Последний император. Жизнь и любовь Михаила Романова Чернышова-Мельник Наталия
Поставил подпись и горько усмехнулся: а служили ли так ему? Напротив, его, как казалось Николаю Александровичу, все бросили и предали. С ним останутся только дорогая Аликс и дети. Что же с ними теперь будет?..
Император пригласил к себе генерала Рузского, и передал ему обе телеграммы для отправки. Но тот сообщил последние новости: из Петрограда выехали для переговоров депутаты Думы А. Гучков и В. Шульгин[213]. Старый генерал предложил дождаться их приезда, а с телеграммами повременить. Николай согласился.
Потянулись томительные часы ожидания. Император обдумывал будущее, но больше всего его волновало, что будет с сыном Алексеем. Ведь он – совсем еще мальчик, к тому же, тяжело болен. Ближе к вечеру он пригласил к себе для серьезного разговора лейб-хирурга С. Федорова[214], который уже несколько лет лечил цесаревича Алексея. Николай Александрович попросил врача честно и откровенно сказать ему, что может ждать в будущем его сына. Профессор понял душевное волнение отца, и не стал лукавить. Он сказал, что мальчик может прожить долго, но болезнь его неизлечима, и определенно будущее предсказать невозможно. В ответ доктор услышал слова, которые тронули его до глубины души:
– Мне и Императрица говорила также, что у них в семье та болезнь, которою страдает Алексей, считается неизлечимой. Я не могу при таких обстоятельствах оставить одного больного сына и расстаться с ним… Я останусь около моего сына и вместе с императрицей займусь его воспитанием, устраняясь от всякой политической жизни.
Наконец, в 9 часов вечера в Псков прибыли Гучков и Шульгин. Вид у них был отнюдь непарадный, и они волновались не меньше членов императорской свиты. Пока их вели к ярко освещенному царскому поезду, Шульгин сказал сопровождающим:
– В Петрограде творится что-то невообразимое. Мы находимся всецело в их руках, и нас, наверное, арестуют, когда мы вернемся.
Император, одетый в простой серый френч, приветствовал прибывших депутатов Думы рукопожатием и пригласил сесть. Прислонившись спиной к стене вагон-салона, он стал слушать, как Гучков тихим, хрипловатым голосом стал объяснять ему необходимость отречения. Но прежде чем тот закончил свою длинную, витиеватую речь, Николай Александрович прервал его словами:
– Я принял решение отречься от Престола. До трех часов сегодняшнего дня я думал, что могу отречься в пользу сына, Алексея. Но к этому времени я переменил решение в пользу брата Михаила… Надеюсь, вы поймете чувства отца.
Последние слова он произнес тихим, приглушенным тоном.
В вагоне повисла напряженная тишина. Такого исхода депутаты предвидеть не могли. Ведь в законе прямо говорилось о том, что наследником престола мог быть лишь сын монарха. Возникшая ситуация оказалась беспрецедентной, но ведь, когда закон был принят, никто не мог предвидеть возможности «добровольного» отказа императора от самодержавной власти.
Возник непродолжительный обмен мнениями. Барон Фредерикс как-то пытался сформулировать свои ощущения. Говорил кто-то еще… Наконец, Гучков подвел черту: предложение государя отречься в пользу брата принимается. Николай Александрович вышел в кабинет и спустя несколько мгновений вернулся с проектом Манифеста об отречении в руках. Текст обсудили, внесли небольшие поправки и тут же переписали набело. Манифест гласил:
«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России, почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною Думою, признали мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновению царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.
НИКОЛАЙ».
На подпись Николая II об отречении поставили сургучную печать. Одновременно с этим важнейшим государственным документом император подписал по просьбе А. Гучкова и В. Шульгина Указы о назначении князя Г. Е. Львова председателем Совета министров (Указ Правительствующему Сенату о его назначении председателем Совета министров датирован часом раньше времени, проставленного в отречении. Таким образом, Львов был назначен на эту должность императором. – Прим. автора), а великого князя Николая Николаевича – Верховным главнокомандующим.
Побеседовав еще несколько минут с присутствующими, Николай Александрович, пожав всем на прощание руки, удалился к себе в кабинет.
Салон, ставший немым свидетелем исторического для страны события, быстро опустел. Генерал Ю. Данилов, следуя сзади всех, оглянулся, чтобы запечатлеть в памяти это место: «Небольшие художественные часы на стене вагона показывали без четверти двенадцать. На красном ковре пола валялись скомканные клочки бумаги…
У стен беспорядочно стояли отодвинутые стулья… Посредине вагона с особой рельефностью зияло пустое пространство, точно его занимал только что вынесенный гроб с телом усопшего!..
Почти 23 года Император Николай находился во главе страны, занимавшей одну шестую часть земной поверхности и имевшую население около 170 млн человек!..
Начиналась новая, неизвестная тогда еще глава в истории России…»
Расписавшись в получении «Высочайшего Манифеста от 2-го Марта 1917-го года», А. И. Гучков и В. В. Шульгин около трех часов ночи 3-го марта выехали обратно в Петроград. Несколько раньше от платформы отошли в направлении Двинска два литерных поезда, увозивших в Ставку отрекшегося императора, который хотел попрощаться с армией, и его свиту. Весь этот мучительно долгий день, когда одним лишь росчерком пера он устранил с Российского престола сразу двух Романовых, Николай Александрович оставался спокойным и выдержанным. Этого требовали воспитание и положение, которое он многие годы занимал в России. Но в душе у него все клокотало от боли и обиды. Лишь ночью, оставшись один и открыв дневник, он дал волю чувствам: «Во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг… Уехал из Пскова в 1 час ночи с тяжелым чувством пережитого; кругом измена, и трусость, и обман».
А ведь тогда, в первые дни марта 1917-го, казалось – победа близка. Прав был сэр Уинстон Черчилль[215], писавший в 1920-е годы: «Несомненно, ни к одной стране судьба не была столь жестока, как к России. Её корабль пошел ко дну, когда гавань была уже видна. Она уже выдержала шторм. Жертвы были принесены, труды завершены, когда всё было брошено. Отчаяние и предательство овладели властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления закончились, снарядный голод был преодолен: поставки оружия лились рекой. Армия, защищающая протяженный фронт, стала сильнее, стала больше и лучше вооружена… Оставалось только держаться. Поверхностная мода нашего времени – списывать царский режим как слепую, прогнившую, ни к чему не способную тиранию. Но изучение тридцати месяцев войны с Германией и Австрией изменит это легковесное представление и заставит обратиться к фактам. Мы можем измерить прочность Российской империи теми ударами, которые она выдержала, теми бедствиями, в которых она выжила, теми неисчерпаемыми силами, которые она проявила и тем возрождением, которого она достигала… Бремя последних решений лежало на Николае II. На вершине, где события превосходят разумение человека, где всё неисповедимо, давать ответы приходилось ему… Несмотря на ошибки большие и страшные – тот строй, который в нем воплощался, к этому моменту выиграл войну для России. Вот его сейчас сразят… его и любящих его предадут на страдание и смерть. Его действия теперь осуждают, его память порочат. Остановитесь и скажите: а кто другой оказался пригоднее? В людях талантливых и смелых недостатка не было, но никто не смог ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России».
…Итак, Михаил. Издавна в сознании русского народа жило предание: если на престол взойдет царь Михаил II, Россия достигнет заветной цели – Константинополя. Но с момента основания романовской династии до сих пор был только один царь по имени Михаил. И вот… Настал момент, когда младший брат императора Николая II и мог стать Михаилом II.
Было и другое предзнаменование, которое могло благоприятно отразиться на дальнейшей истории России. Британия и Франция, прежде блокировавшие продвижение нашей страны на юг, сейчас стали союзниками и обещали Константинополь как приз за победу. Если бы великий князь Михаил Александрович взошел на трон, а союзники выиграли войну, то старинное предание, наконец, сбылось. Но в том-то все и дело, что история – дама капризная, и она не любит сослагательное наклонение…
Михаил Александрович все эти тревожные дни поддерживал тесную связь с Таврическим дворцом. И 2 марта на Миллионную улицу постоянно приходили посланцы из Думы, принося новости. Великий князь знал: несмотря на то, что вся власть находилась в руках Временного Комитета, у думских депутатов было немало трудностей: на них оказывал сильное давление Совет рабочих и солдатских депутатов. К утру этого дня он уже знал, что брат согласился на создание кабинета министров, приемлемого для Думы, во главе с Родзянко. Но теперь этого уже, по-видимому, недостаточно. Михаил, беспокоясь о судьбе Николая и желая хоть как-то ему помочь, написал Родзянко записку, в которой сообщал, что готов явиться в Таврический дворец, если его присутствие там может принести хоть какую-нибудь пользу Родине.
Но такая перспектива вовсе не устраивала Председателя Государственной Думы. Он считал, что появление великого князя Михаила Александровича в Таврическом дворце лишь озлобит революционную толпу и подорвет авторитет создаваемого Временного правительства. А Родзянко очень надеялся его возглавить. Поэтому он намекнул Михаилу Александровичу, что ему лучше всего оставаться пока в квартире Путятиных и не заявлять некоторое время о себе в полный голос.
Но в то время, когда Михаил лишь ждал ответа от Родзянко, события стали сменять друг друга с такой необыкновенной скоростью, что великий князь уже попросту ничего не мог сделать для Николая. Когда вечером он получил письмо от Председателя Государственной Думы, император уже отрекся от престола и назначил младшего брата регентом. Эта ошеломляющая новость тут же стала известна во всем мире, в том числе, и в Лондоне. Уже ночью кузен Михаила король Георг V сделал такую запись в дневнике: «Узнал от Бьюкенена, что Дума принудила Ники подписать отречение и что Миша назначен регентом…Боюсь, Алики [императрица Александра Федоровна] во всем повинна… Я в отчаянии».
Но мир еще не знал того, что Николай изменил решение.
А сам он, теперь уже бывший император, хотел сказать в эти часы последнее «прости» русской армии. В Пскове, сразу же после подписания отречения, обратился к Временному правительству за разрешением вернуться в Ставку. Ему позволили сделать это без колебаний. Никого уже не пугала мысль, что Николай может сплотить войска и двинуть их на мятежную столицу. Слишком он был подавлен всем случившимся.
И вот 8 марта теперь уже бывший царь прощался в Могилёве с армией. Здесь он издал прощальный приказ войскам, в котором завещал им «сражаться до победы» и «повиноваться Временному правительству». Генерал М. Алексеев передал этот приказ в Петроград, однако Временное правительство под давлением Петросовета отказалось публиковать его. Приводим текст документа по книге Н. В. Галушкина[216] «Собственный Его императорского Величества Конвой»:
«В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от Престола Российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять Россию от злого врага. В продолжение двух с половиной лет Вы несли ежечасно тяжёлую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.
Кто думает о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же Ваш долг, защищайте доблестную нашу великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайте Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.
Твёрдо верю, что не угасла в Ваших сердцах беспредельная любовь к нашей великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог и да ведёт Вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.
8-го марта 1917 г.Ставка. НИКОЛАЙ».
Есть во всех этих событиях нечто удивительное: никто в эти часы не сообщил великому князю Михаилу Александровичу, что именно он стал императором. И никому почему-то не пришло в голову подсказать Николаю, чтобы он связался с братом, и объяснил ему, что же произошло. Вот ведь какие чудеса бывают на свете…
А в это самое время Михаил, измученный тяготами прошедшего дня, укладывался спать на диване в квартире князей Путятиных. Великий князь был уверен, что отныне он – регент, и обдумывал круг своих новых обязанностей. И очень переживал, не зная, где же находился в это время его старший брат. Недавно он послал письмо сестре, великой княгине Ксении – в ответ на ее письмо: «Дорогая Ксения, спасибо большое за письмо. Много думал и думаю о тебе. Одной оставаться, конечно, очень тяжело, трудно и жутко…
За всех страдаю душой. Надеюсь, что Бог поможет с честью выйти из посланного испытания. Никаких сведений не имею от Ники, но знаю, по словам других, что он в Пскове. Бедная Мама, – я послал ей сегодня телеграмму, в которой сказал, что мы оба здоровы. Да хранит тебя Бог. Целую крепко.
Твой Миша».
А вдруг сестра знает, где же находится Николай? Напишет ему, успокоит и снимет камень с души.
И не знал в те минуты Михаил Александрович, что отныне сам он – его величество Михаил II, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая…
В Таврическом дворце все еще были уверены в том, что предназначение великого князя Михаила – быть регентом. Но в столице тем временем нарастало антимонархическое движение. И в те часы, когда Гучков и Шульгин находились в Пскове, принимая отречение Николая II, Совет рабочих и солдатских депутатов постановил, что замена одного монарха другим неприемлема. Когда министр иностранных дел Павел Милюков[217] произнес в Екатерининском зале Таврического дворца речь, огласив программу только что сформированного Временного правительства, и сказав, что «старый деспот» отрекся, и власть переходит к «Регенту, Великому Князю Михаилу Александровичу», его слова прервали крики из разных концов зала:
– Но это же старая династия!.. Долой Романовых!..
Милюков попытался убедить недовольных: монархия, мол, единственная объединяющая общество сила в России, и без нее страна попросту развалится. Но все громче раздавались голоса, которые требовали, чтобы он взял свои слова обратно.
Когда депутаты Думы Гучков и Шульгин выезжали в Псков, перед самым отправлением поезда к ним подошел корреспондент газеты «Утро России» и задал прямой вопрос:
– Если император откажется подписать акт, что тогда делать?
А. Гучков ответил уверенным тоном:
– Божья воля… Волны народного гнева смоют династию.
2 марта 1917 года его ответ журналисту напечатали на газетной полосе аршинными буквами. В этих словах, как видим, отразилось настроение значительной части общества.
…Утром 3 марта после получения телеграммы об отречении Николая II состоялось совместное заседание членов Временного правительства и Временного комитета. Дебаты разгорелись со страстной силой. Милюков, Гучков и Шульгин выступали за монархию, пытались доказать присутствующим, что Михаил не имеет права отказаться от престола. Иначе – кровь, гражданская война… Милюков выразился вполне определенно: «Все становится более ясным. Михаил должен принять власть, и все отлично устроится».
С другой позиции выступали Родзянко и Керенский: если новый император взойдет на трон против воли народа, разразится новая революция. И первой ее жертвой станет он сам, Михаил.
Подняли вопрос и о законности Манифеста об отречении Николая II. Если бы он отрекся в пользу цесаревича Алексея, а великий князь Михаил стал регентом, и только, волнений было меньше. Но отречься в пользу брата, минуя сына… такого еще не было в русской истории. Тут же нашлись те, кто вспомнил о морганатическом браке Михаила Александровича. Ведь он женат на женщине, «хорошо известной своими политическими интригами», к тому же, «никогда не интересовался государственными делами». Впрочем, даже республиканец Керенский не пожелал принять во внимание эти аргументы. В действительности же члены нового правительства должны были решить принципиальный вопрос: остается ли правящей силой в стране монархия или власть переходит к Совету рабочих и солдатских депутатов.
Но окончательное решение так тогда принять и не удалось. Собравшиеся на заседании деятели пришли лишь к промежуточному соглашению – через некоторое время должно быть созвано Учредительное собрание. Вот оно пусть и выскажет свой окончательный взгляд на форму правления в стране.
А пока… В 5 часов утра испуганный, взволнованный Председатель Государственной Думы и Временного комитета Родзянко поспешил сообщить генералу Рузскому, чтобы о переданном ему по телеграфу Манифесте об отречении императора Николая II и о передаче престола его брату великому князю Михаилу Александровичу не объявляли официально.
Но почему? Ведь еще вчера депутаты, которые прибыли из столицы, совершенно не были озабочены возможными затруднениями! Почему они не обратили внимания на сделанные им предупреждения о незаконности отречения государя, минуя сына, в пользу брата Михаила? И вообще, как теперь можно скрыть Манифест, текст которого отправлен в Ставку?
Примерно эти вопросы и были заданы по телеграфу Родзянко. Вскоре от него пришел ответ: «Депутатов винить нельзя. Дело в том, что неожиданно в столице вспыхнул такой солдатский бунт, который трудно себе представить. С регентством Великого Князя и воцарением наследника цесаревича, быть может, и примирились бы, но воцарение Великого Князя как Императора абсолютно неприемлемо…»
В 6 часов утра такую же телеграмму Родзянко послал в Ставку генералу Алексееву.
Но Михаил уже стал императором, и сообщения об этом отправлены во все концы огромной страны. Через несколько часов армия должна присягнуть на верность новому монарху…
Генерал Алексеев был взволнован разговором по телеграфу с Родзянко, и его волнение лишь усилилось, когда он получил распечатанным разговор Родзянко с генералом Рузским. В 7 часов утра он высказал по телеграфу свое мнение о происходящем подчиненным: в послании Родзянко нет «искренности», а между Государственной Думой и Временным Комитетом – согласия. Алексеев подозревал, что в Петрограде вся власть находилась в руках Совета. Он настаивал на том, чтобы в армии Манифест стал руководством к действию и чтобы все командиры сохраняли единодушие в этом вопросе.
Члены нового правительства, заседавшие в Таврическом дворце, понимали: больше откладывать встречу с Михаилом Александровичем нельзя. Все они прекрасно знали, где он находится. Ждали лишь, когда вернется с телеграфа Михаил Родзянко. Александр Федорович Керенский, тем временем, пододвинул к себе городской телефонный справочник «Ведь Петроград», стал листать страницы, пока не нашел в одной из колонок фамилию князя Путятина. Оставалось лишь набрать номер – 1-58-48. Около шести часов утра в нужной квартире дома № 12 по Миллионной улице, нарушив предутреннюю тишину, раздался телефонный звонок.
Часть III
Последний самодержец России
Глава двадцать шестая
Император Михаил II
Больше хранить в секрете наследование Михаилом Российского престола было невозможно. За те несколько часов, которые прошли между отправлением телеграфных сообщений из Пскова и отчаянным призывом Михаила Родзянко не объявлять Манифест об отречении Николая II, важнейшие государственные новости дошли не только до многих воинских частей, но и практически до всех крупных городов России. На линии фронта тысячи солдат и офицеров давали клятву верности императору Михаилу II. С особым восторгом и гордостью произносили ее текст те, кто служил под началом прекрасного, любимого всеми подчиненными военачальника – великого князя Михаила Александровича.
В Псковском соборе, после отъезда Николая на фронт, был отслужен благодарственный молебен о новом Российском императоре. На утренней службе среди прихожан были великая княгиня Мария Павловна (Младшая) и генерал Рузский. Площадь за Собором заполнили солдаты, их лица, как впоследствии написала великая княгиня, «были взволнованы». А в самом храме зачитали Манифест Николая II, и люди молились за нового царя.
Ранним утром 3 марта благая весть дошла и до Крыма, до царской резиденции в Ливадии. Люди радовались восшествию на престол Михаила и повсеместно прославляли его. Княгиня Юлия Кантакузина (графиня Сперанская, урожденная Грант), внучка Президента США Улисса Симпсона Гранта[218] и одна из самых известных в Петрограде светских дам, отдыхала в это время в Ялте. Она вспоминала, что портрет Николая II, вывешенный буквально повсюду, через час после объявления Манифеста, исчез, и на его месте вскоре появился портрет Михаила Александровича. На лицах людей расцветали улыбки. Многие говорили: «Раньше было плохо, но теперь будет лучше». На конституционную монархию возлагали большие надежды.
В Первопрестольной гарнизон перешел на сторону революции, хотя и спокойно, без беспорядков, которые потрясли Петроград. Большинство военных восприняли здесь новость о появлении нового императора с безразличием, но открытого недовольства, которого так боялся Родзянко, не было.
Правда, выразила протест сестра Александры Федоровны, великая княгиня Елизавета Федоровна, настоятельница Марфо-Мариинской обители[219]. Ее возмутило то, что Михаил женат морганатическим браком, и поэтому мол, не может быть самодержцем. Как вспоминала впоследствии княжна Мария Оболенская, находившаяся рядом, какой-то монах поспешно успокоил настоятельницу:
– Не волнуйтесь, матушка, во время литургии не будет упомянуто имя его супруги.
И действительно, никто не молился за Наташу, но верующие осеняли себя крестом и молились за Михаила. Даже в Петрограде, самом центре революции, известие о наследовании им престола было встречено с радостью, по крайней мере, во многих казармах.
Но многие, возлагая большие надежды на Михаила, жалели – чисто по-человечески, Николая. Морис Палеолог, посетивший на следующий после отречение день три церкви в Петрограде, увидел такую картину: «Одна и та же сцена встречала меня повсюду: важные и молчаливые молящиеся, обменивающиеся важными и меланхолическими взглядами. Некоторые из мужиков выглядели смущенными и потрясенными, у некоторых были слезы в глазах. Даже среди тех, кто, казалось, очень переживал, я, тем не менее, не мог найти ни одного, кто бы не выставлял напоказ красную кокарду или нарукавную повязку. Они все трудились на революцию, все были за нее душой и телом. Но это не мешало им пролить слезу за их царя-батюшку».
…Когда депутаты Думы Гучков и Шульгин приехали из Пскова на Варшавский вокзал, им хотелось тут же сообщить собравшимся на станции о наследовании Михаилом Российского престола. Едва спрыгнув с подножки поезда, они закричали:
– Долгие лета Императору Михаилу!
В ответ раздались радостные крики. Шульгин прошел в огромный зал ожидания вокзала. Там было очень много народа – и военные, и гражданские лица. Он громко прочитал Манифест, и призвал всех присутствующих приветствовать троекратным «ура!» восшествие на престол «Его Величества императора Михаила II». В следующий миг думскому депутату показалось, что от радостных криков, потрясших зал, рухнут стены и обвалится крыша.
Он едва сумел пробраться к выходу, чтобы найти Гучкова. И тут же к нему подбежал какой-то человек, который настойчиво пригласил пройти к телефонному аппарату в кабинет начальника станции. Шульгин взял трубку и услышал голос Павла Милюкова, который с трудом узнал – до такой степени он показался хриплым и надорванным:
– Не объявляйте Манифеста… Произошли серьезные изменения… Нам передали текст… Этот текст совершенно не удовлетворяет… совершенно… необходимо упоминание об Учредительном собрании… Не делайте никаких дальнейших шагов, могут быть большие несчастия… Немедленно приезжайте оба на Миллионную, 12. В квартиру князя Путятина… Там Великий Князь Михаил Александрович… и все мы едем туда… пожалуйста, поспешите…
Испуганный Шульгин едва смог вымолвить в ответ:
– Да что же это такое? Я только что зачитал Манифест.
– Кому?
– Да всем, кто собрался на вокзале. Военным, толпе… Я объявил о новом Императоре – Михаиле…
Милюков буквально рявкнул в телефонную трубку:
– Вам не следовало этого делать. Обстоятельства складываются гораздо хуже, чем когда вы уехали из Петрограда… Не предпринимайте больше никаких самостоятельных шагов. Иначе могут быть очень большие неприятности.
Шульгин опустил трубку на рычаг в полном замешательстве. Гучков, как ему сказали, отправился на встречу с железнодорожниками, где собралось примерно две тысячи человек. Он тоже хотел рассказать рабочим о новом императоре. Что же делать? Шульгин решил было идти следом за ним, чтобы предупредить товарища о необходимости сохранить новость в тайне. Но тут же вспомнил, что оригинал Манифеста об отречении лежал у него в кармане. Ему было хорошо известно, что железнодорожники поддерживали Совет рабочих и солдатских депутатов. Войти-то он к ним войдет, а вот выйдет ли беспрепятственно оттуда?
В этот момент опять зазвонил телефон. На проводе – комиссар путей сообщения А. А. Бубликов[220]. Оказывается, он послал своего человека на станцию, чтобы помочь двум депутатам.
– Вы можете ему полностью доверять… Понятно?
Да, Шульгин все понял. Когда через несколько минут посланец Бубликова пробрался к нему сквозь толпу, он незаметно передал тому конверт, в котором лежал Манифест. Мужчина молча взял его, кивком головы дав понять, что спрячет в надежное место, и тут же исчез. Шульгин, немного успокоившись, пробрался сквозь плотную толпу рабочих к платформе, на которой стоял Гучков. Выступавший в эту минуту оратор с гневом и презрением отзывался о новом правительстве, возглавляемом князем, в состав которого входили крупные землевладельцы и богатые промышленники. В конце выступления он выкрикнул:
– Неужели же ради этого мы совершили революцию, товарищи? Ради князя Львова?
Нет, определенно это был не тот момент, когда следовало кричать: «Долгие лета Императору Михаилу!»
Когда Шульгин взобрался на платформу и встал рядом с Гучковым, разгоряченные железнодорожники стали угрожающе надвигаться на них. Этих двоих рабочие рассматривали как представителей буржуазного правительства, посланных на тайные переговоры с императором в Псков. Кого же они в действительности представляли, и каковы их цели?
Тут же раздался чей-то крик: – Закройте двери, товарищи!
Ситуация складывалась угрожающим образом. Но тут послышалось несколько голосов в поддержку Гучкова: надо все-таки дать ему возможность выступить. И он начал речь в защиту правительства, решив тут же, что не будет вовсе упоминать имени Михаила Александровича. Когда толпа немного остыла, кто-то открыл двери, и потрясенным всем пережитым Гучкову и Шульгину разрешили, наконец, покинуть помещение.
Но к этому времени новость, объявленная на Варшавском вокзале, уже облетела весь город. Известный петроградский юрист Владимир Набоков[221], один из организаторов и лидеров партии кадетов, не знавший еще в тот день 3 марта, что вскоре подвергнет сомнению будущее монархии, дважды услышал о наследовании Михаилом престола, пока добирался от своего особняка на Большой Морской улице до службы. Когда же он открыл парадную дверь Департамента, в котором служил, – Азиатской части Главного штаба, то увидел толпы взволнованных людей на широкой лестнице и в большом конференц-зале.
…Казалось, в столице о новом императоре всея Руси знали буквально все. Лишь один человек оставался в неведении – сам Михаил. Когда Керенский позвонил ранним утром в квартиру Путятиных, он ничего не сказал своему абоненту о том, что Николай II отрекся в пользу его, Михаила. В Таврическом дворце лишь решили, что на Миллионную улицу, 12 отправится делегация, чтобы встретиться с ним и переговорить лично.
Квартира князей Путятиных была очень просторной, в ней насчитывалось десять комнат. И хотя этим ранним утром в пятницу здесь находилось много народа, включая охрану, места хватило всем. Офицеры охраны спали в кабинете, а Михаил, Джонсон и Матвеев устроились на диванах в гостиной. Когда раздался звонок Керенского, все еще спали. Сонный Джонсон взял трубку аппарата, отвечая на звонок, и тут же услышал, что примерно через час сюда прибудут члены Совета министров для важного совещания. Разбуженные звонком Михаил Александрович и Алексей Матвеев ничуть этой новости не удивились. Они уже несколько дней ожидали известий об отречении Николая. Как записал Матвеев в дневнике, они с часу на час ожидали появления делегации, которая объявит о том, что великий князь Михаил становится регентом. И все это время Михаил обдумывал ответ, в котором выразит свое согласие.
В Царском же Селе последние новости узнали быстрее. Около трех часов ночи сюда доставили из Пскова текст Манифеста, и его тут же передали новому коменданту города. Тот, когда понял, что произошло, решил, что будет лучше, если об этой ошеломляющей новости в Александровском дворце узнают не от него, а от великого князя Павла. Комендант вновь и вновь пытался до него дозвониться, но – тщетно. В четверть пятого утра он отправил к великому князю посыльного.
Через несколько минут камердинер передал Павлу Александровичу, что его хочет срочно увидеть офицер императорского конвоя. Тот был бледен, еле сдерживал слезы. Он доложил, что с великим князем немедленно хочет переговорить новый комендант Царского села полковник Больдескул[222]. Павел и вышедшая на шум из спальни княгиня Ольга Палей поняли, что случилось что-то ужасное.
Спустя пять минут в помещение вошел полковник, на груди у которого виднелся большой кумачовый бант. Отдав честь и извинившись за такой ранний визит, он прочитал хозяевам текст отречения Николая II. Великий князь Павел и княгиня Палей были ошеломлены. Они поняли: все кончено… это гибель империи…
Павел Александрович никак не мог заставить себя отправиться в Александровский дворец до одиннадцати утра. Когда же решился, то нашел Александру Федоровну в будуаре. Она была одета в форму сестры милосердия. Ей никто пока не доложил об отречении императора, и великий князь понял, что эта нелегкая задача легла на его плечи. Она спокойно посмотрела на него, и у Павла сжалось сердце от жалости.
Когда он произнес роковые слова, по щекам императрицы покатились слезы, и она наклонила голову, словно читала молитву.
– Если Ники сделал это, значит, так было нужно… Господь не оставит нас… Я больше не Государыня, но я останусь сестрой милосердия… Раз Миша стал Императором, я займусь детьми и госпиталем. Мы поедем в Крым.
То, что Александра Федоровна не знала об отречении мужа до одиннадцати утра 3 марта, вполне объяснимо. Но почему новый император оставался в неведении о том, что стал первым человеком в России, когда эта новость уже достигла Петрограда? Поистине, это непостижимо! Ответ может быть только один: молчание тех, в чьи обязанности входило доложить ему об этом в первую очередь, было заранее спланировано.
Хотя Временный комитет Государственной Думы и взял под контроль военное министерство после ареста 28 февраля военного министра Беляева, власть все еще не до конца перешла к вновь созданному правительству. Новым военным министром назначили А. Гучкова. Но он, возвращаясь ранним утром 3 марта в Петроград, еще не знал о своей новой должности. Офицеры, служившие в министерстве, гораздо лучше знали М. Родзянко, чем А. Гучкова. И именно Михаил Родзянко приехал туда в пять часов утра, чтобы начать длинные переговоры с генералом Рузским, находившимся в Пскове.
Потребовав, чтобы тот никому не объявлял о Манифесте Николая II, Родзянко хотел также сохранить этот важнейший государственный документ в тайне и от нового императора, хотя он ничего и не сказал об этом в разговоре с Рузским. Керенский же, позвонив в квартиру Путятиных, не знал, насколько хорошо Михаил Александрович был осведомлен о последних событиях, поэтому посчитал, что лучше пока ничего ему о них не сообщать. Он боялся, как бы великий князь не предпринял решительных шагов, прежде чем в Таврическом дворце придут к какому-то определенному решению.
Конечно, члены нового правительства не могли допустить, чтобы новый император «предпринял шаги», пока они не выработают четкую позицию. Нельзя же, в самом деле, дать возможность Михаилу позвонить им самому, с тем, чтобы он потребовал немедленного прибытия всех членов Временного правительства! Нельзя допустить и того, чтобы Михаил с помощью военного министерства связался непосредственно с воинскими частями, которые дислоцировались в Пскове и Могилеве. Поэтому лучше всего будет, если он останется в неведении о своем истинном положении до тех пор, пока сами министры не будут готовы к разговору с ним. Именно так они считали.
Но были ли министры действительно готовы к столь серьезному разговору, который должен был в значительной степени изменить дальнейшую историю России? Вот как об этом вспоминает один из депутатов Думы, Н. Савич[223]: «Никто не нашел нужным обсудить положение, решить, как правительству надлежит отнестись, что рекомендовать великому князю, чего требовать, на чем настаивать. Просто – снялись с якоря и поехали, как будто дело шло об увеселительной прогулке». И при этом они всерьез считали себя государственными мужами…
…В 6 часов утра депутаты Думы действительно думали, что будут на Миллионной улице, 12 примерно через час. В марте светает поздно, и город в это время еще погружен во тьму. Большинство его жителей ранним утром спят, и шансы, что кто-то доложит Михаилу Александровичу о Манифесте об отречении Николая II, казалось им, невелики. Керенский, положив трубку на рычаг, уверенно сказал окружавшим его людям, что Михаил пока ничего не знает. Все вздохнули с облегчением. Ведь вопрос: «Насколько много он знает?» был сейчас для обитателей Таврического дворца самым важным. И вот, после телефонного разговора, стало ясно: Михаил Александрович считает, что ему уготована роль регента. Если бы это было не так, то реакция Джонсона оказалась, определенно, совершенно иной.
Именно она-то и успокоила присутствующих. Да и Гучков с Шульгиным задерживались, а без них ехать не хотели. Поэтому и произошла задержка. В конечном итоге Думская делегация добралась до Миллионной улицы лишь в четверть десятого утра. А Михаил к этому времени уже отлично знал, что именно от него пытались скрыть.
Наташе уже, конечно, было известно, что император отрекся в пользу Михаила. Первый ее порыв – связаться с мужем, поздравить его. В тот день, 3 марта, как вспоминает Тата, телефон в их доме звонил беспрерывно. Это значит, что в самой Гатчине связь работала исправно. Однако дозвониться до столицы оказалось невозможно. Сколько Наташа ни пыталась, связаться с Михаилом в тот день ей так и не удалось.
Но прямой источник информации все-таки был – великий князь Николай Михайлович, чей особняк расположен как раз напротив дома, где находилась квартира Путятиных. Еще в среду он вернулся в Петроград из двухмесячной ссылки в свое имение Грушовка под Херсоном, куда был отправлен по распоряжению Николая II за то, что подписал обращенное к государю письмо членов императорского дома Романовых о смягчении участи убийц Григория Распутина – князя Феликса Юсупова и великого князя Дмитрия. И весь вечер он провел вместе с Михаилом, обсуждая с ним ситуацию, сложившуюся в стране. Пришел он повидать родственника и ранним утром 3 марта – слишком уж необычайными оказались последние новости. Николай Михайлович частенько эпатировал окружающих, не отказался он от этой привычки и в революционные дни. Михаил Александрович заметил, что его двоюродный дядя надел вместо сапог калоши, и написал в дневнике: княгиня «заметила, что калоши, вероятно, надеты на голую ногу».
Ольга Павловна Путятина воспроизводит в воспоминаниях разговор, который состоялся около 9 утра в тот день между Михаилом и «Бимбо». Николай Михайлович – высокий, плечистый, улыбающийся, едва войдя в квартиру, сразу же заключил Михаила в объятия и сказал:
– Я очень счастлив, что Престол передан тебе. Теперь ты – Царь! Будь храбрым и сильным: так ты не только спасешь династию, но и будущее России!
Затем, после небольшой паузы, спросил:
– Когда ты предстанешь перед народом как Император?
Михаил, смущенно улыбнувшись и посмотрев в сторону хозяйки, ответил:
– Как только выйду из этой гостеприимной квартиры, в которую вошел еще Великим Князем.
Так или несколько иначе происходил этот разговор ранним утром 3 марта 1917 года, теперь уже не столь важно. Ольга Путятина писала воспоминания спустя несколько лет, находясь в эмиграции, и могла что-то забыть, допустить некоторые неточности. Для нас сейчас важно другое – в это время Михаил Александрович уже знал, что должен наследовать Российский престол. И он готов был на этот шаг еще до того, как на Миллионную, 12 прибыли Родзянко и князь Львов.
От Таврического дворца до Миллионной улицы на машине можно добраться довольно быстро. А утром, когда город пустынен, и всего-то потребовалось 10–15 минут. Автомобиль проехал через каменную арку, ведущую во внутренний двор. После этого юнкера, сопровождавшие депутатов Думы, закрыли тяжелые кованые ворота, чтобы их появления здесь никто не заметил. Особенно прибывших волновали «истинные революционеры» – члены Совета рабочих и солдатских депутатов. Им в первую очередь не следовало знать о намеченной встрече.
Алексей Матвеев, по-прежнему служивший у Михаила Александровича управляющим делами, встречал гостей. На широкой лестнице с перилами из кованого железа выстроились офицеры охраны. Депутаты Думы, оставив внизу меховые пальто, стали подниматься к квартире Путятиных. Матвеев сразу же проводил их в просторную гостиную, где было жарко от пылающего камина.
В помещении все было готово для важного заседания. Диваны и кресла для гостей расставлены полукругом, а напротив поставлен стул с высокой спинкой. Это место предназначалось для Михаила Александровича, который через несколько минут откроет совещание. Пока депутаты рассаживались, он находился в соседнем помещении. Родзянко, обращаясь к присутствующим, напомнил, что разговор нельзя начинать, пока сюда не прибудут Гучков и Шульгин: у них очень важные новости.
Вскоре все прибывшие заняли свои места. В гостиной находились семь министров недавно созданного Временного правительства, и пять депутатов Государственной Думы – во главе с Михаилом Родзянко. По дороге они решили, что князь Львов и Родзянко, которых поддерживало большинство в правительстве и «остатки» Государственной Думы, будут настаивать, чтобы великий князь Михаил Александрович отрекся от престола, который должен унаследовать от брата. Эти люди считали, что монаршая власть стала к этому времени лишь формальностью. Вот как сформулировал это мнение Шульгин: «Михаил не мог принять ее из рук Государственной Думы…Ибо и Дума была уже ничто…» Только Милюков, выражающий взгляды меньшинства, выступил за сохранение великим князем своих полномочий до созыва Учредительного собрания.
А если Михаил откажется отречься от престола – что тогда? В таком случае, премьер-министр и еще семь министров должны подать в отставку. А вместе с ним останется лишь министр иностранных дел и, возможно, только что назначенный военным министром Гучков. Но пока он не высказал свое мнение, так ли это будет, точно ничего неизвестно. Во всяком случае, не у дел может оказаться и Михаил Родзянко, лишившись кабинета министров.
Император без правительства, в окружении мятежных войск, которые непременно захотят его смерти? Тогда Михаилу, в случае решения принять верховную власть, предстоит пройти через потоки крови, чтобы занять переданный ему братом престол…
Без четверти десять делегаты, наконец, решили, что больше не имеет смысла ждать Гучкова и Шульгина. Матвееву передали, что они готовы начать совещание. Тут же дверь в гостиную отворилась, и все присутствующие встали со своих мест. В зал вошел высокий подтянутый моложавый человек, которого по всей России уже успели провозгласить как его величество император Михаил II. Он подошел к каждому из собравшихся, чтобы поздороваться персонально и пожать руку.
После этого Михаил занял свое место, обвел взглядом всех присутствующих и открыл совещание.
Глава двадцать седьмая
Политическая драма на Миллионной, 12
Михаил внутренне готовился к тому, что на совещании выступит как регент, а не император, ведь корона никогда не была его целью. Отстранение царевича Алексея от наследования престола стало таким неожиданным и невероятным, что до сих пор в это верилось с трудом. К тому же, Александра всегда так яростно защищала права наследника… и вдруг Николай решил отречься в пользу именно его, Михаила.
Для всех, кто собрался утром 3 марта в квартире князей Путятиных, это стало свершившимся фактом. И ничего уже нельзя изменить. Николай в эти минуты ехал в Ставку, и связи с ним не было. Второй раз в течение одной недели он исчезал, когда кризис достигал пика. Четыре дня назад, когда все еще могло сложиться по-другому, он отказался назначить Михаила регентом, а теперь, ни с кем не посоветовавшись, передал ему корону Российской империи. И опять исчез…
Внимательно посмотрев на присутствующих, Михаил понял, что они пришли сюда убедить его отказаться от трона – ведь великий князь Николай Михайлович уже предупредил о том, что произошло. Только при этом условии посланцы Таврического дворца могли, как политические деятели, выжить. Они, конечно, попытаются представить все так, словно это его собственное решение. Но сами-то эти люди уверены: великий князь должен поступить именно так, и никак иначе. И, надо сказать, Михаил не ошибся в догадках: новый министр транспорта Н. В. Некрасов[224] уже набросал черновик отречения от престола, который, как надеялись депутаты, прибывшие на Миллионную, 12, Михаил Александрович здесь же и подпишет.
Войдя в гостиную, он недаром внимательно вглядывался в лица присутствующих. Да, все встали при его появлении, но обратились к великому князю со словами «Ваше Высочество», а не «Ваше Величество», подчеркнув, тем самым, что свой выбор они уже сделали: цель большинства этих людей состояла в том, чтобы убедить Михаила отказаться от престола.
Стараясь как-то разрядить обстановку, он улыбнулся участникам совещания и пошутил:
– А что, хорошо ведь быть в положении Английского Короля. Очень легко и удобно! А?
Павел Милюков ответил за всех:
– Да, Ваше Высочество, очень спокойно править, соблюдая Конституцию.
Как же выглядели эти люди?
Почти все были измучены от недосыпания, небриты, неряшливо одеты. Казалось, даже думать им удавалось с трудом. Керенский впоследствии вспоминал, что за день до этого он, приехав домой, упал на постель и пролежал так в полубессознательном состоянии пару часов. И это была у него единственная передышка в течение нескольких последних дней. Милюков измучен не меньше его. Он то заставлял себя усилием воли открыть глаза, то опять проваливался в дремоту.
Но на некоторых лицах великий князь увидел не столько усталость, сколько явное выражение ужаса. Эти люди боялись Совета рабочих и солдатских депутатов, и их страх умело подогревал А. Керенский. Неоднократно он делал вид, что испуган, и несколько раз говорил, что в любой момент сюда могут ворваться вооруженные люди, убить великого князя, а, возможно, и остальных.
Страх стал настоящим оружием, и особенно умело в то утро его использовал Родзянко. Как и во время разговоров по телеграфу с армейскими командирами, он обрисовал сейчас в темных тонах все, что происходило в стране. Надвигалась гражданская война, которая, утверждал он, повлечет за собой кровавую бойню. Он и сам был напуган не менее остальных, хотя никак не отразил это в воспоминаниях, написанных через несколько лет. В них он подчеркивал, что единственным человеком в квартире Путятиных, который в тот день, 3 марта, боялся за свою жизнь, был именно великий князь Михаил Александрович: «Нам было совершенно ясно, что великий князь процарствовал бы всего несколько часов, и что это привело бы к ужасному кровопролитию в столице, которое переросло бы во всеобщую гражданскую войну. Нам было ясно, что великий князь вместе со своими сторонниками был бы тотчас убит, поскольку в его распоряжении не было надежных войск, и он не мог обеспечить себе вооруженной поддержки. Великий князь прямо спросил у меня, смогу ли я гарантировать ему жизнь, если он взойдет на престол, и мне пришлось ответить ему отрицательно».
Позволим себе усомниться в искренности и правдивости этих слов. Мог ли отважный генерал, военачальник, неоднократно рисковавший жизнью на фронте, на передовой линии огня, отмеченный высокими боевыми наградами, просить гарантировать ему жизнь у напуганного Родзянко, прослужившего в армии всего около пяти лет, да и то в мирное время? Думается, ответ очевиден. К сожалению, Михаил Александрович никак не мог прокомментировать или опровергнуть слова председателя Государственной Думы, потому что, в отличие от него, не оставил воспоминаний. Очень, кстати, жаль.
Милюков, в отсутствие Гучкова, единственный среди присутствовавших на этом совещании, считал, что Родзянко и князь Львов заводят правительство в тупик. Стараясь стряхнуть с себя усталость и сонливость, он призвал великого князя не отказываться от престола:
– Если Вы откажетесь, Ваше императорское Высочество, будет гибель! Потому что Россия потеряет свою ось… Монарх – это ось. Единственная ось страны! Масса, русская масса… Вокруг чего она соберется? Если Вы откажетесь, будет анархия! Хаос, кровавое месиво! Монарх – это единственный центр. Единственное, что все знают. Единственное общее для всего народа. Единственное пока понятие о власти в России. Если Вы откажетесь, будет ужас! Полная неизвестность, потому что не будет присяги! Единственный ответ, который может дать народ на то, что случилось! Его согласие, без которого нельзя ничего! Без которого не будет государства! России! Ничего не будет…
Выкрикивая эти слова, Милюков услышал шум недовольства. Ему возражали со всех сторон. Совещание, которое планировалось провести спокойно, на глазах превращалось в неуправляемую склоку. Шульгин, который прибыл несколько позже вместе с Гучковым, вспоминал, что Милюков словно боялся остановиться. Обычно вежливый и сдержанный, он в этот день никому не давал говорить, и прерывал любого, кто пытался ему возразить.
Нервное напряжение росло с каждой минутой. Все боялись надвигающихся событий. Опасность казалась такой осязаемой и близкой… Но собравшиеся здесь люди играли по высоким ставкам, и, как считал Милюков, они должны пойти на риск, как ни велик он был.
Частично этого риска можно избежать, думал он, если представить наследование Михаилом Российского престола свершившимся фактом. Но такому развитию событий помешало выступление Гучкова и Шульгина на Варшавском вокзале. Ведь они дали возможность экстремистам собраться с силами и призвать революционно настроенные массы к аресту Михаила Александровича.
Да, сейчас можно сказать, что Гучков и Шульгин поспешили с провозглашением царского Манифеста. Но обвинять их в этом – бессмысленно. Ведь они не знали о том, что члены Временного Правительства изменят линию поведения в те недолгие часы, пока они сами отсутствовали в столице. И страх у большинства из присутствующих будет усиливаться с каждой минутой…
Шульгин, когда они с Гучковым вошли в квартиру Путятиных, сразу же понял, что большинство членов нового правительства – против принятия великим князем престола. Обратившись к Михаилу, он с горечью спросил:
– На кого же опереться?.. Если у Вашего Высочества нет других людей, кои могли бы создать опору Вашего Трона, то, как при таких условиях советовать Вам принять оставленное наследие?!
Новый министр финансов М. Терещенко, молодой человек чуть за тридцать, был одним из тех, чьи взгляды зависели от надвигавшейся опасности. Ольга Путятина вспоминает, как в какой-то момент у него сдали нервы, и он попросил приехавшего уже Шульгина выйти с ним на минутку из гостиной. Прислонившись к стене, простонал:
– Я больше не могу… лучше застрелиться… Что нужно делать?
Шульгин, сбитый с толку изменениями в настроении членов правительства, спросил:
– Скажите, есть ли какие-то воинские части, на которые мы можем положиться?
– Нет, ни одной.
– Но я видел часовых на лестнице…
– Это всего лишь несколько человек. Керенский в ужасе… он боится… в любой момент сюда могут ворваться… шайки бандитов. О, Господи!
В это время из-за приоткрытой двери гостиной раздался громкий голос Керенского:
– Ваше Высочество!.. Павел Николаевич ошибается. Приняв престол, Вы не спасете Россию! Наоборот… Я знаю настроение массы рабочих и солдат. Сейчас резкое их недовольство направлено именно против монархии. Именно этот вопрос будет причиной кровавого развала. Перед лицом внешнего врага начнется гражданская, внутренняя борьба!.. Умоляю во имя России принести эту жертву! С другой стороны, я не вправе скрыть от Вас, каким опасностям Вы лично подвергаетесь в случае принятия престола… Я не ручаюсь за жизнь Вашего Высочества!
В гостиной повисла гнетущая тишина. И тогда последнее усилие сделал Гучков. Вот как описывает политическую драму, разыгравшуюся в тот день на Миллионной улице, Морис Палеолог: «Обращаясь лично к Великому Князю, взывая к его патриотизму и мужеству, он стал ему доказывать необходимость немедленно явить русскому народу живой образ народного вождя:
– Если Вы боитесь, Ваше Высочество, немедленно возложить на себя бремя императорской короны, примите, по крайней мере, верховную власть в качестве “Регента Империи на время, пока не занят Трон”, или, что было бы еще более прекрасным, титул в качестве “Прожектора народа”, как назывался Кромвель[225]. В то же время Вы могли бы дать народу торжественное обязательство сдать власть Учредительному собранию, как только кончится война.
Эта прекрасная мысль, которая могла еще все спасти, вызвала у Керенского припадок бешенства, град ругательств и угроз, которые привели в ужас всех присутствовавших».
Все время, пока продолжалось заседание, Михаил Александрович говорил мало, больше слушал. Керенскому показалось: он смущен тем, что происходит, устал и ждет окончания дебатов. В этом не было ничего удивительного: вряд ли великий князь ожидал какой-то поддержки от все время ссорящихся и страшно напуганных людей, беспомощного правительства.
С тех пор, как начались споры, угрозы, запугивания, прошло уже более двух часов, но ни к какому конкретному результату собравшиеся так и не пришли. И вот Михаил Александрович спокойно поднялся со своего места и сказал, что хочет обсудить в соседней комнате ситуацию, в частном порядке, с двумя из присутствующих, а после этого примет решение.
Керенский всполошился, решив, что великий князь удалится сейчас вместе с Милюковым и Гучковым, которые поддержали бы его как Монарха. Но, к его удивлению, выбор пал на князя Львова и Родзянко. Это могло означать только одно – великий князь решил отречься от престола. Председатель Государственной Думы растерялся, и тут же бросил взгляд в сторону Керенского. А потом сказал, что это невозможно, поскольку все собравшиеся решили участвовать во встрече как единое целое. Но Керенский возразил: если великий князь собирается принять столь важное решение, ему не следует отказывать в просьбе. Интересно, как отреагировал бы Александр Федорович, если выбор Михаила пал на Милюкова и Гучкова, как он сначала подумал?
Описание этого момента, сделанное Керенским, идет вразрез с тем, что записал в дневнике Морис Палеолог со слов одного из присутствовавших на этом совещании: «…Керенский одним прыжком бросился к нему, как бы для того, чтобы перерезать ему дорогу:
– Обещайте мне, Ваше Высочество, не советоваться с вашей супругой.
Он тотчас подумал о честолюбивой графине Брасовой, имеющей безграничное влияние на мужа. Великий князь ответил, улыбаясь:
– Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги сейчас здесь нет; она осталась в Гатчине».
Почему же его выбор пал на князя Львова и Родзянко? Ведь оба считали, что великому князю Михаилу не следует вступать на престол, это для страны принесет больше вреда, чем пользы. Но ведь сам Михаил тоже не собирался становиться императором, он этот вопрос уже решил для себя. Но была еще одна причина, почему он захотел поговорить наедине именно с этими двумя людьми. Князь Львов стал премьер-министром, и сам великий князь рекомендовал его брату на этот пост, а Михаил Родзянко – Председатель Государственной Думы и человек, которому он в течение долгого времени доверял.
Кроме того, Михаила тяготила атмосфера в гостиной. С самого начала ему стало ясно: если он сейчас начнет излагать этим людям свою точку зрения, дебаты и шум лишь усилятся, и ни к чему хорошему это не приведет. От князя Львова и Родзянко он хотел получить подтверждение, что Временное правительство действительно сможет сохранить существующий строй и гарантировать условия, необходимые для выборов в Учредительное собрание. Это принципиальные вопросы. Если их решить нельзя, то все остальное, сказанное на этом совещании, лишь пустое сотрясение воздуха.
Во время переговоров по телеграфу с генералами Рузским и Алексеевым Родзянко подчеркивал, что передача полномочий Учредительному собранию не исключает возможности возвращения власти династии, и именно это он сказал также великому князю. Его отречение от престола сегодня, 3 марта, не будет иметь фатальных последствий для короны. Это лишь краткосрочная необходимость…
Для Михаила этот аргумент оказался вполне убедительным.
Взвесив все, что услышал за последние несколько часов, великий князь рассудил, что выбор у него действительно невелик. С самого начала он оказался заложником сложившейся ситуации. Станет сейчас императором или откажется от престола – все плохо.
Князь Львов и Родзянко вернулись в прокуренную гостиную, а Михаил Александрович решил напоследок кратко переговорить с Матвеевым, который не присутствовал на самом совещании, и слышал лишь обрывки общего разговора. Великий князь обрисовал общую картину: если он откажется от престола, Временное правительство сможет сохранить в стране государственный строй и вести войну против Германии до победного конца; если же Михаил будет настаивать на монарших правах, то члены нового правительства немедленно подадут в отставку и в России начнется гражданская война. К тому же, велик риск того, что придется просить правительство Германии о заключении невыгодного для нашей страны мира. Алексей согласился: обстоятельства складывались так, что лучше всего Михаилу Александровичу немедленно отречься от престола. Оба тяжело вздохнули, помолчали. Видимо, так угодно судьбе…
Великий князь, открыв дверь, переступил порог гостиной. Взгляды всех присутствующих были устремлены на него. В них читались ожидание и надежда. Дойдя до середины комнаты, Михаил Александрович твердо произнес:
– При создавшихся условиях я не могу принять Престол, потому что…
Голос его осекся, и великий князь не выдержал, заплакал…
Остальные были подавлены, молчали. Даже князь Львов и Родзянко, которые энергичнее всех настаивали на отречении великого князя, были удручены тем, что только что свершилось. Гучков, словно стремясь облегчить совесть, обратился к присутствующим:
– Господа, вы ведете Россию к гибели; я не последую за вами на этом гибельном пути.
…А Некрасов, придя в себя, нащупал в кармане пиджака заготовленный им заранее текст Манифеста об отречении, начинавшийся словами: «Мы, Божией милостию Михаил II, Император и Самодержец Всероссийский…» Главное уже сказано, сейчас великому князю осталось лишь поставить подпись. Конечно, пройдет несколько минут, ему выразят сочувствие… Оставалась лишь пустая формальность – росчерк пера. Взглянув на наручные часы, министр транспорта усмехнулся: уже после обеда этот Манифест расклеят по всему городу.
Но Некрасов просчитался: неожиданно возникли непредвиденные обстоятельства.
Казалось бы, заявление великого князя должно прекратить все дебаты, ведь ему осталось поставить подпись на документе, и все. Но Михаил Александрович явно не спешил, напротив, объявил, что сделает это после обеда. В гостиную тут же вошла хозяйка и пригласила всех к столу. Для присутствующих на собрании это было неожиданно, но никто возражать не стал.
Место во главе стола заняла княгиня Путятина. По правую руку от нее – Михаил Александрович, за ним князь Львов. Кроме участников совещания на обед пригласили Алексея Матвеева и Николая Джонсона.
Только сейчас у великого князя появилась возможность узнать, что же произошло в Пскове. Посмотрев на сидевшего напротив него Шульгина, он спросил:
– Скажите… как держался мой брат?
– Его Величество был очень бледен и в то же время очень спокоен… Удивительно спокоен.
Преодолев смущение, Шульгин пересказал Михаилу весь разговор с Николаем II, включая выдвинутую им причину, почему он не передал престол сыну. Великий князь молча слушал. Состояние здоровья маленького Алексея ему было хорошо известно, и в комментариях он не нуждался. Ни слова упрека в адрес брата. Промолчали и остальные.
Когда обед закончился, все, поблагодарив хозяйку, вернулись в гостиную. Молчание несколько затянулось. Когда же великий князь вернется к вопросу о Манифесте? Некрасов вновь нащупал в кармане подготовленный им текст.
Молчавший до этого момента Матвеев неожиданно попросил передать ему подготовленный черновик Манифеста. Внимательно просмотрел его и затем, покачав головой, вернул Некрасову. Делегаты только сейчас поняли, что этот человек – вовсе не «пустое место», как они полагали вначале, и Манифест требует серьезной доработки. Михаил Александрович тут же обратился к Алексею с просьбой внести необходимые изменения и дополнения. Депутаты тяжело вздохнули: получить подпись великого князя сразу же после обеда им не удастся…
А Матвеев, тем временем, твердо сказал:
– Для того чтобы составить Акт, нам нужен оригинал отречения Императора Николая II и текст «Основных законов Российской Империи». Без этих документов дальнейший разговор не имеет смысла.
Присутствующие поняли: с ними говорит профессиональный юрист.
Смущенный князь Львов знал от Шульгина, что тот передал оригинал Манифеста об отречении Николая II кому-то из транспортного министерства. И этот важнейший государственный документ, кстати, до сих пор лежал под кипой старых журналов в кабинете комиссара Бубликова. Но об этом никто из членов правительства не знал. А где им взять Свод законов, и вовсе непонятно!
Но, раз у великого князя есть такой помощник, как Матвеев, депутаты решили, что им тоже нужен юрист. Их выбор пал на Владимира Набокова, управляющего делами Временного правительства, и князь Львов приказал вызвать его. Надо сказать, это оказался хороший выбор. Михаил Александрович давно знал Набокова: его сестра Надежда – одна из ближайших подруг Наташи, а ее дочь София – подруга детских игр маленького Георгия. Тут же стали звонить Владимиру Дмитриевичу: сначала на службу, потом домой. Но найти его не удалось. Пришлось обратиться за помощью к жене, Елене Ивановне. И она быстро нашла мужа, находившегося в то время в доме своего начальника, генерал-лейтенанта М. М. Манакина[226] – начальника Азиатской части Главного штаба. Набоков, выслушав просьбу, переданную князем Львовым, пообещал тут же приехать на Миллионную, 12.
Именно в это время, около трех часов дня, Николай II послал брату телеграмму со станции Сиротино, находящейся на расстоянии около полутысячи километров от Пскова. Он, наконец, вспомнил, что не сообщил Михаилу – тот стал новым императором. И тут же поспешно набросал текст: «Его Императорскому Величеству Михаилу. Петроград.
События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и оттуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и нашей Родине. Ники».
Как это часто случалось в последние дни, Николай опоздал. На этот раз – и с телеграммой. Михаил ее так и не получил[227].
…Ни извозчиков, ни машин на запруженном толпами людей Невском проспекте не оказалось, и Набокову пришлось добираться до Миллионной улицы пешком. По пути он увидел, что группа каких-то рабочих сжигала императорские гербы, сорванные с Аничкова дворца. Когда он вошел около трех часов дня в квартиру Путятиных, князь Львов кратко объяснил ему ситуацию и попросил помочь.
Но, как справедливо сказал Матвеев, они не могли начать работу без оригинала отречения императора Николая II и текста «Основных законов Российской Империи». У Набокова ни одного из этих документов с собой, конечно, не было. Текст Манифеста он в глаза не видел и добыть его никак не мог, а вот что касается Свода законов… одну минутку. Подойдя к телефону, набрал номер знаменитого юриста, специалиста по конституционным нормам барона Б. Нольде[228]. Услышав в трубке его голос, Набоков попросил коллегу захватить с собой первый том Свода законов и прийти на Миллионную, 12. Долго ждать не пришлось: Борис Эммануилович служил на Дворцовой площади, и добрался оттуда до квартиры Путятиных буквально за десять минут.
Нольде, Набоков и Шульгин прошли в комнату дочери Ольги Путятиной, Наташи, девочки-подростка, где находился небольшой письменный стол. Проблемы, с которыми тут же столкнулись двое юристов, были те же, что вызвали тревогу и у самого Михаила. По закону Николай II не имел права отречься от престола от имени сына. Но он сделал это, и они должны выполнить его волю. Таким образом, политическая целесообразность вступала в конфликт с конституционным правом.
Это обстоятельство волновало Набокова и Нольде не меньше, чем великого князя и Алексея Матвеева. Словом, в Манифесте об отречении императора оказался большой изъян. Поэтому Набоков, сев за стол в детской и положив перед собой лист бумаги, сразу же понял, что этот документ не имеет юридического обоснования и ослабляет положение сторонников монархии. Владимир Дмитриевич не сомневался в том, что Михаил Александрович понял это с самого начала, и, конечно, все это повлияло на его решение отречься от престола.
Набоков и Нольде придерживались того же мнения, что и Михаил Александрович: цесаревича Алексея попросту не приняли во внимание, и теперь его уже не восстановить в правах. Но если считать отречение Николая II неправомерным в этом смысле, то почему не признать его противозаконным и в целом? Но это же просто непостижимо!
Обсудив сложившуюся ситуацию, оба юриста решили сконцентрировать внимание на совершенно другой задаче: они должны составить политический Манифест, который будет воспринят как законный. В результате через несколько часов совместных усилий они подготовили документ, который впоследствии назвали Манифестом об отречении. Но вот что любопытно: в тексте, написанном рукой В. Набокова, слова «отречение» как раз и нет.
Когда Набоков и Нольде принялись за составление Манифеста, они начали текст с тех же слов, что и у Некрасова: «Мы, Божией милостию Михаил II, Император и Самодержец Всероссийский…» Они исходили из того, что Михаил – именно император, и своим отречением от престола передает власть Временному правительству, которое будет обладать всеми правами до созыва Учредительного собрания, а в дальнейшем сформирует постоянное. Такая формулировка говорила о законности Временного правительства. Ведь никто его не выбирал, министры сами себя назначили на должности. И в таком случае они должны иметь не больше власти, а, напротив, еще и меньше, чем Исполнительный совет, который, по крайней мере, мог требовать поддержки у выбравших его солдатских и рабочих депутатов.
Именно Михаил, и никто другой, мог сделать новое правительство законным, поэтому в Манифесте очень важно указать, что он – император. Ведь если бы это не было так, он не имел возможности наделять кого бы то ни было правами. Эта политическая необходимость исправляла, таким образом, ошибку в наследовании им престола. Новое правительство вынуждало великого князя отказаться от трона, но прежде он должен был занять его.
Читать бесплатно другие книги:
