может быть княгини Брасовой?

Для себя Александра Федоровна решила: если вопрос будет поставлен именно таким образом, ответ должен быть однозначным: великий князь Павел не имеет такого значения для престола, как Михаил. Ведь последний – родной брат императора. Но была еще одна причина, почему императрица не желала титула для Наташи, хотя, скорее всего, она не признавалась в этом даже себе. Когда супруге великого князя Павла позволили вернуться в Россию, она всячески старалась втереться в доверие к Александре, следуя за ней буквально по пятам, и уговорила мужа построить в Царском селе дворец, чтобы жить по соседству с императорской четой. Наташа же вела себя совершенно по-другому. Как-то она сказала даже, что презирает «эту немку, которая приехала в Россию в штопаных чулках».

Но письма мужа отнюдь не успокоили императрицу. Надежды ее на то, что великий князь Михаил раскается в своем «проступке» и откажется от жены, не оправдались. Не высказал он и желания быть сторонником Николая в борьбе с Думой. Императору не оставалось ничего иного, как написать Александре, что «Миша часто сидит» вместе с ним.

Конечно, братья могли многое сказать друг другу в течение недели, проведенной вместе. Только был ли толк от этих разговоров? Как Михаил с грустью осознал впоследствии – нет.

Неделя, проведенная в Могилеве, на многое раскрыла глаза Михаилу Александровичу. Наблюдая за своим венценосным братом, он ясно понял, как тот вел государственные дела. Враг непрерывно наступал, русские войска несли огромные потери. В Думе царили такие беспорядки, что Николай II решил ее распустить. Министры то и дело открыто нападали друг на друга… а что же император? Он часами сидел, задумавшись, с сигаретой в руке, и читал письма Александры, в которых она писала, что ему следует делать. Причем, письма императрицы обычно бывали очень пространными, страниц на пятнадцать, и она выдвигала все новые и новые требования, подчас не выдерживающие никакой критики. Требуя оставить на посту министра внутренних дел Александра Протопопова[142], за смещение которого с поста выступал новый премьер-министр Александр Трепов[143] и руководители ряда министерств, Александра Федоровна писала мужу: «Как бы я хотела, чтобы моя воля перелилась в тебя… Будь Петром Великим, Иваном Грозным, Императором Павлом, подомни их под себя, только не смейся, мой непослушный…»

Но Николай как раз был послушен воле жены. С легкой язвительностью, но без намека на решительность, он отвечал: «Моя дорогая, нежно благодарю за строгое письменное внушение. Я читал его с улыбкой, потому что ты говоришь со мною, как с ребенком… Твой бедный маленький слабовольный муженек Ники».

Здесь уместно сделать небольшое отступление. Александр Блок[144], принятый в начале мая 1917 года на работу в «Чрезвычайную следственную комиссию для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданских, так и военных и морских ведомств» на должность редактора, уже в августе начал трудиться над рукописью, которую рассматривал, как часть будущего отчёта Чрезвычайной следственной комиссии, и которую впоследствии опубликовали в журнале «Былое» (1919, № 15), а затем в виде книги «Последние дни Императорской власти». В ней он так отзывался об А. Протопопове, кандидатуру которого отстаивала императрица: «16 сентября 1916 года Протопопов, неожиданно для всех и несколько неожиданно для самого себя, был, при помощи Распутина, назначен управляющим министерством внутренних дел. Ему сразу же довелось проникнуть в самый «мистический круг» царской семьи, оставив за собой как Думу и Прогрессивный блок[145], из которых он вышел, так и чуждые ему бюрократические круги, для которых он был неприятен, и придворную среду, которая видела в нем выскочку и, со свойственной ей порою вульгарностью языка, окрестила его “балаболкой”…

Личность и деятельность Протопопова сыграли решающую роль в деле ускорения разрушения Царской власти. Распутин накануне своей гибели как бы завещал свое дело Протопопову, и Протопопов исполнил завещание. В противоположность обыкновенным бюрократам, которым многолетний чиновничий опыт помогал сохранять видимость государственного смысла, Протопопов принес к самому подножию трона весь истерический клубок своих личных чувств и мыслей; как мяч, запущенный расчетливой рукой, беспорядочно отскакивающий от стен, он внес развал в кучу порядливо расставленных, по видимости устойчивых, а на деле шатких кегель государственной игры.

В этом смысле Протопопов оказался действительно “роковым человеком”».

Александра Федоровна очень часто бывала помехой, причем, не только в государственных делах. Однажды, когда замечательный художник Валентин Серов закончил «Портрет Николая II в тужурке», императрица, то и дело высказывавшая замечания в процессе его работы, в итоге осталась ею недовольна. Взяв кисть, она стала показывать мастеру, где надо бы что-то убрать или прибавить. Серов оскорбился, но внешне остался невозмутим. Лишь предложил жестом императрице палитру, а сам отошел в сторону.

Кстати, время показало: этот портрет – настоящий шедевр художника, лучшее изображение Николая Александровича Романова. Перед нами – не царь, а человек.

…Вмешательства Александры во все дела начались еще до свадьбы с Николаем. В 1894 году, когда в Ливадии умирал Александр III, она, приехав туда по просьбе жениха, обнаружила, что с будущим самодержцем буквально все люди, находящиеся рядом, обращались неподобающим образом. По крайней мере, так ей показалось. Проскользнув в его комнату и достав дневник, Аликс быстро сделала в нем запись по-английски: «…Будь тверд и сделай так, чтобы доктора приходили к тебе ежедневно и сообщали, как он себя чувствует… чтобы ты всегда первым знал об этом. Не допускай, чтобы другие были первыми и могли опередить тебя. Ты – любимый сын отца, и тебе должны говорить все и спрашивать у тебя обо всем. Прояви свою собственную волю и не позволяй другим забывать, кто ты. Прости меня, любимый».

Это послание стало первым в череде многих за долгие годы их совместной жизни. В них не менялось ничего, кроме обсуждаемой темы. Министр иностранных дел Сазонов[146] был по ее мнению «олухом», министр внутренних дел Щербатов[147] «трус и тряпка», а министр сельского хозяйства Кривошеин[148] «тайный враг». И все потому, что так считал «наш Друг» – Григорий Распутин. И всегда, с самого начала, Александра писала в своих наставлениях Николаю, что он «должен быть тверд». Министрам и Думе надо было показать, по ее мнению, что они не имели права противостоять воле императора.

Дума, заседания которой не проводились с января, в основном, состояла из консерваторов и либералов. На заседании, открывшемся 19 июля, было объявлено о создании нового «Прогрессивного блока» – либерально-консервативного союза, который объединял 250 из 402 депутатов Думы. Возмущаясь непрерывными неудачами на фронте, представители этого блока требовали организации «министерства общественного доверия». Александра Федоровна, возмущенная намерениями этих депутатов, подталкивала Николая Александровича к тому, чтобы он распустил Думу. Ее письмо датировано 30 августа 1915 года, и четыре дня спустя император сделал это.

Роспуск Думы немедленно повлек за собой забастовки в Петрограде, но не помог преодолеть нараставший кризис в правительстве. Большинство министров предпочитало тесно сотрудничать с Думой, но их усилиям всячески препятствовал престарелый премьер-министр Иван Горемыкин[149], который заявлял: «Я – человек старой школы, и приказ Царя для меня закон. Для меня Его Величество – помазанник Божий, полноправный властелин… Этих взглядов я придерживаюсь всю свою жизнь и с ними умру». Неудивительно, что императрице очень импонировал этот человек, и она любовно называла его «стариной».

Уступив в 1906 году пост премьер-министра Петру Аркадьевичу Столыпину, Горемыкин в начале войны вернулся к власти. Ему было 76 лет, и он не питал иллюзий, что сможет долго исполнять свою роль. Он просил об отставке, и как-то мрачно пошутил: «император не видит, что свечи уже зажжены у моего гроба, и для полноты церемонии требуется всего лишь одна деталь – я сам». В середине сентября большинство министров открыто выступили против него, требуя смещения Горемыкина с его поста. Императору они направили коллективное письмо об отставке, подписанное 8 из 13 министров. В ответ на это Николай II срочно вызвал министров в Могилев.

Александра Федоровна не сомневалась в том, что министерский мятеж необходимо подавить. И она стала преследовать тех, кто подписал письмо об уходе в отставку. Начались непрерывные смещения с постов и интриги, в которых самое активное участие принимал Распутин. За 16 последующих месяцев в России сменилось четыре премьер-министра, пять министров внутренних дел, четыре министра сельского хозяйства и три военных министра. «С середины 1915 года, – писал историк М. Флоринский, – достойная во всех отношениях и влиятельная группа людей, которая составляла вершину пирамиды административного аппарата в стране, со стремительной последовательностью сменилась ставленниками Распутина. Это был поразительный, нелепый и жалкий спектакль, не имевший аналогов в истории цивилизованных наций».

…Находясь в Могилеве вместе с братом, великий князь Михаил стал свидетелем настоящей политической драмы. Он понимал, что перемены нужны, но вовсе не те, на которые шел Николай. В дальнейшем он с горечью признал, что не смог повлиять на своего старшего брата…

Политические битвы в те дни доминировали в Ставке над военными. И именно политические события, развернувшиеся в стране, Михаил Александрович обсуждал с великим князем Дмитрием, также находившимся в Могилеве, и проходившим там службу. Они говорили о кризисе в правительстве и – особенно о пагубном влиянии Александры Федоровны на императора. Она по-прежнему заботилась о Дмитрии, и он от случая к случаю приезжал к ней «на чай». Но это были скорее официальные, а не по зову сердца, визиты.

В середине августа, узнав о том, что император сместил «Николашу», великий князь Дмитрий бросился в Царское Село в надежде убедить венценосного родственника вернуть Николая Николаевича в Ставку, хотя бы своим заместителем. Ожидая аудиенции, он разговорился с французским послом М. Палеологом, выразившим сомнение, что император изменит решение. Услышав это, Дмитрий в бешенстве бросил на пол сигарету и крикнул:

– В таком случае мы погибли! Отныне только императрица и ее камарилья будут командовать в Ставке! Это просто сводит с ума…

Вечером того же дня, выслушав Дмитрия, Николай пригласил его сыграть партию в бильярд. Дмитрий вернулся к прежнему разговору, стал выдвигать новые аргументы с пользу возвращения великого князя Николая в Ставку. Казалось, он убедил императора в своей правоте, тот даже поблагодарил его за «преданность и искренность». Но спустя два дня, прочитав свежий номер газеты, Дмитрий понял, что старался попусту. Император к его совету вовсе и не думал прислушиваться.

В Могилеве настал черед великого князя Михаила попытаться убедить брата, что принятое им решение – неверно. Это была вовсе нелегкая задача – доказать Николаю, что жена оказывает на него пагубное влияние. Но Михаил пытался сделать все, что от него зависело. К несчастью, безуспешно.

Ответственность великого князя Михаила за политический кризис в России ни в коем случае нельзя сравнить с той, которая лежала на плечах его старшего брата. Николай твердо верил в самодержавие, и был женат на женщине, чьи политические взгляды оказались еще более реакционными, чем у него. Михаил же склонялся к конституционной монархии, и был женат на женщине либеральных взглядов, которые поддерживали многие депутаты Думы. Николай безуспешно пытался походить на отца – императора Александра III. Михаил старался не забывать о том, что они теперь жили в совершенно другое, чем отец, время. Попытайся Михаил стать в тот период самодержцем, у него бы это получилось даже хуже, чем у старшего брата. Как сказал один из его друзей, это стало бы «настоящей трагедией».

Но следует заметить: он не стремился стать еще одним Александром III. Никогда не помышляя о короне, он склонялся к конституционной монархии, и встретил бы ее появление с радостью. Учитывая это, можно сделать вывод: изменение политических обстоятельств устроило бы его в гораздо большей степени, чем непреклонного Николая.

Огромная разница во взглядах двух братьев делала невозможным понимание между ними. И все-таки, в течение недели, проведенной вместе в Могилеве, Михаил не раз пытался убедить Николая, что с его стороны необходимы послабления. Иначе ситуация в стране не улучшится, напротив, станет лишь хуже. Говоря об этом, он поймал себя на мысли, что к пониманию существующего положения дел пришел благодаря женитьбе на Наташе. Но говорить об этом брату не стал. Зачем? Не стоит… Он и так с сожалением осознал, что все его попытки обсудить с Николаем важнейшие для России вопросы упирались в стену непонимания.

На следующий день после того, как министры покинули Могилев, великий князь Михаил тоже уехал их Ставки. Он знал: ничто из того, что он хотел сказать брату, тот не услышит. Потому что – не хочет. А это значит, все разговоры бесполезны.

Впоследствии Александра Федоровна, не желавшая менять свои взгляды, написала мужу о том, что очень рада его встрече с Мишей. Ведь то, что они провели неделю вместе, принесет ему несомненную пользу.

Как же она ошибалась! Михаил не мог смотреть на мир глазами старшего брата. Впрочем, поступи он иначе, это точно не принесло бы ему никакой пользы.

Глава девятнадцатая

Два лика ненависти

…Выздоровление шло медленно, но Михаил радовался, что опять оказался дома, в любимой Гатчине. Даже Наташе здесь стало нравиться, ведь именно ее стараниями дом на Николаевской улице стал настоящим семейным гнездом. Дорожки в саду посыпаны гравием, кругом красовались клумбы с множеством цветов. Между ними стояли белые нарядные скамьи, привезенные из великого княжества Финляндского. Чуть поодаль виднелся недавно оборудованный теннисный корт и маленький летний домик, построенный специально для детей.

Наташа, оглядывая дом и сад, с гордостью отмечала, что, наконец-то, все выглядит именно так, как ей хотелось. Определенно, у нее отменный вкус, и цветовая гамма подобрана великолепно… Только вот надолго ли все это? С начала их совместной с Михаилом жизни ей приходилось переезжать с места на место, менять города, страны… Особенно же грустно это делать, когда, после многих усилий, налажен быт.

Сейчас, превратив бывшую «развалюху» в очень уютное жилище, она могла по праву гордиться. Да и Михаилу тут нравится, кажется, ни о чем другом он и не мечтает. Правда, по императорским понятиям слуг у них совсем немного: камердинер, шофер, Наташина личная горничная, повар, несколько женщин, которые убирают в доме и помогают на кухне, и прачка, которая живет над прачечной на заднем дворе. Для Таты и Георгия они с Михаилом наняли новую гувернантку-англичанку, почтенную Маргарет Ним, подругу мисс Раты, которая уехала в Британию в ожидании появления на свет собственного малыша.

У Михаила есть также два личных адъютанта и преданный ему секретарь Николай Джонсон, который живет неподалеку, на Багговутовской улице. Но в доме нет дворецкого и облаченных в ливреи слуг, которые обычно подают блюда на торжественных приемах. Все здесь выглядит гораздо скромнее, чем в замке Небворт или могло бы быть в Большом Гатчинском дворце, живи семья великого князя там. Но Михаила Александровича, казалось, это совершенно не волновало.

Не принимал он никаких мер предосторожности и для сохранения личной безопасности. Не было здесь никакой охраны, и лишь низенький деревянный забор отделял дом и сад от самой Николаевской улицы. За домом – поле. Когда Михаил возвращался домой, он просто парковал машину в специально отведенном для этого месте, и, открыв парадную дверь, входил в гостиную.

На улицах и в магазинах Гатчины великий князь был привычным, своим человеком, по воскресеньям он ходил вместе с семьей в дворцовую церковь. С жителями маленького городка он всегда запросто беседовал, чем вызывал их симпатию и уважение. Регулярно посещал различные общественные мероприятия, занимался благотворительностью, и как вспоминает Тата, возвращался с этих собраний «смертельно уставшим».

Михаил Александрович очень любил детей, и часто можно было видеть, как он обсуждает что-то с совершенно серьезным видом с каким-нибудь маленьким мальчиком, который с удовольствием устроился у него на коленях. Он был очень снисходительным отцом, и гораздо менее строгим с Татой и Георгием, чем Наташа, которая придумывала для них различные правила, и требовала, чтобы они соблюдались детьми. Время от времени он даже вставал на их защиту, когда мать их ругала или наказывала.

Михаил всегда относился к Тате, по ее признанию, как к собственному ребенку, и никогда не делал различий между нею и Георгием, его родным сыном. Когда девочка болела, он часами сидел у ее постели, читал ей книжки или пытался развеселить, рисуя смешные картинки и вылепливая для нее забавные фигурки из пластилина.

У него были, как это принято говорить, «золотые руки». Встав утром, он часто шел первым делом в сад, и, засучив рукава, начинал строгать, пилить, что-то мастерить. Довольно часто работал и на токарном станке. Вечерами любимым занятием великого князя было занятие музыкой. Он играл на гитаре – один или вместе со своим приятелем князем Вяземским. Иногда Джонсон аккомпанировал на фортепиано. Любил Михаил сыграть что-нибудь и на балалайке.

Один из молодых офицеров, не знавший в то время в лицо великого князя Михаила, был однажды поражен его скромностью и простотой. Как-то вечером офицер отправился в местный кинотеатр – довольно грязное и убогое заведение. Сеанс уже начался, и в темноте он никак не мог отыскать свободное место. Наконец, нашел, и спросил у сидящего поблизости молодого человека, свободно ли оно. Тот вежливо кивнул в ответ, и офицер занял его. Но тут вдруг понял, что человек, с которым он только что говорил, одет в генеральскую форму. Удивившись, шепотом спросил соседа, как фамилия генерала.

– Того, кто сидит за нами? – отозвался сосед. – Да это же великий князь Михаил Александрович.

Он был простым и добрым человеком, иногда излишне доверчивым. Когда на улице к нему подходили нищие, он всегда давал им деньги, если просили помочь устроиться на работу, никогда никому не отказывал. Как-то, правда, поплатился за доверие к людям, когда порекомендовал человека, которого уже трижды поймали с поличным на воровстве.

Но это все мелочи, хоть и неприятные. А вот однажды его доброта действительно сослужила великому князю плохую службу. Военный инженер Братолюбов, рекомендованный Распутиным, уверял, что изобрел огромный самоходный огнемет. Это вызвало интерес в Ставке, и император поручил младшему брату профинансировать его изготовление. Михаил Александрович подписал счета, и изобретатель получил крупную сумму. Но затем он потребовал еще четырнадцать миллионов рублей, и тут возникло вполне объяснимое подозрение, что Братолюбов просто пытается выкачать из великого князя деньги. Инженера арестовали, несмотря на протесты Распутина. Дело с самоходным огнеметом застопорилось, но ведь казна и так уже потеряла изрядную сумму.

Михаил Александрович во всей этой истории выглядел, конечно, наивным, излишне доверчивым человеком. Он искренне удивлялся коварству мошенника, и спрашивал: «Как же можно жить, если никому не верить?»

В последние три месяца 1915 года, когда Михаил Александрович все еще был дома, приходя в себя после дифтерии, он шесть раз ездил в Петроград – в театры, на концерты. Предпочитал общаться не с банкирами, дипломатами, предпринимателями, которые наводняли столицу, а со старыми друзьями, в своем кругу. И всегда был счастлив вернуться в Гатчину. Наташа тоже ездила в Петроград – пройтись по магазинам. Но делала это обычно без Михаила.

Когда старший брат вернулся из Ставки, Михаил ездил повидаться с ним в Царское Село. Навещал он в Аничковом дворце и мать, вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Наташу, конечно, в царские резиденции не приглашали.

Никто из ближайших родственников Михаила не приезжал и в Гатчину, где жила ненавистная им «разведенка». Александра Федоровна воспринимала этот маленький городок как вражеский стан, а дом 24 по Николаевской улице был в ее понимании штабом. И имя хозяйки – Наталии Сергеевны, императрица никогда не упоминала. Это оказалось выше ее сил.

Конечно, по-своему она была права, относя Наташу к личным врагам. Обе дамы люто ненавидели друг друга, и окружение каждой из них чутко реагировало на это. В Царском Селе невозможно было услышать доброе слово о «мадам Брасовой», а на Николаевской улице абсолютно все порицали Александру – включая трех великих князей, которые часто бывали здесь в гостях – Бориса, его брата Андрея и, конечно, Дмитрия.

Борис в списке гостей появился недавно, впервые Наташа встретилась с ним в августе 1915 года. И с тех пор он с большой симпатией относился к хозяйке дома, находя ее к большому удовольствию Михаила, «очаровательной». Желанной гостьей была здесь и сестра Дмитрия, великая княгиня Мария[150], что приводило в ярость завистливую и подозрительную Александру Федоровну. Она, конечно, обо всех этих посещениях прекрасно знала.

Оказался в кружке Наташи и еще один новый член – Дмитрий Абрикосов. Они были знакомы когда-то в юности, и Дмитрий тогда же влюбился без памяти в пленительную Наташу, мечтал стать ее мужем. Сейчас он успешно продвигался по служебной лестнице на дипломатической службе в Министерстве иностранных дел в Петрограде. И, кстати говоря, все еще оставался холостяком. От старых знакомых он знал, что Наташа жила теперь в Гатчине и занимала очень высокое общественное положение. Поэтому Дмитрий даже не мечтал возобновить старое знакомство.

Однажды, идя по улице, он увидел, как в машину с великокняжеским флажком садится «очень элегантная дама». Вдруг, увидев Дмитрия, она быстро подошла к нему и пожурила за то, что он ее забыл. Это была подруга его юности – Наташа Шереметьевская. Молодой дипломат смутился, и сказал, что дороги их давно разошлись, и он не хотел докучать ей.

– Что за глупости! Приезжай к нам в Гатчину в ближайшее воскресенье. Что касается Великого Князя, ты должен видеть в нем только моего мужа, а не брата Императора. Слышишь, буду ждать.

Дмитрий сразу же попал под обаяние великого князя Михаила. Он почувствовал, что никогда не встречал более порядочного и благородного человека: «было достаточно взглянуть в его светлые голубые глаза, чтобы устыдиться своих подозрений или неискренности».

С тех пор Абрикосов и стал частым гостем в уютном доме на Николаевской улице. Он по-прежнему был немного влюблен в хозяйку, но как человек проницательный, понимал, что Михаил Александрович по многим статьям гораздо выше ее. Наташа – женщина умная и амбициозная, и, как полагал молодой дипломат, ей трудно при столь высоком положении оставаться добросердечной. А вот чистого душой великого князя испортить просто невозможно. Впоследствии Абрикосов так писал о нем: «Я еще никогда не встречал другого такого человека, обладавшего столь неиспорченной и благородной натурой… Он не желал признавать, что в мире существует злоба и ложь, и верил любому и каждому… Если бы не бдительность его жены, его обманывали бы на каждом шагу».

На Николаевской, 24 молодой дипломат встречал и других членов семьи Романовых. Слушая их разговоры, он постепенно уяснил суть системы управления Российской империей, понял также и причину не прекращавшейся борьбы между членами императорской фамилии и обычными людьми. Первое впечатление, которое Абрикосов вынес из этих разговоров, «состояло в том, что представления Романовых совершенно устарели и они не знают и не хотят знать, как живет вся остальная Россия. Основной их принцип состоял в том, что Россия живет для Романовых, а не Романовы для России.

Это открытие должно было бы сделать из меня революционера, но я продолжал верить, что монархия, несмотря на многие недостатки, является для России единственно возможным способом правления, и испытывал только бесконечное сожаление от того, что у нынешних представителей императорской семьи такое превратное понятие о своем долге». Впрочем, полагал Абрикосов, не у всех. Он был уверен, что сложившееся положение вещей тревожит и угнетает великого князя Михаила Александровича.

Как-то веселая компания, собравшаяся в Гатчине, решила отправиться на прогулку верхом. Дмитрий же сослался на необходимость остаться дома с хозяином, который немного приболел.

После отъезда гостей в комнатах стало очень тихо. Темнело в ту пору рано, но свет Михаил Александрович зажигать не стал, и они с Абрикосовым сумерничали. Впоследствии Дмитрий подробно описал единственный откровенный разговор, который состоялся у него с великим князем: «Страдая от лихорадки, он лежал на тахте и тихим голосом с грустью говорил о трудностях жизни среди печали, слабости, эгоизма и лживости людей, и о том, что Бог покинул их. Он говорил мне, что часто думает, как трудно его брату, который искренне желает делать людям только хорошее, но ему мешает жена. Несколько раз он пытался сказать Николаю, что люди говорят о нем и об опасности влияния императрицы. Николай слушал его с большим вниманием, но не проронил ни слова до тех пор, пока Михаил не пришел в такое отчаяние, что брату пришлось утешать его. Николай, казалось, был равнодушен к своей судьбе, полагаясь на волю Господа, но под влиянием Распутина его вера приняла странную форму. Михаил боялся будущего. Я старался утешить его, но не мог найти нужных слов, соответствовавших величине его горя. Слезы слышались в его голосе. Стало совсем темно. Когда я зажег свет, то был поражен выражением абсолютного отчаяния на его бледном лице и отчетливо понял, что все мы стоим на пороге огромного несчастья».

Наташа же, казалось, не хотела думать о плохом. По крайней мере, вида при гостях не подавала. Оценивая ее, нынешнюю, Дмитрий отмечал, что она приобрела поистине царские манеры – рассеянный взгляд, притворная, когда этого требовали обстоятельства, улыбка, непревзойденная элегантность… Вне всякого сомнения, наблюдения дипломата оказались точны, но прекрасная хозяйка дома по-прежнему оставалась без титула – лишь Наталией Сергеевной Брасовой, не более того. Правда, отправляя ей письма, Михаил всегда адресовал их «Ее Превосходительству», что несколько выше, чем просто «мадам», но это – долг вежливости и любви, а не указание ранга. И все-таки со временем многие в обществе, и, прежде всего, друзья, стали называть ее «графиней Брасовой». Видимо, сама Наташа поверила в то, во что ей очень хотелось поверить. Ведь еще в замке Небворт, отправляя кому-нибудь письма, она частенько вписывала титул рядом со своими инициалами – NB.

Но бывали случаи, когда ее реальное положение становилось двусмысленным. Например, это произошло тогда, когда они вместе с Михаилом отправились 18 октября 1915 года в Мариинский театр. В столице тогда было три императорских театра, и один из них как раз Мариинский, остальные два – Михайловский и Александринский. В тот день столичное общество впервые после свадьбы увидело великого князя Михаила Александровича вместе с супругой.

Освещенный множеством свечей зрительный зал был полон. Офицеры в парадной форме, высокопоставленные чиновники, дамы, увешанные бриллиантами… Наташа чувствовала себя здесь очень неуютно. Ведь именно в Мариинском театре, три года назад, ее публично оскорбил какой-то пьяный офицер из полка Синих кирасир. И здесь же была решена участь другого офицера, который, проявив уважение к Наташе, вошел в ложу поздороваться с ней, и за это был изгнан впоследствии из полка. Оскорбленная, униженная, презираемая обществом… Ей трудно было сделать первый шаг, и войти в зал.

В театр она поехала с Михаилом и великим князем Борисом. Перед тем, как поднялся занавес, оба великих князя вошли в ложу, предназначенную для членов императорской фамилии. Наташе же пришлось довольствоваться другой, расположенной по соседству. Взгляды всех присутствовавших устремились на них. И что же? Оба великих князя, как зачарованные, смотрели на прекрасную женщину, которой запрещено сидеть на публике рядом с мужем. Да, она теперь жена, а не просто возлюбленная. Но в императорских театрах существовали строгие ограничения, и в этом смысле положение Наташи совершенно не изменилось.

Именно так все и выглядело… но только до конца первого акта. Как только начался антракт, оба великих князя поспешили в ложу, где сидела Наташа – с бутылкой шампанского и бокалами в руках. Всем зрителям тут же стало ясно: они предпочитали быть там, где находилась не признанная императорской семьей красавица.

Вечером следующего дня это трио отправилось в Малый театр на Фонтанке – обычный, не императорский. Здесь ограничений не было, и оба великих князя смотрели спектакль, сидя в одной ложе с Наташей. А спустя еще три дня, вновь оказавшись в Петрограде, они отправились в Михайловский театр. На этот раз молодая женщина сидела в ложе не одна, а со своими друзьями – семейством Шлифферов. В антракте повторилась та же история, что и в Мариинском. А еще через месяц они вновь оказались в этом прославленном театре. В тот вечер давали «Лебединое озеро». Партию Одетты-Одилии исполняла Матильда Кшесинская. Она, как всегда, царила на сцене. Но в антракте, когда занавес опустился, внимание всех опять было обращено к Наташе. Она казалась, как никогда, прекрасной. Недаром три великих князя не могли отвести от нее восторженных взглядов – Михаил, Борис и Андрей. Наташа была возбуждена всеобщим вниманием, сверкала бриллиантами и чарующей улыбкой. Ей исполнилось тридцать пять лет, и она находилась в зените красоты.

В те годы ею восторгались, как говорится, и стар, и млад. Ровесник XX века писатель Лев Успенский[151] вспоминал в книге «Записки старого петербуржца» мимолетную встречу с Наталией Брасовой в январе 1914 года: «Из магазина… выпорхнула прелестная молодая женщина в маленькой шляпке, в вуалетке, поднятой на ее мех и еще чуть влажной от редкого снега, в чудовищно дорогой и нарядной шиншилловой жакетке. За ней – одна рука на палаше, в другой маленький пакетик – поспешал юный гвардейский офицер, корнет. Второй пакет – куда больший – на отлете, как святые дары, нес кланяющийся, улыбающийся то ли хозяин, то ли старший приказчик. Ах, как он был художественно упакован, этот августейший пакетик!»

Спустя два года, в январе 1916-го, подпал под ее очарование и зрелый, многое повидавший на своем веку мужчина, – французский посол Морис Палеолог. В тот день он увидел Наташу впервые – в книжном магазине на Литейном проспекте в Петрограде. Увидел… и не мог отвести взгляда. А вечером сделал в дневнике такую запись: «Проезжая около четырех часов по Литейному, я заглянул в антикварную торговлю Соловьева. Я стал рассматривать в глубине безлюдного магазина прекрасные французские издания XVIII века. В это время входит стройная дама лет тридцати и садится за столик, на который для нее кладут папку с гравюрами. Она прелестна. Ее туалет свидетельствует о простом, индивидуальном и утонченном вкусе. Из-под распахнутой шиншилловой шубки видно платье из серебристо-серого шелка, отделанное кружевами. Шапочка светлого меха очень идет к ее пепельным волосам.

Выражение лица гордое и чистое, черты лица прелестны, глаза бархатистые. На шее, при свете зажженной люстры, сверкает ожерелье из чудного жемчуга. С большим вниманием разглядывает она каждую гравюру; иногда она от напряжения мигает и приближает лицо к гравюре. По временам она наклоняется направо, где около нее поставлена табуретка с другой папкой гравюр. Малейшее ее движение отдает медленной, волнистой, нежащей грацией…

Выйдя на улицу, вижу за своим автомобилем другую элегантную машину. Мой выездной, который все знает, спрашивает меня:

– Ваше Превосходительство, Вы не узнаете эту даму?

– Нет. Кто это?

– Графиня Брасова. Супруга Его Высочества Великого Князя Михаила Александровича».

Ее имя французскому послу было хорошо известно. Он искренне восторгался красотой этой необыкновенной женщины, но хорошо понимал, что она – очень опасна.

Вернувшись в Россию в августе 1914 года, Наталия Сергеевна практически не была известна в политических кругах. Но уже через год заставила о себе заговорить – да еще как! Она регулярно встречалась с друзьями в Петрограде, часто обедала с ними в гостинице «Астория». За соседними столиками нередко сидели депутаты Думы, которых неизменно интриговал и очаровывал вид прекрасной элегантной женщины – супруги брата самого императора. Она неизменно привлекала всеобщее внимание.

Наташа очень любила развлечения, но все чаще предпочитала им серьезные разговоры в интеллигентном обществе. По многим вопросам имела собственное мнение, и никогда не боялась его высказывать, не заботясь о последствиях. Поэтому французский посол, узнав, кто эта очаровательная женщина, сразу же понял: перед ним – смертельный враг императорского двора. Набрасывая вечером в дневнике ее портрет, он не только воздал хвалу ее красоте, но и написал об амбициях, уме и крайней беспринципности. Что ж, ему не откажешь в проницательности, в чем-то он был прав… Хотя далеко и не во всем.

Палеолог не раз слышал, что «мадам Брасова» высказывает крайне либеральные взгляды, и ее небольшой кружок, состоящий из друзей и знакомых, всегда открыт для левых депутатов. При дворе ее уже обвиняли в измене царизму, что саму Наталию Сергеевну чрезвычайно радовало. И в этом нет ничего удивительного: ведь ее дурная слава закладывала основы личной популярности. Она с каждым днем становится все более независимой, позволяя себе весьма дерзкие высказывания. А ведь за такие речи любой другой мог бы оказаться в Сибири, и причем, надолго!

Наверное, сама Наташа, если бы ей довелось прочитать запись в дневнике М. Палеолога, посвященную ей, во многом с ним согласилась. Но только не с тем, что она крайне беспринципна. Как раз принципы-то у нее были, несмотря на критику недоброжелателей. Дмитрий Абрикосов, который знал ее гораздо лучше Палеолога, вовсе не считал Наташу такой уж испорченной. Просто она была независима во взглядах и не всегда умела сдерживать эмоции.

В Гатчине он был частым гостем и знал, что Наташа всегда говорит то, что думает, не заботясь о том, как воспримут ее слова окружающие. Дмитрию вспомнился один воскресный обед в доме на Николаевской улице, на который были приглашены в числе прочих гостей два великих князя – Борис и Андрей. Они обсуждали с Михаилом причины поражений русской армии и скандал, разразившийся в связи с недостатком снаряжения.

И тут хозяйка дома неожиданно вспылила:

– Это вы во всем виноваты, Романовы! Именно вы довели Россию до такого состояния…

В комнате повисла тяжелая тишина, а великие князья, понурив головы, смотрели в тарелки. Несколько позже, Абрикосов, отведя ее в сторонку, шепнул:

– Ты хоть иногда следи за тем, что говоришь. Ведешь себя, как настоящий революционер…

У М. Палеолога же о «мадам Брасовой» осталось в значительной степени предвзятое мнение. Оно складывалось из слухов, светских сплетен, домыслов недоброжелателей. Одним из тех людей, кто регулярно пересказывал их французскому дипломату, была княгиня Палей. Сам же Палеолог никогда не беседовал лично ни с великим князем Михаилом, ни с его женой. Восхищаясь, с одной стороны, героизмом, проявленным Михаилом Александровичем на фронте, он, с другой стороны, так оценивал его: «Михаил был в высшей степени слабый в смысле ума и воли. Но в то же время он был сама доброта и скромность и очень привязчив». Как же можно давать такую характеристику человеку, ли разу с ним не побеседовав? Вывод напрашивается сам собой: мнение это было навязано французскому послу княгиней Палей, которая именно так оценивала великого князя. Что ж, оставим подобные высказывания на совести Палеолога. Даже такие умные и проницательные люди, как он, могут, несомненно, порой ошибаться.

Что же касается Наташи, она действительно поддерживала дружеские отношения со многими депутатами Думы, из левого ее крыла. И, прежде всего, с депутатом-октябристом графом Капнистом. Полностью разделяла она и политические взгляды лидера партии октябристов Александра Гучкова[152], которого М. Палеолог называл личным врагом «Их Величеств», а императрица требовала повесить. Лишь одно это могло привести «разведенку» к катастрофе во взаимоотношениях с императорским двором, которым теперь все больше управляла ненавидевшая ее Александра Федоровна.

Зная о том, что императрица мечтает о роспуске Думы, Наташа неоднократно публично высказывалась в поддержку этого представительного законодательного органа. Однажды она даже громко сказала об этом за столом в переполненном ресторане «Астория». Промолчать, попридержать язык? Нет, это вовсе не в ее характере. По Петрограду поползли слухи, которые могли привести к драматическим для жены брата императора последствиям…

Но это не всегда были только слухи. Лидеры Прогрессивного блока, зная о том, что Николай II, в значительной степени по наущению императрицы, собирался распустить Думу, пригласили на одно из заседаний великого князя Михаила и его жену. Младшему брату императора задали прямой вопрос: готов ли он наследовать престол? Михаил Александрович со вздохом ответил:

– Да минует меня чаша сия…Конечно, если это все же случится, то я предпочел бы Британскую систему правления. Не понимаю, почему Государь не желает об этом даже слышать.

Известный политический деятель Александр Керенский[153] осудил такую позицию великого князя. Впоследствии в воспоминаниях он утверждал, что осенью 1915 года его посетил старинный приятель – граф Павел Толстой. Якобы, по словам графа, он пришел к Керенскому по просьбе великого князя Михаила, который знал о его тесных связях со многими рабочими и представителями левых партий. Михаил Александрович хотел бы знать, как отнесутся рабочие к тому, что он возьмет власть у старшего брата и станет вместе него императором. И после этого, мол, такое отступничество…

Но в это трудно поверить. Ведь великий князь никогда, по крайней мере, публично, не поддерживал взгляды Керенского. Если граф Толстой и приходил к нему с подобным предложением, то инициатором его могла быть только Наташа. Впрочем, это тоже – вряд ли. Ведь она прекрасно знала: если Николай II по той или иной причине отречется от престола, то наследует его цесаревич Алексей. А Михаил может рассчитывать только на роль регента, что, впрочем… тоже прекрасно. Морганатической супруге великого князя никогда не стать императрицей, а вот женой регента – почему бы и нет? Это была бы сладкая месть ненавистной Александре!

А может, в этой истории все гораздо проще? Не задал ли граф Толстой гипотетический вопрос, не более того? А Керенский мог просто неправильно понять его. Ведь не секрет, что многие беды происходят оттого, что зачастую люди просто превратно понимают друг друга…

Великий князь Михаил никогда не помышлял о смещении с престола венценосного брата, но о будущем своем и семьи думал с опаской. К чему может привести все возраставшее влияние императрицы и Распутина на Николая? Одному Богу известно…Он не раз пытался убедить императора «во вредном влиянии его Августейшей супруги». Но… тщетно. Ники просто не хотел его услышать и понять.

Но все эти разговоры были сугубо частными, и велись, в основном, в Могилеве, где братья подолгу оставались наедине. В обществе же Михаил никогда не позволял себе критических высказывания в адрес Николая Александровича. Чаще всего он ограничивался комментариями по различным техническим вопросам. Особенно интересовался транспортом, железнодорожным сообщением, состоянием дорог в целом. Ведь от этого во многом зависели успехи или поражения на фронте. Недаром британский консул Брюс Локкарт, встретившись с великим князем в Москве, высказал мнение: «Из этого Принца вышел бы превосходный конституционный монарх».

Это был именно тот образ, который Наташа пыталась создать Михаилу в Думе, и который, несомненно, пришелся бы депутатам по душе. Окажись он регентом, и все встало бы на свои места. Да, регент – еще не император, но только слепой мог не увидеть огромную разницу между женой Николая II и женой его брата. Обе они – умные и энергичные женщины. Одна из них ненавидела Думу и жаждала неограниченной власти, другая верила в парламентскую форму правления и конституционную монархию, обе имели огромное влияние на мужей. Несомненно, Наташа казалась союзником тем, кто ненавидел Александру Федоровну и считал ее врагом.

В феврале 1916 года Дмитрий Абрикосов отправился вместе с Наташей на заседание возобновленной Государственной Думы, которое проходило в Таврическом дворце. Они заняли места, предназначенные для высокопоставленных посетителей. Многие депутаты раскланивались с супругой великого князя, она, несомненно, приобретала известность в политических кругах.

Этот день стал поистине историческим, потому что заседание почтил своим присутствием сам государь. В тех редких случаях, когда он обращался к депутатам за последние десять лет, он делал это в Зимнем дворце. Теперь же – впервые приехал непосредственно к ним. Это не означало, конечно, что между императором и Думой могли возникнуть какие-то новые отношения. Просто ему нужно было как-то объяснить депутатам, почему он решил назначить новым премьер-министром никому не известного Бориса Штюрмера[154]. Дума оскорбилась выбором Николая II, ведь это – удар по всей ее деятельности.

Что же делать? И тут неожиданно государю дал дельный совет Распутин. Он не любил Думу, но прекрасно понимал ее полезность. Поэтому предложил императору сделать примирительный жест и лично появиться в Таврическом дворце, сказать несколько слов депутатам.

Бывшего премьер-министра, Горемыкина, сместили с его поста в январе. Штюрмеру шестьдесят восемь лет, и где бы он ни служил, везде приобретал дурную репутацию. Его называли «полным ничтожеством», «фальшивым, двуличным человеком», но… его рекомендовал Распутин, и этим сказано все.

Морис Палеолог, практически не знавший раньше Штюрмера, в течение трех дней собирал о нем информацию. И впоследствии нарисовал обескураживающий портрет нового русского премьер-министра: «Он хуже, чем посредственность, третьестепенный интеллект, слабая воля, низкий характер, сомнительная честность, без опыта и идей в государственных делах. Лучшее, что можно сказать о нем, это скорее об его изрядном таланте коварства и лести… Его назначение стало понятным в предположении, что он выбран исключительно как марионетка, другими словами, в расчете на его незначительность и услужливость… Он был тепло рекомендован императрице Распутиным».

…Для моральной поддержки Николай II взял с собой в Думу младшего брата. Это стало их первым совместным появлением в Петрограде на публике со времени женитьбы Михаила и его изгнания из страны. Великий князь, отодвинутый на задний план общественной и политической жизни после возвращения в Россию, теперь вдруг оказался в центре событий. Наташа за все восемь лет, прошедших со дня знакомства с Михаилом, тоже впервые видела двух братьев вместе. Поистине, знаменательный день! Первый и… последний.

В то утро Наташа и Михаил завтракали с графом Капнистом, который потом сопровождал ее в Думе, в то время как Михаил готовился вместе с братом к церемонии в Екатерининском зале Таврического дворца. Николай был смертельно бледен, от волнения у него тряслись руки. Он явно боялся выступать перед депутатами.

Зал был переполнен. Здесь находились не только депутаты, но и множество дипломатов. Визит императора рассматривался всеми как добрый знак, а присутствие великого князя Михаила лишь усиливало это впечатление. Впоследствии лидер партии кадетов Павел Милюков[155] сказал в разговоре М. Палеологу, что «депутаты Думы являются не оппозицией против Его Величества, а оппозицией Его Величества». Многие в тот день надеялись, что государь изменит мнение о депутатах.

После Благодарственного молебна, во время которого Николай стоял бледный, растерянный, он произнес короткую приветственную речь, останавливаясь и спотыкаясь почти на каждом слове. Она стала полным разочарованием для тех, кто ожидал услышать о грядущих реформах. Нет, это был лишь жест, не более того.

После выступления Николай II покинул Думу, а великий князь остался в Таврическом дворце до конца заседания, длившегося три часа. Закончилось оно призывом создать правительство «общественного доверия».

Вечером того же дня Михаил и Наташа посетили заседание Государственного совета. Приехал туда и государь, опять выступил с короткой речью, которую присутствующие встретили довольно прохладно. Попрощавшись с венценосным братом, Михаил вернулся к Наташе и графу Капнисту. Они остались здесь до конца заседания.

Михаил и Наташа окончательно сделали в тот вечер политический выбор. Они были твердо уверены в том, что правительство должно начать деятельность заново, с нуля. Но в Царском Селе бытовало другое мнение. Никакой политики – Боже упаси! Михаилу же, считала царская чета, нужно срочно возвращаться на фронт. 5 февраля 1916 года Александра Федоровна написала мужу: «…Я вижу, что Миша еще не уехал. Отправь же его в армию: уверяю тебя, лучше ему быть там на своем месте, чем здесь, в ее дурной компании».

По мнению Александры Федоровны Наташина «дурная компания» – что-то вроде вражеского стана, лика ненависти, обращенного против нее. В течение следующего года эта уверенность лишь укрепилась, и ее собственная ненависть к «мадам Брасовой» стала расти день ото дня.

Глава двадцатая

Война на два фронта

Великий князь Михаил вернулся на фронт сразу же после того, как в феврале 1916 года Государственная Дума возобновила работу. Он получил новое назначение – стал командиром 2-го Кавалерийского корпуса. В его состав входили шесть полков Дикой дивизии, дивизия казаков с Терека и бригада донских казаков. Корпус был частью 7-й армии, которой командовал генерал Дмитрий Щербачев[156].

Вскоре после этого Михаил сделал в дневнике запись: «26 марта 1916, суббота, Копычинце… Я прощался с Черкесами, Ингушами, Чеченцами, пулеметчиками и 1-й конно-гвардейской батареей. Затем в Тлусте, где попрощался с Кабардинцами, Дагестанцами, Татарами, пулеметчиками и 2-й конно-горной батареей. Как тут, так и там мне пришлось сказать прощальное слово…»

О чем же сказал однополчанам великий князь Михаил? Вот выдержка из его «прощального слова»: «Господа офицеры и всадники, я с грустью прощаюсь сегодня с вами, но всегда буду помнить то время, когда я командовал Кавказской туземной конной дивизией и вашу беззаветную службу Родине и царю. Наградами, Георгиевский крест и оружие, которыми я был удостоен, я всецело обязан вашей доблестной работе. Дай Бог вам дальнейших боевых успехов до окончательной победы над врагом и желаю всем вернуться на Кавказ героями». Своего командира, теперь уже бывшего, кавказцы провожали с любовью и сожалением.

…Михаил Александрович встретил Рождество вместе с домочадцами в Брасово, куда они приехали впервые после весны 1912 года, когда по воле Николая II на все имущество младшего брата после его женитьбы был наложен арест. Теперь, наконец, владельцу усадьбы были возвращены его права. Но когда Михаил и Наташа приехали в имение, то увидели, что оно находилось в совершенном упадке. Управляющий явно не справился с поставленной перед ним задачей.

Возникли и другие неожиданные сложности. После того, как Михаил уехал на фронт, в Петрограде за жульничество арестовали некоего ростовщика. По слухам, упорно ходившим в столице, у него оказалось множество долговых расписок великого князя. Наташа была в бешенстве и требовала от властей официального опровержения. Ведь Михаил воевал на фронте, и никак не мог поставить подпись на этих злополучных расписках. Поиск у ростовщика указанных документов подтвердил, что Михаил Александрович не давал никаких долговых обязательств, но злобные слухи упорно продолжали повсюду распространяться.

Михаила все это раздражало, вызывало у него отвращение. Но стоило ли пытаться пресечь эти слухи? Слишком уж они презренны, отвратительны… С него хватило прошлогоднего инцидента, связанного с жуликом-инженером. Тогда он попался, что называется, на крючок благодаря своей доверчивости, но повторять прошлые ошибки вовсе не собирался. В письме к Наташе он признавался, что та, давнишняя история послужила ему хорошим уроком и ничего подобного он больше не допустит.

Теперь, когда Михаил опять стал полноправным хозяином своего имущества, выяснилось, что многие его служащие в Петрограде вели себя неподобающим образом в отсутствие великого князя. Некомпетентность, жадность, воровство – со всем этим постоянно приходилось сталкиваться Наташе, которая старалась привести в порядок дела мужа. Ежемесячно необходимо было пересылать средства в Британию – за аренду и содержание поместья Паддохерст. Но служащие, которым поручили техническую сторону дела, не выполняли эту работу вовремя и переводы порой задерживались на две недели. Когда же госпиталь в Гатчине, который когда-то открыла Наташа, временно закрыли на ремонт, управляющий продолжил заказывать провиант, а потом продавал продукты владельцам местных магазинов, оставшиеся же попросту прикарманивал. Как писала Михаилу в одном из писем Наташа, он украл целый железнодорожный вагон с мясом, зерном и мукой.

Поступали жалобы и от раненых солдат, которые сообщали великому князю о многочисленных трудностях. Порой приходило до шестидесяти корреспонденций в день, и поток их все возрастал. Михаил старался помочь воинам, чем только можно. Слухи о его доброте распространялись очень быстро, и все новые раненые просили для себя то, что Михаил Александрович уже отправил их сослуживцам. В конце концов, Наташа заметила: невозможно ведь помочь абсолютно всем раненым собственными деньгами. Для этого должен быть сформирован специальный бюджет, в противном же случае никаких средств не хватит.

Михаил распорядился, чтобы Наташа имела собственные средства, и стала финансово независимой. В таком случае она могла заниматься благотворительной деятельностью по своему усмотрению. Одной из ее забот стал с этого времени госпиталь в Киеве, основанный на ее средства, но носивший имя великого князя Михаила. Когда Наталия Сергеевна основала это медицинское учреждение, руководство обратилось к ней с просьбой передать ее портрет, желательно большого размера, для того чтобы повесить его на видном месте в холле. Но в июне 1916 года, приехав туда без предупреждения, она обнаружила, что портрета на месте нет и он спрятан в каком-то подсобном помещении. Оказалось, в госпитале ожидали приезда вдовствующей императрицы, и руководство решило, что портрет «мадам Брасовой» может оскорбить чувства Марии Федоровны.

Узнав об этом, Наташа очень расстроилась и обиделась на руководство госпиталя. Ведь она не только основала это медицинское учреждение, но и купила для него кровати, постельное белье для больных, посылала на праздники подарки персоналу и раненым солдатам. Но самым неприятным для нее было то, что на стенах здесь висели портреты людей, которые абсолютно ничего не сделали для госпиталя. К тому же, она вовсе не предлагала свой портрет, ее попросили прислать его. И вот теперь он оказался под запретом. После этого ничего больше делать не хотелось…

Спустя две недели выяснилось, что к госпиталю, открытому Михаилом Александровичем в Петрограде, власти тоже относились с неуважением и равнодушием. Наташа с горечью писала мужу, что ей стало известно о попытках убрать оттуда само имя великого князя. На этот счет у нее сложилось четкое мнение: так поступать могли лишь те, кто имел могущественных покровителей. И с ней трудно не согласиться. Наташа считала, что во многом виновата ее свекровь, но главная вина, конечно, лежала на Александре Федоровне. Она просила мужа более твердо отстаивать свои права, и не давать родственникам возможности унижать его таким постыдным образом.

Но унижения продолжались – по указке из Царского Села. Следующий неприятный инцидент, ясно продемонстрировавший это, произошел буквально через несколько дней.

Перед отъездом Михаила на фронт он поехал вместе с женой в фотоателье Боассонас и Эглер, чтобы вместе сфотографироваться. В итоге получилась серия замечательных снимков. На одном из них Наташа запечатлена в платье с глубоким декольте – именно так, как Михаил и просил у нее целый год. Наконец, он получил то, что хотел. Ему этот снимок казался «очень пикантным», и… Михаил стал просить супругу о большем. Не могла бы Наташа сняться так, чтобы плечи оказались совершенно открыты, а платья вообще не было видно? Наташа, прочитав письмо, промолчала, но в фотоателье больше не пошла.

Вскоре один из популярных столичных журналов поместил на обложке ее фотографию. Напечатали и статью, рассказывающую о благородной деятельности супруги великого князя Михаила по оказанию помощи раненым. Дальше – больше. Хозяин фотоателье Боассонас и Эглер решил устроить в витрине выставку фотографий, сделанных на сессии в феврале, и посвященных Михаилу и Наташе. Что и говорить, это прекрасная реклама для женщины, которую в Царском Селе предпочитали всегда видеть в тени. А тут вдруг – такой интерес общественности!

Для императрицы оба эти случая стали очень болезненными. Словно ей перчатку в лицо бросили! Когда известие о выставке дошло до Царского Села, она приказала коменданту императорского дворца князю Оболенскому немедленно ее ликвидировать. И вот утром 15 июля он приехал с несколькими полицейскими в фотоателье, и распорядился тут же очистить витрину от фотографий. Это была пощечина, причем, данная публично, Михаилу и Наташе. Зная мстительность императрицы, молодая женщина не удивилась, что та отдала приказ убрать фотографии с витрины ателье. Поразило ее то, с какой яростью и презрением этот приказ был исполнен. И все это – на глазах у публики, средь бела дня, вместо того, чтобы сделать все тихо, не выходя за рамки приличий!

Незадолго до описываемых событий Михаила опять стала беспокоить язва желудка. Он ничего не писал об этом Наташе, не хотел ее беспокоить. А тут вдруг – подлый приказ Александры Федоровны, который, конечно, не улучшил его самочувствие. Михаил возмутился поступком императрицы, но больше всего его вывело из себя поведение князя Оболенского, который когда-то служил под его началом. Настоящее ничтожество!

Михаил, еще задолго до инцидента, порочащего их с женой честь, сделал очень грустный вывод: дышать полной грудью в России ему не дадут. Четыре года назад он вынужден был покинуть Родину, чтобы жениться на любимой женщине – и все потому, что Наташу преследовали подобные Оболенскому ничтожества! Он надеялся на лучшее обращение по возвращении домой, но уже к началу 1916 года окончательно понял, что из любимой Гатчины его опять, так или иначе, выживут. Как жаль, что не удается вместе с семьей тихо и спокойно жить в дорогом для него месте. И они вынуждены будут его покинуть… Что ж, значит, не судьба. Ведь спокойствие и счастье Наташи для него дороже, чем что-либо в этом мире.

Наташа тоже считала, что после окончания войны им лучше всего вернуться в Британию. Ведь Михаил не может, просто не в силах защитить любимую жену, а жить в постоянном страхе обвинений, зная, что ты ни в чем не виновен, очень тяжело… и в то же время она считала, что многих проблем можно избежать. Не получалось это лишь потому, что Мише не хватало духу стукнуть кулаком по столу в Царском Селе и потребовать то, что причиталось ему по праву рождения. Молчание и выполнение своего воинского долга – все это достойно, конечно, похвалы. Но сколько же можно расплачиваться за былое? Ведь всему есть предел!

Назначение Михаила командующим 2-м Кавалерийским корпусом стало дальнейшим доказательством того, что Николай и Александра хотели, как можно больше, отдалить Михаила и Наташу друг от друга. В одном из писем мужу на фронт молодая женщина с горечью восклицала: «Никто из других Великих Князей не торчит в такой дыре, как ты. Чем же ты хуже остальных?»

И это было правдой. К тому же, нигде официально не было объявлено о новом назначении великого князя Михаила. Наташа понимала: это делалось намеренно, по указке из Царского Села. Все это – неспроста. От ее мужа определенно хотели избавиться.

Михаил возражал: он оказался на фронте вовсе не только из-за придворных интриг: «Это дело моей совести. Мне было бы стыдно находиться где-нибудь в тылу в то время, когда русские люди проливают свою кровь за Родину и за будущий мир».

Но даже такой снисходительный и добрый человек, как Михаил Александрович, не мог закрыть глаза на пренебрежительное к нему отношение, когда его представили к званию генерал-лейтенанта. При дворе существовала традиция: когда кто-либо из великих князей получал подобное повышение по службе, он одновременно становился и адъютантом императора. Само по себе это особого значения не имело, но при новом назначении полагались новые эполеты и аксельбанты – расшитые золотом, а не серебром. Поэтому, услышав о назначении, Михаил тут же телеграфировал Алексею Матвееву, ставшему после смерти Ольги управляющим его делами, с просьбой достать для него необходимые знаки отличия. И лишь потом великий князь узнал, что стал исключением из правил.

Это была еще одна публичная пощечина. Причем, произошло это практически в то же время, когда полиция изымала их с Наташей фотографии из витрины известного в столице ателье. Чему же тут удивляться? Действия противной стороны – намеренные, и никто не собирался это скрывать.

Михаил с горечью заметил: никто не осмелится напомнить о недоразумении императору, даже спустя десять лет…

Противостояние между Царским Селом и Гатчиной становилось все более явным. Наташу это раздражало, пугало, расстраивало. Правда, от нее с Михаилом отвернулись не все Романовы. В «их лагере» незыблемо оставались великие князья Борис, Андрей и Дмитрий. Последний, к тому же, по-прежнему был влюблен в Наташу. Но ей-то хотелось быть рядом с мужем, а не вдали от него. В письмах и во время кратких встреч она просила его, умоляла, настаивала, чтобы Михаил обратился с просьбой к императору дать ему возможность командовать каким-нибудь элитным соединением. Это значило – быть ближе к дому и к ней, жене. Но Михаил отказывался – из гордости.

Для себя он решил, что должен еще, по крайней мере, несколько месяцев оставаться командующим 2-м Кавалерийским корпусом. Но потом, чтобы успокоить как-то жену, согласился с ее доводами и написал, что будет искать место, более подходящее его рангу. В конце марта, встретившись с Николаем в Каменец-Подольске, куда тот приехал инспектировать войска, великий князь обратился к нему с наболевшим вопросом, который в его отношениях с Наташей уже перерос в настоящую проблему. Но разговор с братом ничего не дал. Лишь еще больше обострил отношения с ним.

Михаил просил о возможности служить непосредственно в Ставке. Николай же в ответ начал с наставлений об их отце – императоре Александре III, потом заговорил очувстве долга, ответственности перед сослуживцами. Когда же он закончил свою пространную, ни к чему не обязывающую речь, и братья стали прощаться, Михаил холодно и спокойно попросил старшего брата не забыть о его просьбе.

В этом – весь Михаил. Ему не нужны нравоучения – ведь он безропотно понес наказание за неугодную семье женитьбу на Наташе. Зачем же сейчас ему еще читать какие-то проповеди? Ведь он и так взрослый, ответственный человек. К тому же, находился на фронте гораздо дольше, чем любой из великих князей, командовал дивизией храбро и мужественно, как это было отмечено самим императором. А теперь командовал – опять-таки на фронте, а не в тылу, кавалерийским корпусом. Именно это и являлось его примером для остальных. Чего же более?

Оба брата, между которыми уже пролегла пропасть, носили на груди знак ордена Святого Георгия. Но различие было в том, что Михаил заслужил награду за активное участие в боевых действиях, и не раз находился, рискуя жизнью, под шквальным огнем противника, а Николай получил орден просто за то, что он – император, и не принял участия ни в одном сражении. Деталь, несомненно, вполне существенная. И она объясняет то, что великий князь позволил себе говорить холодно с венценосным братом.

Михаил, который обычно делал в дневнике записи о каждой встрече с Николаем, на этот раз не написал ни слова. Как будто и не было между ними разговора в Каменец-Подольске. В течение пяти следующих месяцев он не виделся со старшим братом, а когда ненадолго приехал в мае домой, даже не позвонил ему. Правда, неожиданно столкнулся как-то в Царском Селе с Александрой Федоровной. Но радости эта встреча не вызвала – ни у него, ни у императрицы. Михаил остановился на несколько минут, чтобы спросить ее о здоровье детей, а потом поспешил по своим делам. Александра рассказала мужу, что по пути в церковь она встретила Мишу, они сказали друг другу пару слов, и он тут же отправился в Гатчину. Те дни, когда великий князь был «дорогим Мишей», безвозвратно канули в Лету…

Наташу же результат встречи ее мужа с Николаем Александровичем ничуть не удивил. Она считала, и небезосновательно, что император заинтересован в том, чтобы Михаил находился в тени, не привлекая внимания общественности. Он очень боялся возраставшей популярности младшего брата. В письме мужу на фронт Наташа высказала наболевшее: окажись она на его месте, ни за что не поехала бы в Ставку и ни о чем не стала бы просить. Ведь в любом случае Николай сделал бы все наоборот.