Война. Истерли Холл Грэм Маргарет

Джек отозвался:

– Оставь его, он еще молодой и всего лишь егерь. Он научится.

Они немного продвинулись вперед, но потом колонна снова начала задерживаться, и мужчина позади Чарли подал голос снова:

– Это он мычит? Черт меня подери, я здесь всего месяц, и эти певуны меня уже до печенок достали. Есть парень из забоя С, который пришел на день позже меня, и еще парочка, появившаяся три недели назад, так все они мычат во славу Англии. Вот открыли бы рот и спели как следует, тогда, наконец, задохнулись бы насмерть! Это так джорди делают, да? Слава богу, я из Ноттингема. Один из них говорит, что к нему память возвращается, когда он сюда спускается. Понятия не имею, кто он вообще, но немцы рассудили из-за его шрамов, что он шахтер. Они нас всех сюда свезли, всех шахтеров. Они эту шахту только-только вырыли. Парень из забоя С вроде как чуть не потерял ногу или что-то еще, но сейчас у него все на месте и он не прекраает мычать.

Джек встал как вкопанный. Немецкий рабочий толкнул его в спину.

– Schnell, быстро, быстро, надо работу делать.

Потом к нему подошел охранник и пихнул прикладом в плечо. Джек уперся пятками в землю и крикнул немцу позади в ответ:

– Хватит толкаться. Я знаю, что ты говоришь по-английски. Спроси, могу ли я пойти на забой С, там мой марра, друг. Я думаю, это он, но он погиб.

Охранник снова его пихнул. Джек повторил:

– Я думаю, это мой друг. Я думал, что он погиб. Спроси его, могу ли я пойти туда, и я отдам тебе мои сигареты.

Шахтер из Ноттингема обратился по-немецки к охраннику, который схватил Джека за майку, прокричал что-то и замотал головой, а потом просто толкнул вперед. Саймон сказал:

– Это не может быть он. Он погиб, Берни видел его, ты же знаешь, что видел. История с ногой ничего не доказывает. Иди дальше, Джек.

Джек и Дейв орудовали кирками шесть часов вместе со своими немецкими соглядатаями, пока Саймон, Чарли и немецкие откатчики лопатами сгребали уголь в тележки. Их руки опухли, нарывы заболели с новой силой, и Чарли стонал от боли, но ни разу не останавливался, ни на минуту, до того момента, пока они не прервались на питье и на хлеб, черный хлеб.

– Так, вы все, побросали кирки, – сказал Чарли, усевшись и с наслаждением жуя. – Лучше используйте мой хлеб, он покрепче.

Все рассмеялись. Саймон бросил кусок угля в крысу, копошившуюся прямо рядом с фонарем.

– Ненавижу этих сволочей, – и прошептал Джеку: – Тебе уже лучше? С тобой что-то странное там приключилось, да, приятель?

С крыши посыпалась угольная пыль. Джек пересчитал опоры. Их было недостаточно. Он указал на них, а потом ткнул в бок немецкого шахтера и показал на пальцах, сколько опор было нужно. Шахтер кивнул, состроил гримасу и пожал плечами. Еще он сказал что-то, чего Джек не понял, но это точно было что-то типа: «Чертовы начальники».

Он откинулся назад, закрыв глаза. Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Марта больше не было, и совсем скоро он должен будет действительно почувствовать это, глубоко внутри, там, где жила вера. Он говорил Грейс, что не чувствовал этого, и в этом заключалась чертова проблема. Он не мог, даже здесь. Многие мычали себе под нос, разумеется, многие.

Он работал шесть часов, и под конец его ноги дрожали. При помощи гражданских шахтеров они медленно довели смену до конца, а иначе бы они просто не справились, но, во всяком случае, она закончилась, и они взвалили кирки себе на плечи и практически поползли под пластом обратно к клети. Обратный путь казался дольше. Свет от ламп плясал по стенам, и прежде чем они встретились с другими шахтерами, уже новоприбывшими, и присоединились к тем, кто тоже шел на выход, многие уже качались под тяжестью кирок.

В паузах Джек прислушивался, чтобы услышать знакомое мычание под нос, и продолжал это делать, даже когда шум поднялся уж совсем невообразимый. Ну не глупо ли это было? Чарли высоко поднимал ноги, когда шел. Он был смышленый парень, все схватывал прямо на лету. Клеть уже было видно, но перед ней стояла очередь. Дейв пробормотал:

– Ну как всегда, светопреставление.

Они с Джеком прислонились к стене и уронили кирки на землю. Саймон и Чарли осели и опустили головы. Здесь было тише, и, когда Джек проверял нарывы на руках Чарли, он услышал, как кто-то орет:

– Если ты не прекратишь это мычание, я сделаю это за тебя!

– Прости, дружище, я и не знал, что продолжаю это делать. Не очень хорошо слышу с тех пор, как под снаряд попал. Чуть башку мне не снесло, вот те крест!

Джек выпрямился, выпустив руки Чарли. Второй человек откликнулся, перекрикивая грохот и лязг приближающегося подъемника:

– Извини, друг, не знал. Давно тут?

Клеть остановилась. Стало тихо.

– Всего несколько недель. Потерял память, но они поняли, что я был шахтером, по моим шрамам, когда забирали нас с фермы. В тот самый момент, когда я оказался здесь, я начал вспоминать. Для меня это как дом вдали от дома.

Джек уже пошел вперед, Саймон – за ним по пятам.

– Это он, – сказал Джек. – Я знаю, что это он.

Его немецкий партнер шел рядом с ним, пытаясь удержать. Джек стряхнул его с себя. Саймон вцепился ему в руку.

– Вернись, парень. Ты нас всех втянешь в неприятности. Черт побери, Джек.

Джек стряхнул и его. Дейв крикнул:

– Давай, удачи, Джек. Найди его.

Он почти бежал вдоль очереди в клеть, выхватывая оттуда одного человека за другим и смотря ему в лицо с криками «Март?». Он повторял это снова и снова. Мужчины бросали в его сторону ругательства, когда он преграждал им путь из клети в шахту, и отпихивали его в сторону. Один из охранников снял с плеча винтовку, пытаясь остановить его. Саймон снова потянул его назад:

– Ради всего святого, пойдем обратно, друг.

Дейв был тут как тут и крепко схватил Саймона за локоть.

– Я сказал тебе оставить его в покое, ты, чертов идиот, – затем он повернулся к охраннику: – А ты перестань тыкать в меня этой чертовой винтовкой, а то я засуну ее тебе в задницу.

Еще один охранник надвигался на Дейва, и он крикнул:

– Разберись уже там, Джек. Я это не ради своего удовольствия делаю.

Джек продолжал бежать вдоль выстроившихся рабочих; некоторые из них даже похлопали его по плечу, а один крикнул ему: «Удачи!»

Немецкий шахтер поднял руки перед охранником со словами «Sein freund ist hier». Охранник задумался, удерживал его еще минуту, а потом махнул Джеку, чтобы тот шел дальше.

Джек продолжал искать, хватая людей за плечи и разворачивая их к себе.

– Март, Март, – повторял он не переставая. – Март.

– Какого черта… – прокричал один из мужчин.

– Март, Март, это ты?

Из колонны выступила одна фигура.

– Джек?

Джек встал на месте. Фигуру этого чертова идиота он узнает где угодно. Его плечи были не на той же высоте, что раньше. Шахтеры в очереди затихли, хотя те, что шли на смену, продолжали двигаться дальше с опущенными головами.

– Март? Март, мы думали, ты умер.

А потом он не выдержал и побежал навстречу своему марра, который уронил кирку и встретил его на полпути. Джек поднял его в воздух и похлопал по спине. Он был такой легкий. Март хватал его за плечи.

– Я нашел тебя, – сказал Джек глухим голосом. – Я, черт подери, нашел тебя.

Март всхлипывал, прижимая его к себе.

Очередь двинулась вперед, но охранники ничего не сказали, просто прошли мимо этих двоих. Джек мог нащупать Мартовы ребра, его позвоночник, почувствовать дрожь, бежавшую по всему его телу. Он увидел рот, перекошенный на одну сторону, и шрам, пересекавший бровь и щеку. Он взъерошил Марту волосы.

– Ты только посмотри на себя, в кого ты превратился, дурачина. Нужно поместить в тебя какую-то еду, много замечательного черного хлеба, а потом отправить письмо твоей маме и попросить какие-нибудь гостинцы от Эви. – Он снова притянул своего марра к себе и прошептал: – А потом мы отправим тебя домой, дружок. Никогда больше не бойся, мы все поедем домой.

Март сделал шаг назад и взял своего друга за плечи:

– Да, это было бы здорово.

Слезы все еще катились по его лицу, да и по лицу Джека тоже.

Оберон встал по стойке «смирно», когда начался второй час карательной переклички, или смотра, как он теперь стал ее называть. Был конец ноября, и неудивительно, что шел снег и ветер разгуливал по всей площади, но разве обязательно было снегу валить в таком количестве, а ветру дуть с такой силой? Он чувствовал их на ресницах, в глазах, за воротником, а за фуражку он сейчас благодарил Бога. Сондерс, его наставник в детстве, всегда говорил ему, что через голову тело теряет наибольшее количества тепла и что ее всегда надо держать прикрытой. Когда он покачнулся, как мгновение назад покачнулся его сосед, он попытался ухватиться за мысль, за любую мысль, которая помогла бы ему стоять прямо. Старый кедр. Да, это пойдет: сильный и неподвижный. Он был деревом. Он перенес весь свой вес с мысков на пятки, как учил его делать Джек в том случае, если приходится долго стоять. Это поможет не упасть в обморок – вот что он тогда ему сказал. Что же, все равно упадешь в обморок, а как не упасть, если вся твоя кровь скопилась там, внизу, а не здесь, наверху, в голове, оставив в ней огромное пространство, которое пыталось занять себя хоть чем-то из окружающей действительности.

Все пленные в Offizier Gefangenenlager сейчас стояли по стойке «смирно» в качестве наказания в связи с жалобой полковника Мазерса; она касалась получения посылок и неоправданного сокрытия писем, а также настоятельно рекомендовала, что пленным должно быть разрешено писать только безвредные письма, призванные единственно рассеять любое беспокойство среди родственников. Адъютант Мазерса, капитан Кроуфорд, стал первой жертвой, когда стоял, как он потом рассказывал, перед комендантом Оберстом Габихтом по стойке «смирно» и разглагольствовал о том, что это все абсолютно не соответствует Гаагской конвенции, а потом был выведен прочь из кабинета.

– Выведен, вы понимаете? – разорялся он, сидя в столовой. – Они гнали меня взашей чертовыми дубинками, хотя что еще ждать от выскочки клерка, которого сделали метрдотелем ни с того ни с сего?

Оберон тогда подумал, что этому высокомерному паршивцу Кроуфорду пойдет на пользу получить под зад коленом, но это был все-таки дурной повод, и к тому же им после этого сократили паек, а также запретили покупать что-либо в деревне и открывать свои посылки. Кроуфорд недавно заказал себе продуктовую корзину из Fortnum and Mason[8] и теперь мог с ней надолго попрощаться.

Мазерс получил свое следующим и теперь сидел в одиночной камере, пока они стояли здесь. Это было ужасное унижение, но комендант был ожившим кошмаром, и даже охрана всегда была на нервах и ходила на цыпочках, боясь получить кожаным ремнем по уху ни за что. Немецким офицерам разрешалось поднимать руку на своих людей, и это тоже было унижением, в Британской армии такого не потерпели бы.

Оберон снова покачнулся и как будто бы схватился за старый кедр, прячась за самыми низкими ветками, хохоча рядом с Гарри Траверсом и Джоном Нивом и подзывая Джека и Сая под его тень. А все потому, что он впустил себе в голову солнце, как в тот раз, когда он представлял себе, как разматывается его рыбацкая леска и как солнце играет на наживке, летящей к глади реки Соммы, которая оказалась очень далеко от передовой, потому что это была бы его первая остановка после этой чертовой войны. Это был его путь к покою, потому что именно покоя, как они все сейчас уже поняли, им недоставало больше всего.

Его сосед прислонился к нему и прошептал:

– Ну не может же это быть надолго, правда, старина?

Смайт был замечательный человек, бывший офицер Территориальных войск, и поэтому не совсем понимал, что здесь к чему, как и Оберон. Не настоящий военный. Впрочем, как говорил Фрост, другой бывший территорал, с которым они делили жилье, на передовой не особо-то была видна чертова разница.

Майор Доббс не спускал с Оберона глаз всю дорогу сюда и, естественно, в каждом его взгляде читалось неодобрение: но почему офицер должен оставлять своих людей? Именно этот вопрос задал тогда Оберон, и именно этот вопрос стал пятном на его репутации, списываемым на его Территориальные корни. Доббс сказал, что придумает способ, чтобы перевести его людей сюда в качестве денщиков, но пока ему не предоставилось такой возможности. Что было действительно необходимо – так это резкое увеличение числа пленных как таковых. Что же, наверняка об этой чертовой войне можно было сказать одно – будут еще безнадежные наступления, так что вероятность такого развития событий была достаточно велика.

Он снова перенес свой вес с мысков на пятки и обратно и выпрямил спину, когда обер-лейтенант Баадер пришел проверить и пересчитать их уже который раз. По пятам за ним шел Крюгер, его гауптфельдфебель, или сержант-майор, сапоги которого были натерты до зеркального блеска даже в такую погоду и издавали пронзительный скрип каждый раз, когда он наступал на снег. Но эти сапоги скрипели вне зависимости от того, был ли снег или нет. С момента последней переклички часом назад снега выпало еще на дюйм. Назад к старому кедру, toute suite[9], – приказал он себе, когда снова начал дрожать. Ему просто было так чертовски холодно и мокро. Но остальным было ничуть не лучше. На этот раз под кедром была Вероника, с ребенком, который родился в октябре и был назван в его честь, его вторым именем, Джеймс. Эви приняла на себя обязанности коменданта больницы, а также управляла кухней вместе с миссис Мур, пока Вероника была слишком занята Джеймсом и работала рука об руку с Ричардом. Эви. Он прокрутил это имя у себя в голове. Здесь, под ветвями, становилось уже слишком тесно, для нее места не было. Нет, безопаснее было, чтобы она держалась подальше отсюда.

Какие еще письма ждали его в почтовой комнате? Они не получали ничего уже целый месяц. Может быть, были новости о его людях? Вероника писала, что их забрали на шахты и теперь они хотя бы могли писать; были ли они до сих пор в безопасности? Ему нужно было схватить Доббса за глотку и заставить оформить их денщиками прямо там и прямо тогда, когда офицеров забирали, чтобы привезти сюда. Какого черта он этого не сделал? Он покачал головой. На самом деле так он и сделал, но не в такой многословной форме, и в этом, вероятно, состояла проблема. Ему и правда стоило взять его за горло. Так бы сделал Джек. Оберона охватил стыд.

Обер-лейтенант стоял теперь прямо перед ним, и от этого взгляда Оберону стало так же холодно, если не холоднее, чем от ветра и снега.

– Achtzig.

Восемьдесят, боже мой, они должны пересчитать еще семьдесят человек. Гауптфельдфебель отметил его на своем планшете в списке, который уже насквозь промок от снега; его пальцы были белыми от холода, и Оберону захотелось взять у него этот планшет и забить им его до смерти, забить им их всех, особенно Доббса, но легко махать кулаками после драки.

Слава богу, у него была сухая форма, чтобы переодеться, когда их отпустят. Что это за война такая, где офицерам позволено посылать за своими портными; но немцы, конечно же, требовали, чтобы все военнопленные были одеты по форме, чтобы отдавать честь своим хозяевам. Гражданская одежда тоже допускалась, но в нее должна была быть вшита желтая полоса. Тем не менее то, что мог вшить один портной, мог распороть другой – если кому-то вдруг захотелось бы бежать. У своего портного он заказал серую форму, что, вероятно, удивило его, но цвет хаки слишком быстро выдал бы его, вздумай он убежать.

Им также разрешалось поддерживать контакт со своими банками, и на свои деньги он мог позволить себе покупать еду из деревни, правда, из-за блокады Антанты дефицит рос все быстрее. В лагере им приходилось менять деньги на ту валюту, которая была здесь в ходу. Он украдкой посмотрел на денщиков, стоявших на положенных им местах. У них был всего один комплект формы. Надо будет уточнить у Роджера, роздал ли он те одеяла, которые Оберон купил у пекаря, хотя, надо признать, в последнее время от этого маленького подлеца пользы было больше, чем когда бы то ни было. Он явно был решительно настроен никогда больше не возвращаться в трудовой лагерь, потому что здесь у него была относительно легкая жизнь.

Оберон облокотился о ствол кедра и взглянул на Истерли Холл. В октябре ему исполнилось двадцать пять – через десять дней после рождения его племянника. С наступлением этого возраста ему открывался полный доступ к наследству его деда, отца его отца. Он договорился с банком, чтобы им могли свободно пользоваться также Вероника и Ричард – для сохранения поместья и поддержания работы больницы. Эти деньги, а также добровольные вливания сэра Энтони Траверса и его друзей, помогли покрыть нехватку средств, которая стала ощущаться, когда его отец полностью прекратил поддержку после того отвратительного пьяного фиаско. Спасибо Господу за Эви и Ричарда, которые смогли противостоять ему; из-за такого сильного расстройства Вероника могла потерять ребенка. Да и как же без мистера Харви? Старый друг заслуживал носить медаль.

Но дела все еще шли не так гладко, потому что сэр Энтони мог предоставлять только ограниченные средства, без доплат сверх квоты, и тут, как оказалось, смогли помочь даже эти странные и замечательные чайные вечеринки и продажа всего, что было создано в поместье, не говоря уже о разнообразных и причудливых способах сэкономить. Оберон заставлял себя не поддаваться эмоциям, когда думал обо всем этом. Когда придет время, ему неизбежно придется столкнуться с отцом.

Снег успокоился, не так ли? Он посмотрел на барак напротив него, покатая крыша которого позволяла снегу свободно падать на землю. Лейтенант Роджерс рухнул на снег, и его друзья с обеих сторон пытались поднять его на ноги. Он был без сознания, но, возможно, это даже было предпочтительнее, учитывая всю гнусность ситуации. Чувство бессилия росло в Обероне, как и ярость, и в конце концов он понял Джека и других шахтеров, которые всегда осознавали, что забастовки ни к чему не приведут, но все равно их устраивали, просто для того, чтобы быть услышанными.

Он посмотрел перед собой, прямо на коменданта, который вышел из своего кабинета, в котором наверняка горела печь, распространяя вокруг себя тепло. Он прогуливался взад и вперед, чувствуя себя в полной безопасности от осознания своей абсолютной власти. Или черта с два она была абсолютной? Перед глазами Оберона встали представители профсоюза, Джек и Джеб, и теперь они, а не старый кедр, поддерживали его, и раздумья по поводу забастовки, и последующая разработка детального плана. Наконец их отпустили, и, уже переодетый в сухую чистую форму, он отправился в кабинет майора Доббса.

– Нам нужно объявить забастовку, – сказал он без преамбулы, чтобы для начала просто привлечь внимание.

Майор сидел в своем кресле, положив ногу на ногу, с каким-то романом на коленях и забитой, но не зажженной трубкой в зубах. Его нос был все еще красным от холода, а в печь были щедро сложены дрова, купленные в ближайшей деревне.

– Нам нужно отдавать под козырек, дружище, – протянул Доббс, придвинувшись к своему столу и медленно выкладывая на него книгу и трубку, аккуратно, одну рядом с другой.

– Вы не носите фуражку, дружище, даже парни из Территориальных войск знают это, – парировал Оберон. – Нам нужна забастовка, чтобы изменить отношение коменданта к нам. Мы должны отказаться писать домой, заказывать форму и контактировать с банками. Все наши семьи обладают весьма обширными связями, и они будут достаточно обеспокоены, чтобы начать задавать вопросы своим ручным политикам, а это, в свою очередь, поднимет волну и заставит газеты пестрить самыми разными заголовками. Затем власти начнут задавать свои вопросы уже через дипломатические каналы, и в тот момент можно будет считать, что дело сделано. Но нам нужно, чтобы действие было всеобщим. Нам не нужны штрейкбрехеры.

Доббс слушал, но на этом месте он рявкнул:

– Мы не кучка твоих немытых шахтеров, ради всего святого, мы джентльмены и офицеры. Возьми себя в руки.

– Я вполне держу себя в руках, но я повторюсь, нам нужно действовать, и единственный способ – забастовка. Я повторюсь, нам не нужны штрейкбрехеры.

Улыбка Доббса балансировала на границе презрения.

– Ах да, я забыл, что ты из торговой сферы и смыслишь в этих делах. Я так полагаю, твой отец получил пэрство через кассу либералов, не так ли?

Оберон шагнул к его столу, сел на него и наклонился к нему так близко, что между их лицами едва ли оставался дюйм.

– Хотите вы или не хотите исправить сложившуюся ситуацию и поставить вопрос о снятии Габихта? Если да, то оставьте свои аристократические штучки и запомните все, что я вам сказал. Потом вы можете обратиться к адъютанту, чтобы он передал сообщение Мазерсу, и выдать это за свою идею, что, возможно, добавит еще очков вашему чувству собственной важности, хотя куда уж ему быть еще больше.

Доббс откинулся на спинку кресла, как казалось, онемев, поэтому Оберон продолжал повторять ему то, что уже сказал, снова и снова, потом раскрыл детали того, что майору предстояло сделать, а затем ушел.

На следующей день через адъютанта был озвучен приказ о запрете пересылок писем домой, контактов с портными и банками. К январю 1916 года коменданта Габихта сняли и вместо него поставили коменданта Кляйна. Ограничения на использование почты были сняты, и письма снова полетели к адресатам.

12 января 1916 года, когда начались работы по созданию тоннеля, проходившего под обеденным залом, совмещенным с концертным, и ведущего прямо через фундамент барака наружу, Оберон снова вошел в кабинет Доббса и плюхнулся на край его стола, прежде чем заговорить:

– Я неоднократно просил вас поддержать мой запрос о перемещении моих людей сюда. Вы отказались отдать его полковнику, хотя обещали мне это перед тем, как я согласился покинуть транзитный лагерь. Мне сказали, что, оставшись со своими людьми, я подам плохой пример. Теперь я точно знаю, где они сейчас, спасибо письмам, которые они написали домой. За последнее время к нам присоединилось много офицеров, большая их часть без денщиков – уж таковы тяготы войны. Полковник Мазерс должен будет услышать, чьей же идеей на самом деле была забастовка, если только вы не объясните ему, что нам срочно нужны новые денщики, но, что гораздо более важно, что нам нужны шахтеры для тоннеля.

Доббс отложил «Тридцать девять ступеней», которые взял в лагерной библиотеке, и неокрепшим голосом ответил:

– Слезьте с моего стола, а тоннели мы пророем сами. В конце концов, это дело чести, и не смейте шантажировать меня.

Оберон проигнорировал его:

– Я повторяю, мои люди шахтеры, всего их четверо, вот их имена и название лагеря, где их сейчас держат, – он хлопнул бумагой по столу Доббса. – Моя сестра, леди Вероника Брамптон, тесно связана с вашей семьей, всячески помогая ей, ну, вы понимаете. Если вы, услугой за услугу, не поддержите этот запрос, тогда они узнают о вашем двуличии. Мои люди должны прибыть сюда в качестве денщиков к концу января и, более того, они будут помогать рыть тоннель, что предотвратит возможность обрушений, подобных тому, что произошло на прошлой неделе и травмировало капитана Фроста. Нынешние денщики останутся при своих обязанностях. Мои люди, конечно же, будут в рядах беглецов.

Затем он встал, сунув трясущиеся руки в карманы. Его сердце колотилось так громко, что он был удивлен, что Доббс его не слышит. Если подонка задушить, от этого не будет никакой пользы, но сделать это метафорически было бы крайне продуктивно. Все еще не повышая голоса, он продолжил:

– И последнее: конечно же, это было вашей идеей – просить помощи и совета у этих людей, чтобы ускорить работу. Кто знает, может, таким образом вас повысят до лейтенант-полковника, особенно если внушительное число людей смогут осуществить побег с помощью хорошо выстроенного тоннеля.

Он выскочил из кабинета, слыша, как Доббс практически орет ему вслед:

– Вы, чертовы территориалы, ничего не смыслите в правилах хорошего тона!

Оберон развернулся на каблуках и снова вошел в кабинет.

– Вы мне напомнили. Смайт и Фрост тоже будут в команде беглецов. Рука Фроста к тому времени должна быть уже здорова. Но рыть придется долго, такова уж специфика строения почвы в этих местах.

Когда он выходил, он услышал от Доббса визгливое:

– Идите к черту!

Оберон скользил и прокатывался по льду, которым была покрыта вся площадь и на котором некоторые офицеры, раздобывшие коньки, с удовольствием кружились. Несомненно, он сделает то, что велел ему Доббс – в аду хотя бы будет тепло. Он зашел в свой домик. Фрост лежал на своей койке с перевязанной рукой, а Смайт писал письмо. Они подняли головы.

– Ну как?

Оберон улыбнулся.

– Кнутом и пряником, господа. Теперь нам остается только ждать, но над его хребтом нависла толстая палка, и, думаю, это заставит его шевелиться. Он считает, что мы ничего не смыслим в правилах хорошего тона.

– Гип-гип ура в связи с этим, – рассмеялся Смайт. – Если бы ты мог пойти напрямую к Мазерсу, все было бы иначе. Он отличный человек. Но теперь будем ждать.

30 января Оберона вызвали в кабинет к Мазерсу. Он встал по стойке «смирно». Майор Доббс стоял рядом с Мазерсом, и Оберон слегка кивнул, но позволил своему телу немного расслабиться. Мазерс произнес, как всегда жуя конец своей пустой трубки:

– Присаживайтесь, Брамптон. Мне довелось узнать от Доббса, что у вас на примете есть несколько шахтеров, чье экспертное мнение нам может понадобиться. Как вы знаете, подобные работы мы обычно производим своими силами, но попытки проникнуть под фундамент срываются раз за разом, и порода под этими бараками кажется непроходимой. Нам нужно чудо.

Он постучал своей трубкой по столу и вставил на место. Удивительно, как человек может говорить с такой легкостью, держа эту штуку между зубами.

Оберон хотел издать победный клич, но вместо этого просто улыбнулся.

– Джек Форбс привык доставать их прямо из шляпы, поверьте мне.

От печки полковника не шло жара. Он зажигал ее только тогда, когда садилось солнце, – таким образом он вел войну; другой способ был организовать настолько много побегов, насколько возможно. Оберону вдруг захотелось, чтобы он не был таким принципиальным. Было чертовски холодно. Полковник продолжил, нахмурившись:

– Ах да, сержант Форбс.

Сердце Оберона упало. Что Джек наделал на этот раз?

– Проблема состоит в том, что я уже связался с ним, и переговоры привели к тому, что сержант Форбс отказался, а вслед за ним и капрал Престон и двое рядовых. Так что идея была хорошая, но привела она только к общему недопониманию и потере времени.

Оберон чувствовал, как опускается его нижняя челюсть, и увидел гнев в глазах Доббса. Что, черт возьми, Джек из себя строит, глупый дурак? Он сказал им, что вытащит… Он откашлялся.

– Была ли указана причина отказа?

Мазерс просмотрел записи на своем столе:

– Я так понимаю, что есть еще пятый шахтер, капрал Март… – он не мог разобрать фамилии.

– Дор, – сказал Оберон. – Конечно же, Март Дор.

– Если его не включат, они не поедут. Такое ощущение, что приказ не является приказом в армии этого человека. Кажется, тут мы имеем очередную забастовку, – тон Мазерса был сухим.

Оберону хотелось смеяться от облегчения. Чертов, чертов Джек, все такой же сильный и нелепый, как и всегда. Это значит, что с ним все было в полном порядке. Он сказал:

– Март Дор работал вместе с ними дома, я забыл, что моя сестра сообщила мне новость по этому поводу. Их всех отправили в эту шахту, которую недавно открыли заново. Видимо, в доме нашего врага не хватает угля, но, зная Джека, он им притормозит процесс добычи.

Мазерс бросил письмо.

– Не уверен, что нам тут нужны такие проблемные персонажи.

Оберон чуть было не скрестил пальцы, когда ему пришлось соврать:

– О нет, только не Джек. Не создал ни одной проблемы за всю свою жизнь; он просто делает то, что нам всем было приказано делать – осуществлять саботаж и пытаться бежать.

Доббс скривил лицо, потому что он был одним из тех, кто отказался от побега, предпочтя – Оберон был в этом абсолютно уверен – держаться подальше от войны, играя в шахматы и читая романы. Но кто, на самом-то деле, мог винить его за это?

Мазерс ткнул пальцем в свои записи:

– Разберитесь с этим, Доббс, немедленно и в позитивном ключе. У нас большой приток офицеров, и мы не можем отказывать им в обслуге, так ведь? – Он кинул Оберону взгляд, полный то ли отвращения, то ли обреченности. Вероятно, в нем было и то и другое.

Глава 10

Истерли Холл, март 1916 г.

Эви услышала, как на задний двор въехал грузовик, плотнее укуталась в шаль и пошла вслед за Энни, которая вернулась в поместье по первому зову капитана Ричарда, сохранив верность Истерли Холлу. Вместе с миссис Мур они побежали к кухонной двери и вверх по лестнице навстречу Гарри Траверсу и его пчелам. Когда они добежали до верхней ступеньки, они услышали голос Гарри:

– Спокойно, старушки. Пчелы дремлют в своих кроватках.

Они улыбнулись друг другу, когда Гарри выпрыгнул из машины – хотя, скорее, вывалился, потому что весь его вес пришелся на здоровую ногу, не на деревянную. Несмотря на спешку навстречу своему любимому блудному «сыну», их все равно опередили девочки из прачечной, которые специально не торопились с развешиванием белья, ожидая Гарри.

– Мистер Гарри, – воскликнула Салли, в руках которой громоздилась мокрая простыня, – это так замечательно, что вы вернулись, и не только потому, что мы любим хоккей.

Все девушки рассмеялись. Теперь Гарри пользовался одной только тростью – об этом им сообщил его отец, когда подписывал бумаги с условиями, по которым консорциум вкладчиков будут поддерживать госпиталь и санаторий для выздоравливающих. Он рассказал Ричарду и Рону Симмонсу, что его сын не смог освоиться в университете, потому что ему казалось, что он полон детей.

– Все, чего он хочет, – это вернуться в Истерли Холл и делать что-нибудь, чтобы помочь. Так что это первое из наших, ну, из моих, условий, так как я главный, потому что самый щедрый, жертвователь: вы ему это позволите. Второе условие носит чисто экономический характер, и в общем виде состоит в том, что любая трата, не касающаяся напрямую работы этого учреждения, будет обсуждаться с комитетом вкладчиков перед ее непосредственным осуществлением.

Эви крикнула через головы девочек-прачек:

– Замечательно снова тебя увидеть, Гарри. Как, по-твоему, пчелы перенесли дорогу?

Энни обогнула грузовик и метнулась к его кузову. Изюм и Ягодка уже добрались сюда и теперь громко лаяли. Одна из волонтеров отнесла их обратно на кухню.

– Запри их там, хорошо, Лили? – попросила ее Эви. – Нельзя, чтобы они тревожили новых посетителей, – они с миссис Мур помахали Гарри.

С кузовом управлялся Артур, пожилой шофер, который был егерем во владениях сэра Энтони Траверса к югу от шахтерской деревни в Вашингтоне. Гарри присоединился к Эви и миссис Мур, когда все-таки проторил себе путь между девушками из прачечной. Старая миссис Веббер взъерошила ему волосы. Он положил перчатки на колено здоровой ноги и пригладил волосы.

– С ними все должно быть нормально, мы хорошо их закрепили, да, Артур? Артур поможет мне вытащить ульи, если несколько человек согласятся отнести их вместе с нами на луг. Мед на вкус будет гораздо лучше, если пчелы будут собирать пыльцу с цветов, а не летать под заросшей старой стеной, которую Ричард почему-то считает самым подходящим местом.

Миссис Мур улыбнулась, когда он заключил ее в медвежьи объятия.

– Святая правда, очень рада тебя видеть, красавчик. Скоро нам нужен будет мед – дефицит продуктов только и делает, что растет… – Она похлопала его по спине, и он направился к Эви, крепко ее обнял и ответил миссис Мур через ее плечо.

– Да, я проезжал мимо очереди в кооперативный магазин, и везде ничуть не лучше. Какого черта государство это не проконтролирует, понять не могу. Они могли бы использовать Закон о защите королевства[10], чтобы установить правила для производства и потребления продуктов, разве нет? – кивал он миссис Мур.

– Когда будешь готов, Гарри… – позвал Артур, который уже залез в грузовик и двигал один из ящиков с пчелами к дверце кузова.

Гарри отпустил Эви, оставив на ее щеке звонкий поцелуй.

– Я так чертовски рад, что все ребята вместе с Обом. Прекрасно, просто прекрасно. Нужно только, чтобы чертово правительство разобралось с едой…

Эви замахала на него руками. Он засмеялся и заметил:

– Что, не можешь уже это слушать, да, Эви?

– Ты еще можешь об этом говорить, милый наш Гарри.

Гарри улыбнулся, схватил Эви за руку, и они побежали мимо прачек к грузовику. Он взялся за один край ящика и с помощью Эви опустил его на землю. Она услышала жужжание и легкую вибрацию. Гарри коснулся ее руки:

– Это вполне безопасно, и я проверил, что в каждом улье есть королева. Они хорошо перенесли зиму и будут носить еду на «отлично». Мне даже не пришлось давать им сахарозу, а это очень хорошо. Давай отнесем их и установим, и уже через несколько дней они будут совершать настоящие налеты на луговые цветы, попомни мое слово. Еще я привез три ящика с медом. И мама собирает еще с ульев в Сиртоне. Ты говорила, что вы ищете альтернативный подсластитель?

Она дотронулась до его рукава. Было так странно видеть его в гражданском. Так он казался еще моложе.

– Ты ангел, Гарри. Да, сахара не хватает, как, впрочем, и всего остального, и мы стараемся снабжать себя сами, благодаря Божьей помощи, конечно, а еще землям Истерли Холла и домашней ферме. Эти несчастные дурачки вспахивают своими кораблями с продовольствием Атлантику и черт знает еще какие океаны, и никому не известно, кого из них в следующий раз подорвет субмарина и что будет доступно тем, у кого уже совсем ничего не осталось. Так рассуждает наш Ричард. И еще бьет кулаком об стол. – Гарри взорвался смехом.

Эви продолжала, пока Артур двигал следующий ящик к дверце кузова:

– Каждый день из деревень к нам приходит все больше добровольцев, а еще есть пациенты из числа немецких военнопленных, которые хотят помочь. – Они с Гарри снова вдвоем взялись за ящик и аккуратно спустили его на землю. Миссис Мур потрепала его по плечу, когда он выпрямился.

– Гарри, дружочек, тебя разместят в коттедже помощников садовника – вернее, он раньше им был, – и Эви права, немцы чемпионы в том, чтобы что-нибудь поделать. У нас теперь еще есть собственное Отделение лицевых повреждений, откуда больные возвращаются на свет с помощью леди Маргарет и учатся снова верить в себя, – когда она это сказала, солнце ушло за тучи и ветер стал свежее.

Эви помогала Гарри спустить очередной ящик.

– Милли ускользнула, чтобы позвать немцев. Матрона дала им разрешение на то, чтобы помочь с пчелами. Ее они боятся больше, чем своих охранников.

Миссис Мур хмыкнула, пока увещевала девочек-прачек, чтобы они вернулись наконец к своим обязанностям.

– Неудивительно, те два старичка, что их охраняют, тянут на все шестьдесят и все еще в запасе, спаси Господи их душу. Представьте, что бы с ними было на передовой. Кстати, я больше не хочу слышать и видеть этого старого дурачка, которой считает себя божьим даром для всех поварих и приносит каждый день цветы. Срывает их с клумб, представляете, юный Гарри? А теперь, Эви, пора возвращаться на забой. Энни, иди поторопи Милли, бьюсь об заклад, что она сейчас вьется вокруг это молодого Гейне, которого решила взять в оборот. Видимо, говорить по-немецки совершенно необязательно, языка жестов вполне достаточно, причем для них всех, включая молодую Моди. – Миссис Мур направилась на кухню, но остановилась на верхней ступеньке. – В конце концов, они враги.

Эви поспешила за ней, махнула рукой Гарри и задорно ответила:

– А еще они молодые люди, которые были ранены, старая ты ведьма.

– Так ты еще и грубишь! – После этих слов миссис Мур все разразились хохотом.

На кухне они удостоверились, что хлеб из смеси злаков поднялся просто отлично. Это были ячмень и пшеница с домашней фермы, хотя их собственные зимние посадки всходили очень быстро; с полей рядом с церковью, в бывшем парке и на других близлежащих землях ожидался отличный урожай. Земли к югу от старого кедра и за рвом были засеяны картофелем, и первые молодые клубеньки можно было собирать в любой момент, и еще несколько рядов грядок были организованы за конюшнями. Вдоль дороги на Истон посеяли шпинат и разную зелень. Старый Стэн и несколько пленных начали сажать томаты в теплицах и в специально организованном закутке зимнего сада, под виноградными ветвями.

С пришествием весны все больше и больше земли отдавалось под сельскохозяйственные нужды, согласно плану Ричарда. На трех полях были построены свинарники, а на одном возводился коровник, под строгим присмотром Троттера с домашней фермы. Фроггетт пытался натренировать Ричарда и Рона обращаться с пастушьими собаками, потому что никто не верил, что война закончится до наступления следующего года. Они пытались проверить свои навыки на таксах: это подарило всем несколько часов безудержного веселья, но не принесло ни малейшей пользы.

На кухне Дотти вмешивала масло с домашней фермы в картофельное пюре.

– Что не увидит глаз, то оценит желудок, – проворчала миссис Мур. – Нам бы надо его экономить, но это касается только прислуги. В еде у пациентов должно быть достаточно масла, и если я замечу, что это не так, то буду выяснять причину лично.

– Даже у немцев? – поинтересовалась Эви.

Миссис Мур закусила губу.

– Они тоже чьи-то сыновья, братья и мужья. Это наш долг. Не наш долг любить их, или что это девчонки вбили себе в голову, особенно эта непутевая Милли. – Миссис Мур остановилась, покраснела и сказала, потянувшись за своей кулинарной библией: – Извини, душенька, я не имела этого в виду, правда. Ну, ты все знаешь. Я просто старая ведьма, как ты и сказала. Она просто счастлива, что Джек с мистером Обероном, а не в шахтах, ты сама видишь, что так и есть.

Эви стала проверять, проросли ли бобы и фасоль, которые они положили отмачиваться два дня назад. Один из индийских пациентов рассказал им, что бобы, пророщенные таким образом, содержат больше влаги и легко перевариваются. Вроде бы крахмал превращался в мальтозу, которая предположительно более питательна. Даже если это не так, то отмачивание делало этих маленьких негодников мягче, и они быстрее приготавливались, что, с учетом нехватки угля и общего дефицита на домашнем фронте, было очевидным плюсом. А лучше всего было то, что от них пускали меньше газов, и это стало спасением для медсестер, которые жаловались, что им постоянно приходится наклоняться над пациентами, чтобы проводить процедуры, и это частенько приводит к катастрофическим последствиям.

Она помяла бобы пальцами.

– Вы уверены, что хотите добавить их сегодня в запеканку из ягненка для пациентов?

Миссис Мур проверяла духовки, в каждой из которых готовились либо запеканка, либо пудинг с кусочками пропитанного бисквита.

В этот момент во внутреннюю дверь постучали. Эви пригласила на кухню Веронику с малышом Джеймсом на руках и Ричарда; его походка была уже гораздо более уверенной, и недавно он попросил старшую прислугу называть себя по имени. Он вместе с Томом, кузнецом, и папой Эви придумали способ, как Ричард мог выставлять свою деревянную ногу вперед, что сильно облегчало передвижение. Вероника увидела бобы, и ее лицо исказила гримаса. Эви погрозила ей пальцем.

– Довольно капризов, идет война. Как дела у нашего лорда и господина сегодня, Вер, и как мама Марта справляется с обязанностями няни?

Вероника улыбнулась и поцеловала сына.

– Энджелу правильно назвали при рождении, она настоящий ангел. Вместе мы прекрасно справляемся, и я смогла вернуться к работе в хирургии. Это было озарением, Эви, попросить ее прийти. Ты, наверное, увидела своими глазами, что в ней есть та энергия, о которой ты говорила, новая и свежая, а как же ей не быть, если ее сын теперь совершенно здоров? Спасибо небесам, что он попал в плен и получил возможность пережить эту ужасную войну.

Ричард опустился на стул и бросил на жену тяжелый взгляд, но она игнорировала его, болтая о своем:

– Я думала прогуляться с Джеймсом по саду, когда солнце спрячется.

Ричард продолжал внимательно смотреть на нее. Эви и миссис Мур посмотрели друг на друга, а потом и на миссис Грин, которая вошла на кухню с горой свежевыстиранных чайных салфеток, которая почти закрывала ей обзор. Ричард подошел к ней, протягивая руку:

– Позвольте вам помочь.

Миссис Грин покачала головой, и выражение ее лица говорило яснее любых слов: «Я так не думаю, вы живете над лестницей». И который раз Эви задумалась, переживут ли это новые, изменившиеся отношения между ними и высшим классом войну. Но в каком мире они тогда будут жить и не станут ли эти самые немецкие военнопленные их хозяевами? Останутся ли вообще молодые мужчины у обеих сторон? Так много вопросов, и ни одного, даже самого туманного ответа. Ричард все еще глядел на свою жену.

Эви тоже уселась на стул, попутно проверив часы. Десять тридцать – время, когда завтрак стал всего лишь отдаленным воспоминанием, а обед приближался с устрашающей скоростью. Дейзи и ее приятельницы горничные спустятся за вчерашними чайными листьями для ковров уже через десять минут. Вероника сказала:

– Я буду через полчаса.

Ее муж произнес:

– Нет, не будешь.

Эви и миссис Мур сказали в один голос:

– Так, выкладывайте, вы двое.

И они выложили. Вероники села на место и пробормотала, уткнувшись в волосы Джеймса.

– Подруга леди Маргарет был ранена, как и многие другие, во время работы на заводе боеприпасов. Маргарет поинтересовалась у меня, не сможет ли Истерли Холл принять также и раненых женщин, а я, Эви, интересуюсь об этом у тебя. Что ты думаешь?

Страницы: «« « ... 56789101112 » ... »»