Жена Тони Трижиани Адриана

8

1943–1944

Marziale[73]

Лейтенант Тони Арма отдал свой первый приказ наполнить морской водой балластные цистерны подводной лодки «Невада» и немедленно почувствовал, как нарастает давление в ушах. Послышался лязг открывающихся решеток. Жужжание гребных винтов стало затухать, затем и вовсе прекратилось. Уши Тони отслеживали этапы погружения субмарины с той же точностью, что и стрелки индикаторов, за которыми он наблюдал на центральном посту. Он полагался на свои пять чувств не меньше, чем на данные аппаратуры и собственную сообразительность, точно так же, как его командиры доверялись гидролокатору, когда вели подводную лодку сквозь густые черные водоросли над океанским дном.

Переданная по цепочке команда многоголосым эхом раскатилась по главному корпусу субмарины. Заглох негромкий рокот двигателей, и наступила полная тишина. Субмарина погружалась на глубину. Это были уже третьи за день подобные учения. Изучив индикаторы давления, Тони начал заносить данные в бортовой журнал, когда лампочки на потолке внезапно моргнули и погасли. Обычно аварийное электроснабжение включалось через несколько секунд после отрубания электричества; Тони схватился обеими руками за ведущий наверх трап и стал ждать, когда снова зажжется свет, прислушиваясь, не будет ли нового приказа. Судя по звукам, отсеки главного корпуса начали автоматически запираться. Пока волноваться не стоило – все шло согласно стандартному алгоритму действий. Никаких сообщений не последовало, а вскоре пульт управления снова зажегся. Тони выдохнул с облегчением. Датчики на панели засветились, стрелки указателей начали крутиться. Не получив нового приказа, лейтенант продолжал следить за датчиками и ждать.

Судно немного покачнулось, затем как будто начало давать крен. Тони был уверен, что причиной не стал заданный ранее командиром подводной лодки самый малый ход. С утра морякам сообщили, что на этот день намечена учебная тревога, но в плане действий не упоминалась проверка защитных маневров во время операций с цистернами балласта.

Над головой послышались быстрые шаги. Хлопнул люк боевой рубки. Видимо, командир субмарины созвал к себе оперативную группу из главного корпуса, подумал Тони. Судя по лязгу, люк закрыли и задраили. На трапе внутри рубки зашуршали шаги поднимавшихся по нему людей.

Тони смахнул со лба пот. Сделалось невыносимо душно. Он так вспотел, что ничего не мог различить вокруг. Охлаждавшие аппаратуру вентиляторы отключились, когда вырубился свет, но так и не включились заново. Субмарина раскалилась, как печка, – еще бы, это ведь была стальная коробка, заключенная в железный панцирь. Без вентиляторов и циркуляции воздуха температура быстро поднималась.

Тони достал из-за пояса карманный фонарик и вгляделся в странно подергивающиеся стрелки на датчиках. Наверху снова послышался топот, и вдруг подводная лодка резко наклонилась вперед. Тони уронил фонарик.

Корпус резко накренился, и державшегося за трап Тони крутануло так, что он распластался спиной на пульте управления. Субмарина выровнялась. Тони упал на колени. Он пошарил по полу в поисках фонарика. К счастью, тот покатился к нему сам. Тони схватил фонарик и принялся светить вокруг себя. Если бы был сигнал бедствия, замигали бы аварийные лампы. Но ничего не мигало. Он решил, что надо бы, наверное, подняться в рубку, присоединиться к остальным ребятам. Но вместо этого принялся действовать по протоколу: еще раз изучил все индикаторы, продсвечивая себе фонариком, сравнил их показания с записями в бортовом журнале, после чего стал ждать дальнейших приказаний.

Тони выглянул в коридор, и сердце у него екнуло. Там маячила одинокая фигура – неподвижная и чем-то напоминавшая призрак. Тони пошарил по ней фонариком. Это был его приятель Барни, очень бледный, на лице застыл ужас.

– Они нас достали, – тихо проговорил Барни.

Сокрушительный удар отдался гулом в ушах обоих моряков. Субмарина закачалась из стороны в сторону. За скрежетом раздираемой стали послышался глухой рокот – это железная оболочка лодки пришла в соприкосновение с огненным шаром. Последовала серия толчков, как при землетрясении, – казалось, океанское дно раскрылось и заглатывает субмарину. А когда тряска прекратилась, через дыру во внешнем корпусе хлынула вода. Мигнула и погасла панель управления – короткое замыкание. Тотчас зашипела аварийная система, потом перешла на негромкий гул, поддерживаемая запасным генератором. Судно погрузилось в полную тьму, лишь выходы из отсеков подсвечивались помаргивающими аварийными лампочками.

И тогда в самом сердце подводной лодки раздался оглушительный взрыв. Корпус судна крутанулся вдоль оси. Взрывная волна от вражеской торпеды швырнула Тони и Барни через центральный отсек в кромешную бездну.

Дома в Си-Айле Чичи свернулась калачиком на диване под боком у матери. Барбара сидела неподалеку за швейной машиной, а малышка Нэнси ползала в манеже.

– Ты здесь хочешь сыграть свадьбу? – спросила Барбара.

Как давно уже заметила Чичи, Барбаре непременно нужно было покритиковать любое ее решение, от важных до самых незначительных.

– Я хочу, чтобы у нас была традиционная свадьба на берегу, – сказала Чичи. – Футбольная свадьба, с оркестром, сэндвичами, танцами до рассвета и горой печенья на подносах. Настоящая итальянская festa[74].

– А Тони чего хочет?

– Он согласен на все, что выберу я.

– Все они так говорят поначалу. И все в ажуре до того самого момента, когда ты перестаешь с ним соглашаться. – Барбара перекусила нитку и проверила шов на занавеске, которую шила. – Но как только выходишь за него замуж, решения начинает принимать он один.

– Браки бывают разные.

– Ага. – Барбара выровняла край занавески и протолкнула его под лапку швейной машины. – Каждая порция макарон тоже разная, но в итоге это все равно макароны.

– Мне надо бы написать его родителям и предложить им остановиться у нас, когда они приедут на свадьбу, – сказала Изотта.

– А где их размещать? Тут и так яблоку негде упасть, – возразила Барбара. – Вот у Джузи есть место. Правда, тогда придется пригласить всю эту шайку Фьерабраччо.

– Действительно, – задумалась Изотта.

– Лучше пусть живут у Джузи, – сказала Чичи. – Савви не очень-то ладит с отцом.

– Но ведь ко времени свадьбы они уже разберутся между собой? – сказала Изотта.

– Тони наотрез отказывается это обсуждать.

– Он, видимо, из такой итальянской семьи, где принято враждовать до самой смерти, – предположила Барбара.

– Как эти Фьерабраччо?

– Ага, вот именно. – Барбара выключила швейную машинку. – Как поссорятся, перестают разговаривать друг с другом навсегда. До могилы.

– Его мать очень милая. Неужели отец так ужасен? Она ведь с ним уживается, – сказала Чичи.

– Скоро все узнаешь сама, – вздохнула Изотта, поднимая на руки внучку. – Мне бы хотелось, чтобы ты как можно скорее поговорила со священником.

– Если тебе надо, чтобы именно он тебя венчал, то договаривайся о торжественной утренней мессе, – посоветовала Барбара. – К обеду отец Розалия уже в дрова.

– А дрова красные или белые? – пошутила Чичи.

– Солодовые.

Зазвонил телефон. Чичи подняла трубку, ответила, затем замолчала, слушая собеседника.

– Да, я Кьяра Донателли, – сказала она наконец.

– Должно быть, выиграла окорок, – сказала Барбара. – Я написала ее крестильное имя на билете для церковной лотереи.

Чичи положила трубку и оперлась о спинку стула, чтобы не упасть.

– Кто звонил? – спросила Барбара.

– В субмарину Тони попала торпеда. Он пропал без вести.

Чичи схватила пальто и направилась к двери.

Барбара поднялась было, чтобы пойти за ней, но Изотта остановила дочь:

– Оставь ее.

Чичи била дрожь. Она поплотнее завернулась в пальто и посмотрела на свою руку. Помолвочное кольцо выглядело тусклым – день выдался очень пасмурным. Девушка постаралась не принять это за знак свыше. Да нет, наверняка это ничего не значило, просто солнце прочно спряталось за густыми ноябрьскими тучами. Она натянула перчатки и направилась к пляжу.

С утесов свисали спутанные лозы с повисшими на них водорослями. А дальше на побережье было пусто, сколько видел глаз. Чичи пошла вдоль кромки прибоя, там, где серая поверхность океана отражала мрачное небо.

Атлантические волны тихо накатывали белыми фалдами. Она представила себе бурный тихоокеанский прибой, каким его показывали в выпусках новостей, и ощутила всю даль расстояния между собой и Тони. Она ничего не могла для него сделать и чувствовала себя совершенно бесполезной.

Чичи попыталась вообразить себе мир без него. А ведь следовало быть готовой к подобному. Подруги, у которых парни тоже воевали, советовали ей трезво глядеть фактам в лицо, но к самому худшему она не подготовилась. С отчаянием, знакомым только тем, кто вынужден торговаться со Всевышним, Чичи устроила себе настоящее испытание совести.

Я откажусь от всего, только бы он вернулся ко мне.

Этим всем было ее честолюбие, и оно же было ее грехом. Она подпитывала свои творческие планы при помощи хитрости, уловок и упорства, отодвигая на задний план и любовь, и дружбу, и брак. И что это, как не эгоизм? Она носила кольцо Тони Армы, но знала, что кольцо это было залогом их будущего сотрудничества не меньше, чем шаг по направлению к церковному таинству. То, в чем Чичи сейчас себя обвиняла, прежде было осознанно принятым решением. В биг-бэндах выживали лишь женщины, связанные с главным мужчиной оркестра, и женщины, взвалившие на себя роль матери и секретарши. Чичи же хотела выстроить свою жизнь по собственному сценарию. Но вот настал час испытания.

Я никогда не хотела замуж, и вот теперь у меня отняли будущее замужество, потому что я не ценила его и недостаточно любила Тони. Работа всегда была важнее, именно она всегда была для меня главным. Не стань Тони частью моей мечты, я не была бы с ним помолвлена.

Я думала, что мы станем путешествовать по всему свету, писать песни, исполнять их и записывать одну пластинку за другой. Пластинки будут складываться стопками, как pizzelle[75], столбик за столбиком, сотни пластинок. Шлягеры, шлягеры, шлягеры. Песни будут рождаться ночью, репетироваться днем, а на следующий вечер уже исполняться с полным оркестром. Мы только и будем делать, что создавать новую музыку и наслаждаться процессом. Это станет нашим вариантом фабричной жизни, но вместо того, чтобы шить блузки и собирать автомобили, мы будем писать о желаниях и мечтах людей, которые работали на тех конвейерах, а я буду класть эти слова на музыку. Мы проследили нити этих историй в наших семьях, у стола, вокруг которого мы собирались, и в любви, которая соединила нас, как обложка – книгу.

Но я пожадничала.

Женщин, которые хотят слишком многого, наказывают за честолюбие одиночеством на всю жизнь, в то время как мужчина, стремящийся к успеху, вознаграждается. Лишь война может потребовать от него отдать свою жизнь взамен жизней других. А от женщины ожидается, что она откажется от всего за привилегию любить одного-единственного мужчину.

Она сложила руки, склонила голову и закрыла глаза.

Я отдаю все – мою карьеру, устремления, будущее – в обмен на его жизнь.

Чичи услышала, как с утесов ее зовет Барбара. Сестра махала ей скрещенными над головой руками – этому сигналу SOS их научили родители для использования на пляже. Значит, есть новости. Барбара заскользила вниз по склону, Чичи побежала навстречу.

– Он у них! Тони нашелся! – крикнула Барбара.

– Он у япошек?

– Нет, нет, в больнице. В Морском госпитале Сан-Диего.

– Как он? Что они сказали? Расскажи мне все! – Чичи схватила сестру за лацканы пальто.

– Я попыталась выудить из медсестры всю информацию, какую смогла. Мы знаем, что он жив и был прооперирован.

– Он спасся! Он спасся! – Чичи начала по-настоящему осознавать новости. – Мне надо к нему. – Чичи взяла Барбару под руку, и они зашагали домой. – Я должна все исправить.

Для поездки в экспрессе «Супер-Чиф» из Чикаго в Лос-Анджелес Ли Боумэн надела свой лучший клюквенного цвета шерстяной костюм. Она укладывалась в спешке и взяла лишь небольшой багаж, но по опыту сопровождения гастролирующих оркестров знала, что брать стоит побольше блузок, чулок и белья, а не таскать за собой тяжелые юбки, жакеты и платья. Шляпу она не стала паковать, а просто надела, ей очень шла эта тирольская шляпка сочно-розового цвета с клюквенно-алой лентой.

Напротив Ли сидела Чичи в своем лучшем наряде – сером костюме из шелка букле с длинным жакетом и прямой юбкой. Шляпка, итальянская федора черного фетра, лежала у нее на коленях, темные волосы волнами струились по плечам.

– Сообщи Викки Флеминг, что я не вернусь в оркестр, – сказала Чичи.

– А тебе не кажется, что рановато принимать такое решение? – удивилась Ли.

– Нет у меня сейчас настроения для гастролей.

– Ты волнуешься о том, в каком состоянии мы найдем Тони?

– Чем ближе подъезжаем, тем больше волнуюсь.

– Я тоже, – призналась Ли.

– Мой кузен с Лонг-Айленда потерял во Франции ногу, – сказала Чичи. – Теперь он заново учится ходить.

– Гони от себя такие мысли.

– Знаешь, о чем я думаю?

– О чем же?

– О том, что я могу сказать ему или сделать для него, чтобы хоть как-то помочь.

– Ты тут помочь не можешь, – вздохнула Ли. – И никто не может.

– Но в этом и состоит моя роль в его жизни.

– Тогда быстренько найди себе новую роль, потому что быть ангелом невозможно. Даже я не позволила бы тебе подписать договор на такой ангажемент, несмотря на десятипроцентную комиссию.

– В каком бы он ни был состоянии, как бы ужасно все ни оказалось и что бы это ни значило для будущего, я все приму. Я о нем позабочусь. Мы поженимся, и я заберу его домой.

– Ты сделана из доброго теста, Чичи. Ему повезло – а уж я-то насмотрелась в шоу-бизнесе на самых разных жен. Мало кто подпишется на такую жизнь с закрытыми глазами.

– Я подписываюсь.

– А что если с ним все в порядке?

– Я в долгу перед Господом Богом.

– Как и все мы.

– Я с Ним кое о чем договорилась.

– А, знакомо. – Ли посмотрела в окно.

– Ты должна мне помочь стать обычной традиционной женой.

– Ты можешь быть любой, какой пожелаешь. Есть жены, которые сидят дома, заботятся обо всем, а о гастролях и слышать не хотят. «Ты только кошелек домой приноси, милый, а я уж обеспечу тебе теплый очаг и горячий ужин». Другие присматривают за домом и детьми, да еще и время от времени приезжают на концерт то там то тут, потом приходят за кулисы и жмутся по углам, будто поклонницы, и не знают, что сказать. Ты только подумай, там ее муж, а она молчит!

– Это вроде клуба, Ли. Я-то знаю все детали, потому что я в нем состою. Но если ты не в ансамбле, ты – чужой. Что ж удивляться, что жены чувствуют себя не в своей тарелке.

– Жена ничего не говорит, потому что не думает, будто имеет на это право. Это его мир, и она понимает, что для нее там места нет. Но иногда встречаются и девушки вроде тебя, у которых мечты такие же смелые, как у мужчин.

– И что же с ними случается?

– Умные женщины никогда не прекращают работать.

– Это ты как импресарио пытаешься уговорить меня не бросать турне?

– Нет. Но чем-то заниматься тебе нужно. Ты как раз набираешь обороты. – Ли открыла сумочку: – Смотри, «Биллборд» не позабыл о тебе и Тони.

Из всех тогдашних дуэтов именно Тони и Чичи вносили в довоенные хит-парады музыкальность в сочетании с юмором. Их этнический материал – фейерверки в кухонной раковине, перец чили в соусе маринара – обладает поистине взрывными свойствами, и мы с нетерпением ждем, что же они нам состряпают после победы. Сама Донателли к тому же первоклассная песенница. Баллада «Мечтай о ней» в аранжировке и исполнении Дины Шор немедленно вошла в золотой фонд. Эта песня переживет время, определив при этом свою эпоху, – одна великолепная нота за другой.

– Я годами пыталась добиться, чтобы вас хотя бы упомянули в этом журнале, и вот наконец-то они меня услышали.

– Я не хочу бросать, Ли.

– Может оказаться, что и выбора нет. Если он не сможет работать, тебе придется его содержать.

– Конечно, я позабочусь и о наших финансах. Это не проблема. В каком бы он ни был состоянии, я выхожу его и буду продолжать сочинять.

– Вот и славно, а то Дина хочет еще твоих песен, да поскорее.

Временное отделение Морского госпиталя Сан-Диего для лечения американских военнослужащих обоих полов, раненных на Тихоокеанском фронте, расположилось в помещении склада недалеко от доков. Младшим медицинским персоналом мастерски управляли монахини ирландского ордена Бедных Служанок Господних.

Ли и Чичи удивленно переглянулись, шагая по импровизированному госпиталю. Для палат территорию размером с футбольное поле просто разгородили белыми холщовыми шторами, висевшими на сложной системе балок и столбов. Чичи это зрелище напомнило о той общей палате, куда некогда положили ее отца в Нью-Джерси. Правда, здесь монахинь, ухаживавших за ранеными, было, похоже, больше, чем собственно пациентов.

Чичи взяла Ли под руку, и они отправились искать койку Тони. Это оказалось нелегко. Они уже полчаса шагали вдоль и поперек рядов. Номера секций постоянно менялись, и поэтому было трудно ориентироваться. Ли, с ее крепкими нервами – она вполне могла бы стать медсестрой, – то и дело заглядывала за шторы. Чичи была в этом смысле ее полной противоположностью: при взгляде на увечья и страдания ее охватывала слабость; она уже чувствовала, как начинают подкашиваться ноги.

– Ты справишься, – подбодрила ее Ли.

Чичи шла по проходу, не спуская глаз с прикрепленных к шторам картонкам с именами раненых.

– Вот здесь! – воскликнула она вдруг. – Он в секции 1028.

Ли схватила ее за руку.

– Я подожду тут. Запомни, что бы там ни было, оставайся веселой. Подними ему настроение.

Чичи помедлила. За шторой ее могло ожидать что угодно, и ей стало страшно. Военно-морской флот так и не объяснил толком, что случилось с Тони. Она представила себе худшее и приготовилась принять, что их будущая совместная жизнь может очень сильно отличаться от той, которую она воображала. И тогда девушка поклялась себе, что в каком бы состоянии ни нашла жениха, она станет заботиться о нем до конца его жизни.

Чичи отдернула штору и вступила в импровизированную палату. Тони сидел на своей койке – нос забинтован поверх шины, темно-каштановые волосы отросли так, что уже снова начинали виться. Он читал газету, но уронил ее, увидев Чичи.

Чичи кинулась к нему.

– Что с тобой произошло? – воскликнула она, обнимая и прижимая его к себе.

– Нас подбили. – Тони нежно ее поцеловал. – Но знаешь, в чем хорошая новость?

– В чем же? – Чичи уселась на кровать рядом с ним.

– Мы не потеряли ни одного человека из экипажа. Это просто чудо. Торпеда ударила по нашей лоханке так, что распорола внешний корпус, но во внутренний не проникла. Второй взрыв – это вообще много шума из ничего: торпеда едва задела нас боком, но все же разорвала балластные цистерны. Грохотало, как при конце света. Но все мы, пятьдесят пять человек, благополучно выбрались на поверхность. Правда, я не в лучшем состоянии. Вот это, – он показал на свой нос, – да еще и сильный приступ клаустрофобии.

– Из-за того, что столько месяцев провел под водой?

– Меня накрыло в ту ночь, когда по нам врезали. Прямо как волной, и как раз перед первой торпедой. Я начал потеть, думал, у меня жар. Конечно, я был напуган, все мы испугались. Но это случилось потому, что я вдруг почувствовал, что заперт. Видимо, узнаю наверняка, только когда вернусь на субмарину.

Она взяла его лицо в свои руки.

– А тут что у тебя случилось?

– Я сломал нос, когда обо что-то ударился, и потерял сознание. Нас с моим приятелем Барни нашли несколькими часами позже. Каким-то образом мы оказались в кормовом отсеке, на противоположном конце подлодки. Понятия не имеем, как мы туда попали. Есть версия, что второй взрыв просто отбросил нас дальше по коридору.

– А как твой друг?

– Барни досталось куда больше, чем мне, его измолотило в клочья. Он в госпитале в Лос-Анджелесе. Обе ноги сломаны, и бедро в придачу.

– Кто оперировал твой нос?

– Его здесь же и вправили.

– Ох, Сав!

– А ведь многие певцы делают себе операцию на носу, – ухмыльнулся он. – Ну, во всяком случае, итальянцы.

– Но тебе-то она была ни к чему.

– Это ты просто говоришь из вежливости. А вот Ли считала, что мне не мешало бы подправить нос, но потом перестала об этом упоминать, когда я сказал, что даже не подумаю.

– Ой, а она ведь тоже здесь! – вспомнила Чичи. – Стоит снаружи. Ли! – позвала она.

Ли просунула голову в щель между шторами:

– Тони, как ты?

– Суди сама! – Он показал на забинтованное лицо. – Я сделал это ради тебя одной. Теперь-то я буду красавчиком.

– Мои новены[76] добились своего.

– И все это бесплатно, за счет Дяди Сэма, – добавил Тони.

– У вас шлягер, ребята. – Ли достала из сумочки журнал «Биллборд» и отдала его Тони. – Вы в хит-парадах со своей «Скалкой моей мамаши». Ну, восторгайся!

Тони сложил руки.

– Лучше я отложу радость до конца войны. Молись, чтобы мы из всего этого выбрались живыми, ладно?

– Непременно, – заверила его Ли. – И глазом не успеешь моргнуть, как вернешься на сцену с новой программой, оркестром по высшему разряду, да еще и новехоньким носом.

– А вдруг нос стал хуже?

– Да куда уж хуже.

– Наш импресарио – просто гений поддержки! – Тони посмотрел на Чичи, и они рассмеялись.

– Твое лицо – твое богатство, Тони, – пояснила Ли. – Ну, как минимум значительная доля богатства. И шнобель занимает с треть вышеупомянутого лица. Так что если, когда они снимут бинты, мы увидим нос в форме артишока, если окажется, что здешний Пилюлькин тебе его испортил, я знаю отличного хирурга в Скрэнтоне, штат Пенсильвания, который сделает тебе нос не хуже, чем у Тайрона Пауэра[77].

– Вот как? – За спиной у Ли вырос капитан Делож, оперировавший Тони хирург. – Лейтенант, вы уже подумываете, как бы переделать свой нос?

– Нет, сэр. Это просто мой импресарио так считает.

– Давайте-ка сначала посмотрим, что у нас получилось, а потом уж решим, требуется ли вам этот коновал из Скрэнтона.

– Простите, доктор, – смутилась Ли.

– Ко мне положено обращаться «капитан Делож».

Капитан разбинтовал лицо Тони. Открылся небольшой отек и легкие ссадины на щеках.

– Отличный нос, прямой. Назовем эту модель «Роберт Тейлор»[78].

Чичи изучила произведение искусства.

– Спасибо вам, доктор, – сказала она.

– Даже лучше, чем у Тайрона Пауэра! – восхитилась Ли.

– Да дайте же мне зеркало, наконец! – потребовал Тони.

Чичи протянула Тони свою пудреницу с зеркальцем. Он изучил свой новый нос.

– Недурно, капитан, – заключил он. – Весьма недурно. Благодарю вас.

Новый нос Тони Армы был изящнее оригинала. Прямой, даже точеный, совсем не похожий на картошку, он идеально подходил остальным чертам лица.

Появилась сестра милосердия и приложила по сторонам нового носа Тони небольшие компрессы со льдом. Чичи вызвалась придерживать компрессы, и сестра перешла к другим пациентам.

– По-моему, дорабатывать тут нечего, – заключил доктор Делож, уходя. – Можете сдать свой билет в Скрэнтон.

– Да я если и хотел бы, не смог бы поехать в Скрэнтон, – вздохнул Тони, беря с алюминиевой тумбочки на колесиках распечатанный конверт и протягивая его Чичи. – Приказ уже получен.

Чичи прочла письмо.

– Еще шесть месяцев службы. – Она передала письмо Ли.

– Ты этот новый нос береги, Тони. В Голливуде для твоей физиономии уже приготовлено место, – сказала Ли.

– Серьезно? – рассмеялся Тони.

– Она над этим работает, – заверила его Чичи.

– Но как только я скину форму, первым делом не съемки, а женитьба. Правда, Чич?

– Я вся твоя, Сав, – сказала Чичи, и сейчас это было правдой больше, чем когда-либо прежде.

Чичи сошла с автобуса М-3 у Парк-авеню и посмотрела на часы – не опоздала. Дойдя до угла Восточной 55-й улицы и Второй авеню, она задрала голову и восхищенно уставилась на только что достроенный многоквартирный дом, который смотрелся не хуже, чем на рекламном проспекте. Жилой комплекс «Мелодия» сразу обращал на себя внимание и производил впечатление. Построенное в современном стиле здание выделялось среди соседних высоток постарше – клюквенно-красный кирпичный фасад, сверкающие окна с отполированными черными рамами, яркая маркиза в темно-зеленую и белую полоску над парадным входом, ведущим в роскошный мраморный вестибюль. О да, певица-песенница была довольна своим первым вложением в недвижимость.

Чичи заметила, что из-под маркизы ей машет рукой Клэр Джаннаморе.

– Мисс Донателли! – Подтянутая элегантная Клэр, пятидесятилетняя дизайнер интерьеров из универмага Олтмана, занималась отделкой квартиры, общаясь с Чичи на расстоянии, пока та гастролировала по Западному побережью. – Я просто сгораю от нетерпения показать вам квартиру.

– Ваши эскизы были потрясающие. А мне очень хочется наконец посмотреть на что-то красивое, – призналась Чичи, пока они поднимались лифтом на десятый этаж. – Порой мне кажется, что эта война никогда не закончится.

– Закончится, – пообещала Клэр. – И когда это произойдет, глядите в оба. Мир, который мы знали, изменится.

– Разве он уже не изменился?

– Вы себе даже не представляете насколько. Я объезжаю с зарубежными клиентами магазины-салоны по всей стране – Даллас, Сан-Франциско, Новый Орлеан. Когда наши ребята покончат с Гитлером, а они это непременно сделают, пойдет поток новых предприятий. Столько всего нужно заново построить. От этого выиграют все, от фермера и меховщика до нас с вами. Люди хотят снова ощутить счастье. Танцевать, ужинать в ресторанах, наряжаться.

– И украшать свои дома, – добавила Чичи.

– Конечно. Но вы, юная леди, поступили мудро. Вы занялись этим в самом начале и получили выгодную цену. Надеюсь, вам понравится, как я все там устроила. – Клэр вручила Чичи ключ от квартиры. – 10 К, мадам. К – как Кьяра.

Чичи посмотрела на свою руку в белой перчатке, сжимавшую позолоченный ключ.

– Ну, чего же вы ждете? – поторопила ее Клэр.

– Впервые такое бывает лишь раз в жизни. – Чичи дотронулась до двери рукой. – Все, что я накопила с тех пор, как начала писать песни и отправилась на гастроли, вложено в эту квартиру. Для меня это больше чем инвестиция.

– Надеюсь, вы сочтете это достойным вознаграждением за весь ваш тяжкий труд.

Чичи повернула ключ в замке и открыла дверь в свою свежеотделанную шестикомнатную квартиру. Она вошла в прихожую, обклеенную обоями с ярким узором из темно-зеленых листьев таро на лавандовом фоне. С потолка свисала люстра из хрустальных подвесок простой формы, отбрасывавшая радужные розетки света на пол из белого мрамора с золотыми прожилками.

Гостиная, с ее нежно-лиловыми стенами, элегантной мебелью эпохи Регентства, обитой изумрудным бархатом, и вышитым шерстью индийским ковром ярких цветов, была оазисом покоя. В эркере стояли белое лакированное пианино, стол и стул. Чичи побренчала по клавишам, прежде чем перейти в белоснежную кухню.

В столовой Клэр развесила ярко-желтые шелковые шторы и поставила стол и стулья красного дерева, которые эффектно выделялись на фоне стен, выкрашенных в глубокий сиреневый цвет. Чичи последовала за Клэр в спальни по коридору, вдоль которого Клэр придумала установить книжные стеллажи.

Уютная, как кокон, главная спальня убаюкивала спокойными бледно-розовыми тонами. Спальня для гостей была задумана в серых оттенках. В облицованных белым мрамором ванных зеркальная стена от пола до потолка отражала крупный рисунок на обоях: фиговые листья в главной ванной, папоротник в гостевой. Таким образом, лиственный узор из прихожей повторялся во всей квартире.

– Я использовала в вашем доме самые качественные материалы, какие только нашла. Ткани должны вас пережить. Позвольте бархату от Шумахера постепенно протереться, и на нем выступит своеобразная патина. Пусть шелка от Скаламандра изменяют свой блеск по мере того, как солнце перекатывается по небу и наступает ночь.

Чичи повертелась на месте, чтобы не упустить ничего.

– Клэр, спасибо вам! Ровно то, чего я хотела. У этой квартиры свой характер.

– И все это ваше. А жениху вы рассказали?