Жена Тони Трижиани Адриана

– Ты лучше, потому что обращаешься ко мне лично.

– Я уверена, что ты получаешь кучу писем от уймы девушек.

– Но те я читать не хочу.

– Но ведь получаешь, признайся.

– Знаешь, мои приятели иногда рассказывают о своей жизни до войны. И если их послушать, то мир тогда был безупречен, а сами они были счастливы и достигли всего, да только вот потом началась война и все испортила.

– А как считаешь ты?

– Я ненавижу войну. Это чудовищная вещь – наверное, наихудшее положение, в котором может оказаться человек. Но иногда мне кажется, что моя жизнь только тогда и началась, когда я попал на эту подводную лодку. Не знаю, как объяснить.

– Попытайся.

– Никогда прежде у меня не получалось хорошенько поразмышлять – так, как мне это удается на флоте. Не то чтоб у меня стало больше свободного времени, просто я разумнее его использую. А как насчет тебя?

– Всё изменилось – и все. До войны я никогда ни о чем не переживала, а теперь постоянно волнуюсь то об этом, то о том. – Ее голос предательски задрожал.

– Ты плачешь? – спросил Тони. – Если плачешь, я хочу остановиться и хорошенько посмотреть. Никогда не видел тебя в слезах. Вообще ни разу.

Чичи выудила из сумочки носовой платок.

– Я не собираюсь плакать, так что рули дальше.

– Точно?

– Просто я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. – Она промокнула глаза.

– Да я и сам не хочу, чтобы со мной случилось что-то плохое.

– Хорошо.

– Но это не от меня зависит.

– Знаю. Ты не проголодался? Я ужасно голодна.

– Ты единственная знакомая мне девушка, способная поглощать обед на День благодарения между номерами и доесть его после выступления.

– А чего ты хотел? Я ведь итальянка.

– Не думаю, что где-то еще открыто, – заметил Тони.

– Давай найдем кафе и будем сидеть снаружи, пока оно не откроется к завтраку, – предложила Чичи.

– Ты серьезно?

– Этот твой «паккард» – он когда должен превратиться в тыкву?

– Завтра в обед.

– Значит, время у нас есть.

Чичи положила голову на плечо Тони, а он обнял ее за талию. Трасса расстилалась перед ними серой бархатистой лентой. Тони Арма ощущал такую благодарность мирозданию, что даже молиться не мог. У него была любимая девушка, с которой еще и поговорить можно, настоящий друг. И полный бак бензина в автомобиле, о котором он мечтал мальчишкой. У него было все, кроме времени, но будь у него еще и время, все казалось бы слишком уж невероятным.

Луна повисла над Тихим океаном, полускрытая редкими облаками, будто шифоновой вуалью. Чичи и Тони шли по пляжу Сан-Диего.

– Помнишь, как в детстве даже два дня казались длинными, как сто лет? – спросил Тони.

– Конечно.

– А последние двое суток – насколько длинными они тебе показались?

– Как десять минут.

– А для меня и вовсе как пять. Столько же времени, сколько тебе понадобилось, чтобы слопать ту стопку оладий.

– Даже не подумаю извиняться. – Чичи поцеловала его руку.

– Как твои домашние – мать, сестры? – поинтересовался Тони.

– С Барбарой и Чарли все хорошо. У их дочки Нэнси режутся зубки. Сестра говорит, она все грызет, хуже щенка. Мама занята – развлекается с внучкой. У Люсиль и того парня из семьи Коммунале все, похоже, серьезно.

– Рад за нее. Значит, девочки Донателли пристроены. Все, кроме одной.

– У меня свой путь. Я пишу песни, гастролирую и зарабатываю сорок долларов в неделю, жилье и питание включены. В шоу-бизнесе это тоже считается за «пристроена»!

Тони подобрал морскую ракушку и протянул ее Чичи.

Она взяла ракушку и подняла на него глаза.

– Спасибо, Саверио.

– Это всего лишь ракушка.

– Но она красивая, и ее дал мне ты.

– Только ты и моя мать еще называете меня Саверио.

– Мне это даже нравится. Всегда вспоминаю, каким ты был, когда звался просто Саверио.

– Тони – обычный выдуманный персонаж, – пожал плечами Тони.

– С Тони все отлично. Но Саверио – парень, который не вписывался в афишу. Важно помнить времена, когда ты куда-то не вписывался.

Чичи и Тони шли по кромке прибоя.

– А почему бы нам не пожениться, Чич?

– Ты с ума сошел, – мягко сказала она.

– Ну и что это за ответ?

– Хорошо, вот тебе ответ: давай не будем жениться.

– Мне больно это слышать!

– Ничего, пройдет, – заверила она.

– А ты-то откуда знаешь?

– Ты просто сейчас плохо соображаешь.

– Я много об этом думал, – возразил он.

– Ты несколько месяцев провел под водой, а там мыслится совсем иначе.

– Но я говорю искренне.

– Все дело в войне, – сказала Чичи. – Разумные здравомыслящие мужчины и приличные умные женщины женятся всего лишь потому, что уверены, будто мир вот-вот полетит к чертям, и им не хочется быть одинокими, когда это произойдет.

– Ты рисуешь очень мрачную картину.

– Дальше – хуже. Подумай о будущем. Война закончилась. Солдат возвращается, входит в дом, там его ждет жена, с которой он расписался в приступе паники, и вот они оба стоят и думают: «Что мы наделали?»

– Не знал, что ты такая романтичная.

– Надо же хоть одному из нас сохранять связь с реальностью.

– Уверена, что это ты написала все те любовные песни?

– Век большинства песен недолог – как и любовной связи. Было очень разумно с нашей стороны оставаться друзьями.

– Я не хочу быть твоим другом. Я хочу быть твоим мужем. Я никого раньше не просил выйти за меня замуж.

– Ну и зря. Я тебе не подхожу.

– Как ты можешь так говорить?

– Потому что ты мне не подходишь.

– Почему это?

– Ты вечно гуляешь то с одной, то с другой.

– Но они ничего для меня не значили.

Чичи поразмыслила над его словами и заключила:

– Знаешь, когда ты так говоришь, все выглядит еще хуже. Создается впечатление, что ты их просто используешь.

– А может, это они используют меня.

– Это никоим образом не делает тебя порядочнее.

– Да ты сущий ангел.

– Нечего вовлекать меня в свою мелодраму. Каждый раз, когда ты это делаешь, – а так было не раз и не два – я вынуждена подставить брошенным тобой девушкам с разбитым сердцем плечо для рыданий и дать носовой платок. Знаешь, скольких платочков, обшитых ирландским кружевом, я лишилась из-за тебя? А на одном даже были вышиты крестиком слова «Будь здорова!». Один из моих любимых.

– Я куплю тебе новый платочек.

– Суть не в этом. Некоторые вещи невозможно заменить.

– Например?

– Например, женское достоинство.

– Я всегда буду относиться к тебе с уважением, Чич. Разве я хоть раз поступил иначе?

– Что ж, правда.

– Так что можешь на это рассчитывать.

Но Чичи оставалась непоколебимой.

– Ты влюблена в кого-то другого, да? – осенило Тони. – В этого Дика Ламарку.

– Его зовут Джим. И нет, не влюблена.

– Тогда в чем дело?

– Я верю в нормальные помолвки.

– Но теперь ведь война!

– Это не имеет значения. Когда у девушки есть время, она может спокойно подумать. А размышление может спасти от будущих сердечных страданий.

– Разве ты все еще не знаешь, какие у тебя чувства? Не наразмышлялась достаточно?

– Будь это так, мне бы не требовалась нормальная помолвка.

– Просто ты не думала обо мне так, как я думал о тебе.

– Не знаю, Сав.

– Я неправильно прочел знаки.

– Я вообще никогда не хотела выходить замуж. А мне не раз предлагали.

– Ты делаешь только хуже.

– Ну да, меня звали замуж, а почему бы и нет? Думаешь, ты из нас единственный такой практичный? Я – рабочая лошадка в мире гарцующих пони. Но черты лица у меня неплохие, да и ноги приличные, такие не у каждой найдутся. Со мной весело, но, когда надо, я могу быть серьезной. И итальянец в данном случае в выигрышном положении, поскольку мать у него тоже итальянка, и он знает, что с женой-итальянкой ему обеспечена комфортная жизнь. Так что ты тут мало чем рискуешь. А вот я рискую всем, выходя за тебя замуж.

– Я ничего от тебя не скрывал, – сказал Тони. – Ты все обо мне знаешь. Ты была моим доверенным лицом.

– Что же удивляться, что я так устала.

– Ты меня любишь? – спросил он прямо.

Чичи подумала.

– Я понимаю то, что знаю, а если понимаю, то могу и полюбить. Но многого о тебе я не знаю.

– Это то, что узнаешь постепенно, с годами.

– Возможно. Но ты ведь то и дело исчезаешь.

– Ты же точно знаешь, где я. Я мичман в американском флоте.

– Я не имела в виду географически. Речь о тебе самом. Тебя периодически куда-то уносит мыслями. Я это заметила еще тогда, когда ты пришел к нам на обед в тот первый раз.

– Ты была одета в белый раздельный купальник, – присвистнул Тони, вспоминая. – Ну хорошо, я присвистнул, просто чтобы тебя рассмешить.

– Я помню, как мы ели макароны на заднем дворе, – продолжала Чичи. – Все болтали, ты тоже участвовал в разговоре – и вдруг исчез. Уставился вдаль и куда-то делся. И потом это не раз повторялось. И в компании, и когда мы были вдвоем. Сначала я думала, что тебе просто больше нечего сказать на определенную тему, но потом поняла, что дело в другом. На сцене с тобой такого не бывает. Только в жизни.

– То есть ты не выйдешь за меня замуж, потому что я иногда погружаюсь в мечтания?

– Нет. Я не выйду за тебя замуж, потому что… Ты не понимаешь, что такое серьезные отношения. Конечно, в браке важна любовь. Но требуется еще и смелость. А ты сидишь в своей подлодке, и тебе страшно. Ты знаешь, что в любое мгновение может произойти наихудшее, поэтому это твое предложение отчасти вызвано страхом, что все может вдруг закончиться, а еще – что ты вернешься домой, когда война завершится, и окажешься один. Ничто так не убеждает мужчину, как здорово ему будет с одной-единственной женщиной, как жизнь среди толпы мужчин. Только я, видишь ли, слушала все, что говорил мой отец, и была у него одна по-настоящему хорошая мысль, которой я всегда руководствуюсь.

– Какая же?

– Папа говорил: «Ты должна решить, что для тебя священно. Для каждого человека это разное. А когда решишь, надо посвятить свою жизнь служению тому, что для тебя важнее всего. Если ты так не сделаешь, твоя жизнь будет лишена смысла».

– На такое мне нетрудно ответить. Это ты. Ты для меня священна. Ты единственная женщина, на которой я хочу жениться. А если ты мне откажешь, я никогда не женюсь на другой.

Чичи посмотрела на Саверио. Он был такой худой, что даже затянутый на последнюю дырочку ремень на нем болтался. Такой тощий, что голубовато-зеленые вены на лбу вырисовывались, как дороги на карте. На флоте ему обрили голову, так что от роскошных кудрей и воспоминаний не осталось. Но без волос она будто бы впервые видела его по-настоящему. Она почти что проникала в его мысли до самой его сути и внезапно ощутила к нему глубокое сочувствие, какое прежде испытывала только к своему отцу.

– Брось, Чич. Я просто не принимаю твой отказ. Это безумие какое-то. Давай договоримся. Ты получишь свою помолвку, сколько бы тебе ни потребовалось времени. Я ухожу в море, у тебя гастроли, а когда я вернусь, можем подождать еще, если тебе будет нужно. Хоть двадцать лет, мне все равно. Хочешь пышную свадьбу, хочешь скромную – я согласен на любую. Правда, если мы подождем двадцать лет, добрая часть твоих кузин постарше уже умрет, так что придется устроить свадьбу поскромнее. Без павильона, втиснем всех на ваш задний двор. Все, что хочешь, только бы в конце концов у алтаря меня ждала ты, готовая сказать «да».

Чичи почувствовала, что у нее закружилась голова.

– Я тебя слушаю, – сказала она.

– Я думаю, что для того, чтобы узнать тебя, все твои грани, понадобится время. Нам нужно больше времени. Но мне не нужно время, чтобы понять, что я люблю тебя больше, чем кого-либо еще, и что при одной мысли о том, чтобы прожить жизнь без тебя, я погружаюсь в такое отчаяние, какое даже описать не могу. Ты не можешь прожить свою жизнь одна или с другим мужчиной, потому что я не могу жить без тебя. Моя семья – это ты.

Для Чичи Донателли семья воплощала все самое главное. Именно сила семьи высвободила ее мечты, целеустремленность и самосознание. Семья всегда будет для нее священна. Поддержка, которую отец оказал ее таланту, была настолько тесно сплетена с ее собственной верой в свои способности, что в сознании и сердце Чичи они были неразделимы. Семья означала, что Чичи никогда не остается одна, даже вдали от дома, на гастролях; что каменная стена защищает ее от беды и что та же стена удерживает в узком кругу радость, о которой узнают только те, кому Чичи доверяет и с кем ее объединяет общее прошлое. Следовательно, став для Тони его семьей, она может без колебаний согласиться на таинство брака, если поверит, что он чувствует то же самое.

– Не торопись, подумай хорошенько, – добавил Тони. – Если бы я мог, я ждал бы до скончания времен. – Он не шутил.

– Ладно, Сав. Ладно.

– Ты серьезно?

– Да.

– Ты не сдаешься, не просто сломалась, ты действительно хочешь, чтобы мы поженились?

– Да, я выйду за тебя замуж.

Тони достал из кармана коробочку, встал на колени перед Чичи и откинул крышку. В складках темно-синего бархата покоилось платиновое кольцо с сердечком, выложенным из мелких бриллиантов. Сердечко посверкивало в розовом свете лунных лучей.

– Если оно слишком броское, я могу его вернуть в магазин, – неуверенно сказал Тони.

Чичи сузила глаза.

– Давай сюда, – скомандовала она.

– Ох уж эти итальянские девушки! – вздохнул Саверио, поднимаясь с колен и надевая ей на палец кольцо.

– Это самое изысканное кольцо, которое я видела в жизни, – прошептала Чичи и процитировала слова песни: «В золотом кольце бриллиант блестит», обняла и поцеловала Саверио.

Тот закончил цитату:

– «Нас с тобой ничто уж не разлучит».

– Хорошие стихи, – сказала Чичи.

– Шуточная песня, – поддразнил ее Тони.

– Юмореска, – поправила она его.

Тони не выпускал ее из объятий. От ее кожи веяло первым днем лета.

– Ты так собираешься делать всю жизнь? – поинтересовался он. – Поправлять меня?

– Всего лишь когда ты будешь ошибаться. – Она поцеловала его руки. – Сав?

– Да?

– А ты будешь мне верен?

– Всего лишь вечно.

Чичи выпрямилась на водительском сиденье, осторожно и медленно ведя «паккард» по улицам Сан-Диего.

– Мне нельзя опаздывать, – волновался Тони.

Она прищурилась:

– Кажется, мне нужны очки.

– Нашла когда мне об этом говорить!

– Успокойся, мы уже почти доехали, – сказала она.

– До базы-то мы доедем, но как ты потом попадешь в тот свой монастырь?

Автомобиль дернулся.

– Как кенгуру, – беззаботно ответила Чичи. – Твою машину я верну на место, а за мной Шейла прислала нашего водителя. Все будет отлично.

Фары осветили табличку на сетчатом заборе, сообщавшую, что перед ними Ремонтная военно-морская база Сан-Диего.

– У нас получилось! – Чичи выжимала тормоза, пока автомобиль не остановился. Она повернула ключ в стояночное положение и выключила зажигание.

– Все еще хочешь «паккард»? – спросила она.

– Ход неплохой, но были и перебои. По-моему, тормозные колодки стерлись, – предположил Тони.

– Скажу автомеханикам, когда буду возвращать.

Чичи повернулась к Тони и оттянула у себя на шее золотую цепочку с медальоном. Она разомкнула замочек, надела цепочку на шею Тони и застегнула.

– Это чудодейственный медальон. Освященный. Пока ты его носишь, с тобой не случится ничего плохого.

– Со мной не случится ничего плохого, пока ты меня любишь, – ответил он.

Чичи нежно поцеловала жениха.

– Когда ты вернешься?

– Мое следующее увольнение через восемь месяцев. А потом кто знает.

– Если только война не закончится.

Тони улыбнулся.

– Вот об этом помолись отдельно, – сказал он.

– А ты знаешь, куда тебя посылают?

– Дно океана, оно и есть дно, куда ни направляйся.

– А каково оно, на дне?

– Работа на подводной лодке очень похожа на заводской конвейер. Стараюсь много не думать. Но когда думаю, то все мысли только о тебе.

– А я буду думать о тебе. – Чичи опустила взгляд на свою руку. – Это самое прекрасное кольцо, что я видела в жизни. Спасибо.

– Оно тебе идет.

– Я его не заслуживаю.

– А я – тебя.

Тони поцеловал Чичи на прощанье. Он уже несколько месяцев не целовался и чуть было не позабыл, как необходимы для жизни поцелуи. Для него они были живительным воздухом и уж точно пищей – куда лучшей, чем еда. За столько лет знакомства с Чичи он узнал о ее губах все, ни разу до них не дотронувшись, он смотрел на них, когда она разговаривала, наблюдал, как она их закусывала, работая над новой песней, и поражался, как ей удавалось быстренько подкрасить их за кулисами, не глядя в зеркало, и все же не испортить рисунка. «Савви, у меня губы ровные?» – могла она спросить перед самым выходом на сцену. Иногда он большим пальцем подправлял контур – она любила форму бантика. В те времена все эти мелочи ничего не значили, но теперь он подумал, что вот они поженятся и однажды у них будут дети с такими же губами и улыбками.

– Завтра мне надо будет купить пачку благодарственных открыток, – сказала Чичи.

Тони привык к ее неожиданным заявлениям и решил ей подыграть.

– Зачем это?

– Разошлю их всем девушкам, которых ты целовал, пока не добрался для меня. Надо же их поблагодарить за тренировку.

– Оглянись, Чич.

Чичи поглядела сквозь лобовое стекло «паккарда». На улице мичманы прощались с женами и подругами. Пары рассеялись по дороге, как кусты перекати-поле, и много же их было! Они появлялись из-за углов и из переулков, выходили из автомобилей, сходили с автобусов и выходили из тени у ворот базы под лучи восходящего солнца. Совсем как Тони и Чичи, они пытались выжать каждую секунду из прощания.

– Нет повода для грусти, – сказала Чичи. – Скоро ты вернешься домой, а к тому времени я спланирую нашу свадьбу и война закончится.

– Ты разве знакома с президентом Рузвельтом?

– Не-а. Да и зачем? Я верю в тебя.

Тони поцеловал ее в последний раз, прежде чем выйти из машины. Дверь громко скрипнула, когда он ее открыл, – ржавые петли требовалось смазать. Тони и Чичи рассмеялись, когда все перестали целоваться и обернулись в поисках источника ужасного скрежета.

– Пока ты еще не ушел…

– Да? – Тони наклонился к окну.

– На свете столько девушек. Вот мне и интересно – почему я?

– На свете столько парней – почему я?

– Потому что ты хороший человек.

– А ты лучший человек, которого я когда-либо знал, Чич. Вот почему.

Чичи проследила глазами, как жених вошел на базу следом за товарищами. Перед тем как переступить порог казармы, он обернулся в последний раз, помахал рукой, поцеловал медальон и спрятал его под рубашку.

Когда он исчез, Чичи поняла, что ее бьет дрожь. Никогда еще ей не было настолько страшно.

На базе Тони встал в очередь за формой. Также ему предоставлялся выбор подарка от Ассоциации американских клубов жен моряков: книга, колода игральных карт или пачка писчей бумаги с конвертами и марками. Тони выбрал последнее.

Он собирался написать матери длинное письмо о Чичи. Мать наверняка помнит девушку из Си-Айла. Чичи ей тогда понравилась. Ему придется объяснить матери все, что он чувствует, а он нечасто это делал. Но на этот раз он понимал, как важно рассказать матери, что у него на сердце. Он объяснит ей, что хочет жениться на Чичи Донателли потому, что та его понимает.

Тони хотелось, чтобы после войны его определенно, наверняка ждало счастье. Он не знал, как справиться с мрачными мыслями, крутившимися у него в голове, единственный способ – мечтать о ком-то и чем-то. Он не мог ждать, пока это спасение снизойдет на него, ему нужно было быть уверенным в нем сейчас. Иногда на субмарине, когда он не мог уснуть, он воображал своих будущих детей и собственную семью. Но в то время сама мысль о том, что у него когда-нибудь будет своя семья, казалось нереальной, он часто ощущал себя забытым и потерянным, просто болтающимся без толку по погруженному в толщу океана судну.