Тени тевтонов Иванов Алексей

Рето внимал как в горячке и думал: в чём виновата несчастная Сигельда? Ни в чём! Жажда узнать отца единоприродна жажде обрести Бога: нельзя за это укорять. Сигельда попала в Пруссию в плохое время, застала Мариенбург в осаде и не имела другого способа увидеть Хубберта, кроме как проникнуть в замок под чужой личиной. Зато чужая личина Сигельды позволила бы Хубберту сохранить тайну давнего отступничества… если бы он покаялся и благословил свою дочь. А Хубберт предпочёл мизерикорд. И не справился. И умножил немалые свои грехи окончательным грехом самоубийства.

И всё же Рето был неимоверно счастлив. К чёрту проклятую ненавистную ложь! Хубберт лгал всю жизнь – и пускай катится в ад, туда ему и дорога! Да, он, Рето, нарушил обеты, поддался соблазну – соблазну любви. Он не одолел той высоты духа, к которой так искренне стремился. Но и не пал так низко, что нет прощения! Он не содомит! Он просто человек! Вопреки рассудку и опыту, он естеством своим почуял иную природу грамматика Сигельда – женскую природу, спрятанную под одеждами монаха и видимостью ватиканского посланца. Он, Рето, не оскорбил Божьей заповеди, воспрещающей мужчине делить ложе с мужчиной. Он всего лишь не исполнил того, что пообещал Богу в наивном неведении жизни. Он полюбил девушку. Господь его простит.

Такое ведь не раз случалось с братьями Ордена. Однажды некий рыцарь из замка Торн полюбил юную горожанку. Утаить любовь не получилось. И рыцаря наказали – хотя не тюрьмой до смерти, конечно, а трудной работой. Его обязали в одиночку построить башню для городских укреплений, только эта башня должна быть такой же кривой, какой была добродетель рыцаря. И Кривая башня доныне возвышается над берегом Вислы в городе Торне – поляки называют его Торунем. Рыцарь искупил свою вину. Рето тоже искупит. Но потом. Не сейчас, когда они с Сигельдой вдвоём в уединённой келье.

От слёз у Сигельды опухли и глаза, и губы.

– Мой отец был плохим человеком, – шептали эти губы. – И я ни капельки его не жалею. Он всё равно бы умер. Мы ведь все здесь скоро умрём, да?

Рето сотрясался от странного и страшного освобождения. Освобождения от угрозы оказаться содомитом. От неизбежной расплаты за недозволенную любовь. И от напрасных надежд на спасение. Сигельда права. Мариенбург обречён. Никто не придёт на выручку – ни германские рыцари, ни ливонские братья. Гибель Мариенбурга – лишь вопрос времени. Табориты убьют всех.

– Но пока мы ещё живы!.. – хрипло ответил Сигельде Рето.

Она была и нежна, и сильна и цепко оплетала его собою, как цветущая жимолость, и разум его помрачался от благоухания, а тело таяло от зноя. В утробной глубине огромного промороженного замка в потаённой каморке словно вспыхнуло маленькое жгучее солнце, а вокруг замка в непроглядной тьме всё так же неслись, обгоняя друг друга, стылые жулавские ветра.

* * *

Старого Хубберта нашли раньше, чем встало солнце. В замке поднялся переполох: в галереях зазвучали торопливые шаги и взволнованные голоса, заскрипели дверные петли. Сигельда быстро выскользнула из объятий Рето, соскочила с ложа из двух скамеек и книжного ящика и принялась одеваться.

– Как страшно отпускать тебя даже на мгновение! – прошептал Рето.

Сигельда не ответила. Она отворила дверь и пропала в темноте.

Вскоре на западной стене замка, до которой не дотягивался свет луны, из малого окошка вывалился суккуб и тотчас хлопнул в воздухе расправленными крыльями. Он тенью полетел вдоль стены, отыскивая другое окно, и нашёл его – мерцающее огоньками свечей окно в покоях магистра. Как нетопырь, суккуб ухватился за края кирпичного проёма и наполовину влез в нишу, приникнув к стеклу. В комнате магистра никто не заметил незваного гостя.

Людвиг фон Эрлихсхаузен разговаривал с капелланом Этцелем.

– Нам нужно решить, что скажем братьям, – мрачно произнёс капеллан. – Я не могу поверить, что наш Хубберт дерзнул на грех самоубийства.

– Я знаю его двадцать лет, – кивнул магистр. – Хубберт не сотворил бы такого над собой. Может, у него были враги? Каким он был на исповеди?

– Разум его давно помрачился. Лишь Господь понимал, в чём наш брат каялся и от чего предостерегал. Не является ли причиной всему немощь ума?

– Он не настолько спятил, чтобы забыть о заповедях, – буркнул магистр.

– Брат Харман, что стоял на карауле, утверждает, что Хубберт был один.

– Значит, Харман плохо караулил! Или ему колдовством отвели взгляд!

При упоминании колдовских чар капеллан опасливо поёжился.

– Хубберт хотел быть погребённым рядом с Дитрихом фон Логендорфом. Они дружили, и Хубберт любил башню Дитриха. Он должен был помнить: если поднимет руку на себя, то не упокоиться ему рядом с другом.

– Я тоже думал об этом, – согласился магистр. – Старик не желал покидать замок и после смерти, значит, он не убивал себя. Мы должны похоронить его, как подобает рыцарю, павшему в битве. Только вот с кем он бился?

Суккуб вылез из оконной ниши и бесшумно понёсся прочь.

На рассвете у тела Хубберта, лежащего в сугробе, собралась толпа. Братья крестились и кутались в юбервурфы. Солнце всплывало в морозной дымке. Здесь, на террасе между оборонной стеной и стеной замка, хоронили самых достойных рыцарей. Хубберт упал с неба на кладбище словно по какому-то высшему замыслу. Глаза Рето при виде старика наполнились слезами: Хубберт был грешен, однако всё равно он часть Ордена, и терять эту часть больно.

Магистр вышел из часовни Святой Анны вместе с братом-тресслером.

– Горько, что смерть сразила последнего воина Танненберга, – сурово сказал магистр. – Но такова воля Господа. Преклонимся перед ней.

– Объясни, брат Людвиг, как это случилось, – попросил кто-то из толпы.

– Я не знаю. Но обязательно узнаю. Хубберта убили.

По толпе пролетел вздох облегчения: душа Хубберта будет спасена!

– Среди нас скрывается убийца Хубберта Роттенбахского, – подвёл итог магистр. – Мы будем искать его, братья.

Рето поймал взгляд магистра и молча содрогнулся.

В середине дня Людвиг фон Эрлихсхаузен вызвал армариуса на разговор.

Зал Капитула занимал половину второго яруса северного крыла Высокого замка. Рето вошёл и почувствовал себя маленьким и ничтожным. В этом зале полтора века решались судьбы Ордена. Тонкие колонны упирались в острые и ребристые своды. Сквозь стрельчатые окна сеялся тихий свет. С росписей на Рето взирали былые Верховные магистры. Вдоль стен стояли резные скамьи для участников Капитула – главного собрания повелителей тевтонцев. Людвиг фон Эрлихсхаузен сидел в кресле. Больше в зале никого не было.

– Ты знаешь, кто мне нужен, брат Рето. – Магистр смотрел испытующе. – Мои подозрения падают на итальянца. Хубберт считал его дьяволом.

– Сигельд – смиренный слуга Святого Престола… – еле ответил Рето.

– У него были причины желать Хубберту смерти?

– Никаких!.. Хубберт лишь единожды почтил Сигельда своим вниманием – когда показывал надгробия в часовне Святой Анны. Это было ещё летом.

– Прошедшей ночью ты видел грамматика?

– Он спал в дормитории, как и все…

В холодных дормиториях братья спали в одежде. Часы отдохновения у них не совпадали, а собственного места никто не имел – так требовали Статуты Ордена в дни осады. Братья не знали, кто занимает соседний лежак.

Рето лгал магистру впервые, однако ложь давалась так легко, словно стала сутью души, и Рето ужаснулся неведомой бездне, разверзающейся в его сердце. Но что делать? Сигельда не убивала Хубберта, а доказать это Рето не мог, иначе погубит Сигельду другим её преступлением. Оставалось лгать.

– Дозволено ли мне выразить своё мнение? – осторожно спросил Рето.

– Конечно, мой мальчик, – отозвался магистр с необычной мягкостью.

– Думаю, что старый Хубберт потерял надежду на спасение Мариенбурга. Ту надежду, с которой в молодости он служил Генриху фон Плауэну.

Глаза магистра потемнели от ожесточения, но Рето уже замолчал.

– Ты считаешь, что Хубберт пренебрёг спасением души?

– Орден был для него важнее души. Хубберт не хотел видеть падения нашего главного замка. Хубберта погубила гордыня.

Магистр погрузился в мрачные размышления. Рето ждал.

– Ступай, – тяжело отослал его магистр.

В келье за рабочим столом сидела Сигельда. Точнее, грамматик Сигельд, словно бы ночью ничего и не было. Но Рето уже не мог забыть о той тайне, которую он изведал во вчерашней тьме. Теперь под привычными одеждами Сигельда Рето неотступно видел очертания девичьего тела. Это знание жгло разум куда сильнее, чем укоры совести за ложь. Рето жаждал снова окунуться в безумие, которое могла даровать бесстыдная и ненасытная плотская страсть.

– Я только что солгал брату Людвигу, спасая тебя, – убито сообщил Рето.

Сигельда сжалась. Взгляд её стал затравленным.

– Хубберт сам сбросился с башни… – ответила она с тихим упрямством.

– Братья не хотят в это верить. Не хотят верить, что Мариенбург обречён. Братьям проще найти убийцу.

– Убийцей объявят Сигельда. Он чужак.

– Не для меня, – твёрдо сказал Рето.

– Только ты и спасаешь меня от казни.

Рето закрыл ладонями лицо. Ему хотелось зарыдать – то ли от горя, то ли от счастья. Внезапно он почувствовал, что Сигельда уже рядом, уже обнимает его и целует. К его плечу прижималась мягкая девичья грудь.

Сигельда выложила на стол мизерикорд Хубберта.

– Я всё понимаю, любимый, – нежно прошептала она. – Просто я боюсь казни… Боюсь того последнего наклона, чтобы меч отсёк мне голову… Боюсь тесноты, когда меня заложат кирпичами… Убей меня ты. Из милосердия. По любви. Потом скажешь, что я напала и ты защищался… Я тебя благословляю. Я приму смерть от тебя с благодарностью… А ты будешь свободен.

Рето отнял руки от лица.

– Как ты могла подумать о таком! – воскликнул он с гневом и болью. – У меня теперь нет ничего дороже тебя! Ты – моя святая Варвара!

– Меня все бросают! – не выдержав, заплакала Сигельда. – Мать оставила меня, отец хотел убить… А ты… Ведь я тебе никто!..

Рето вскочил и подхватил её, лёгкую и тонкую. Он не позволит Сигельде погибнуть! Он в одиночку станет для неё всем Тевтонским орденом!

* * *

Плотская страсть Червонки не знала насыщения, а девка не ведала стыда. Узкое целомудренное ложе магистра давно развалилось, и Червонка выбросил его на двор – для костра дозорных. Червонка валял и катал свою бешеную девку по татарскому ковру, и девка порвала ковёр когтями в нескольких местах. Караульный пешек отходил от покоев магистра подальше, чтобы не слышать дикие вопли и рычание, словно там дрались два яростных зверя.

– Если я убью тебя, то сразу выпью твою кровь, – тяжело дыша, поделился Червонка с Сигельдой. – Ты возвращаешь мне молодость. Ты мандрагора.

От рыжего и кудлатого таборита пахло случкой весеннего гона.

– Ты вонючий вепрь, – смеясь, отвечала Сигельда. – Твои бабы – свиньи!

Она знала, что сказать. И Червонка тотчас снова превращался в вепря.

– Я посажу тебя в железную клетку голую и буду везде возить за собой, – обещал он. – Я буду кормить тебя одним сырым мясом. А к клетке на цепь пристегну самого праведного святошу, чтобы не дал тебе сотворить чары и сбежать. Буду доставать тебя из клетки, когда хочу, драть и сажать обратно.

– Сначала возьми замок мизгирей, – остужала его пыл Сигельда. – Меня обманули с подземным ходом. Я его не нашла, не найду и не покажу тебе.

– Я сам прогрызу стену замка, как крыса.

Сигельда седлала Червонку и упиралась руками ему в грудь.

– Не надо грызть стены. Тебе опустят мост. Но помни, что первой должна войти Торуньская хоругвь.

– Скажи мне, кто там твой любовник? – допытывался Червонка.

– Он мне не любовник. Но я поклялась, что впущу его в замок.

– Я всё равно его найду и убью.

– Даже не думай! А поймаю твоего соглядатая – сердце вырву.

Червонка злорадно ухмылялся:

– Ладно, твой поляк получит замок. Но я выколю ему глаза и отсеку руки.

Сигельда принималась бить Червонку по лицу:

– Ты не тронешь его руки и глаза, рыжая скотина!

Червонка мотал головой и довольно хохотал:

– Я его оскоплю! Он же тебе не любовник, сука! Ты не заметишь разницы!

Надвигающаяся весна и вправду опьяняла Червонку пробуждением сил, предчувствием свежей крови, скорой победы и грядущей дороги.

Первые оттепели растопили небесный лёд, и над замками плыли бурные облака – над сизыми и лохматыми вылезали солнечно-жёлтые, а в просветах сияла размытая голубизна. На поверхности реки пятна блеска перемешались с лазурью и бурыми отражениями стен. Черепичные крыши из багроворябых, заснеженных, стали мокро-красными. На валах сверкала корка наста.

В Высоком замке под опорами данцкера оттаял и зажурчал Млынувский канал. Из города прилетели чайки. На аркадах клуатра – открытого двора – повисли неровные ряды острых сосулек. По булыжникам мостовой под уклон к колодцу бежали ручьи. На террасах вдоль оборонных стен братья лопатами разбрасывали сугробы, чтобы солнце быстрее разъело снег.

Самым отрадным звуком для Рето стал звон колокола на бургфриде, призывающий к утренней мессе. Новое утро – это новый день, который он, Рето, проведёт со своей возлюбленной, со своей ненаглядной.

Братья Ордена отказывались от обладания имуществом, поэтому в замке не было на дверях никаких запоров, но Рето выстругал клинышек из обломка доски и мог закрыть свою келью изнутри. Они с Сигельдой бросали одежды в солнечную полосу на кирпичном полу и в ней предавались любви, насколько хватало сил. Исчерпав себя, они просто лежали и тихо ласкали друг друга. Хронографы и летописи Ордена засыхали на столе, покрываясь пылью.

Рето казалось, что всё в жизни прекрасно и не случится ничего плохого. Былые мрачные мысли о падении замка развеялись без следа. Замок устоит и без помощи извне. Припасов хватает. Таборитам не взять твердыню Ордена. Они проторчат под стенами, пока не истребят всё, что захватили, а затем уйдут за другой добычей. Значит, впереди полгода осады. Полгода любви.

А что будет потом? Потом он и Сигельда сбегут. Да, он мечтал отдать себя Ордену… Но что такое Орден в сравнении с цветущей любовью? Орден – это мрачные замки и суровые рыцари. Это скудость и строгий порядок. А жизнь вокруг – огромная и разнообразная. Она переливается всеми красками. И законы Ордена вовсе не самое правильное, что создано Богом и людьми. Не самое лучшее. Ради чего тогда отказываться от мира?

Мизерикордом Хубберта Рето нацарапал на столе шахматные квадраты, а из свечного воска вылепил фигурки. Бумаги и чернил хватало, и Сигельда изготовила игральные карты. Когда она проигрывала, то исполняла желания Рето. Когда желания иссякали, они нагишом, как в раю, садились за шахматы.

Ночью, засыпая в холодном рыцарском дормитории, Рето словно уплывал в сказочные края. Ему снились морские волны, цветы и павлины с радужными хвостами. А Сигельда выбиралась из окна, расправляла крылья нетопыря и улетала к таборитам. Её ждал Ульрих Червонка. Или Каетан Клиховский.

С Каетаном она теперь встречалась в отдалённой и пустой башне Фурта.

В тот раз Каетану пришлось ждать суккуба до пятого звона с бургфрида. Запахнув кунтуш, Каетан стоял у амбразуры. Прямо перед ним, утопленная в густой и влажной синеве, чернела огромная глыба замка. Справа виднелась узкая башенка Дитриха, луна посеребрила одну грань её шатра. Влево от замка отходило грузное плечо галереи и данцкера. Ни одно окно не светилось.

На нижнем ярусе Фурты раздался сдавленный крик. Каетан оглянулся и положил ладонь на рукоять меча. Из лестничного проёма в полу поднялась Сигельда. Она держала какое-то круглое яблоко, капающее чернилами.

– Кто там был? – тревожно спросил Каетан.

– Лазутчик таборитов, – пояснила Сигельда. – Червонка ищет того, кому я служу. То есть тебя. А я предупреждала, чтобы он не посылал соглядатаев.

Сигельда откусила от яблока. Каетан понял, что это человеческое сердце.

– Вот поэтому ты назначила Фурту вместо Курьей Ноги?

– Курья Нога слишком на виду.

Каетан всмотрелся в лицо Сигельды. Наверное, при жизни она была очень красивой девушкой. А сейчас – демон. Осталось ли в нём что-то человеческое?

– Долго ли ещё будет тянуться осада? – с раздражением спросил Каетан.

– Я должна была зацепить своего дурачка покрепче.

– Какого дурачка? Того рыцаря, которого ты соблазнила?

– Он не рыцарь, – с презрением поморщилась Сигельда. – Так, орденский писец. Но мне надо, чтобы он влюбился без памяти. Это он опустит мост, по которому вы прорвётесь в замок.

– И когда же это случится?

– Рано утром послезавтра.

Каетан вздрогнул. В груди что-то тяжело заворочалось.

– Будь готов со своей хоругвью. – Сигельда вытерла окровавленную пятерню о кирпичи простенка. – Когда начнётся свалка, я приведу тебя к моему писцу. Лигуэт будет при нём.

– Хочешь, чтобы я убил того, кто для тебя пожертвует всем?

Сигельда уже забиралась в окно.

– Лучшая участь для дурачка! – усмехнулась она и выпала наружу.

Раскинув крылья, она сделала в воздухе большой круг над Фуртой, потом пронеслась мимо башни Дитриха, отбросив распростёртую тень на лунную грань шатра, и плавно снизилась перед порталом усыпальницы магистров. Мощно работая крыльями, она зависла над тем местом, где когда-то лежал Хубберт Роттенбахский. Перевернувшись в воздухе вверх ногами, чтобы не оставить следов, Сигельда руками зарыла в снег какую-то смятую бумажку.

* * *

После утренней мессы, когда ранее солнце нежно высветило зубчатую верхушку бургфрида, братья разошлись исполнять свои обеты и уроки. Рыцарь Мейнард фон Бах, разбрасывая лопатой уже разрытые сугробы на могилах у часовни Святой Анны, увидел под серыми комьями снега смятую бумагу. Фон Бах поднял её, на бумаге темнели письмена. Читать рыцарь не умел и потому понёс находку капеллану Этцелю. Капеллан расправил мокрый лист и прочёл.

Вскоре он уже стучал в двери магистерских покоев.

– Это молитва святой Елене об избавлении от бельм, – сказал магистр.

– Сей лист обнаружили на месте падения Хубберта, – ответил капеллан. – Похоже, он вылетел из одеяния покойного.

– Значит, с его помощью Хубберта заманили на башню и столкнули?

– Хубберт погиб в полнолуние, когда и следует взывать к святой Елене.

– Кто же мог написать эту молитву? – Фон Эрлихсхаузен задумчиво посмотрел в глаза Этцелю. – Не так много братьев знают грамоту…

– Мы, немцы, пишем швабахером, – воздохнул капеллан. – А буквицы сего письма начертаны ротундой. Так пишут латиняне. Послание составил ватиканский скриптор. Он и есть убийца Хубберта. Амен.

Четыре брата-рыцаря с обнажёнными клинками по сводчатым галереям и узким лестницам быстро пошагали в дальний и высокий угол замка – там располагалась уединённая келья грамматиков. Магистр и капеллан спешили за рыцарями. Низенькая дверь кельи не открылась на толчок руки, хотя никакого запора грамматикам иметь не дозволялось. Один из рыцарей ударил в дверь тяжёлым плечом. Доски треснули. И рыцари узрели чудовищную картину: оба юных грамматика, полунагие, валялись на полу в обнимку. А самое страшное – о дьявол! – заключалось в том, что злодей-итальянец оказался девицей!

Магистр и капеллан, не желая осквернять взоры, ожидали в галерее, слыша звуки борьбы, грохот мебели и крики Рето фон Тиендорфа:

– Нет! Нет! Не касайтесь её!..

Два рыцаря вынесли итальянку, безвольно обвисшую в их лапах.

– В подвал её! – приказал магистр.

Два других рыцаря выволокли армариуса с разбитым лицом.

– Что ты наделал, брат мой? – горько спросил магистр.

Рето, потрясённый, дёргался в руках рыцарей. Глаза его, сейчас тёмные и дикие, точно у зверя в последней схватке, пылали болью и одержимостью.

– Помилуй невиновную! – прохрипел Рето магистру.

– А его – в «железную келью», – распорядился магистр.

Рыцари потащили Рето по галерее. Рето бешено забился, сопротивляясь.

– Не разлучайте нас!.. – завопил он.

Один из рыцарей в досаде ударил его кованым наручем по затылку, и Рето, оглушённый, наконец затих, как и Сигельда.

«Железной кельей» назывался главный каземат замка Мариенбург. Он находился в первом ярусе прямо под залом Капитула – через стену от тоннеля, что вёл из клуатра к подъёмному мосту. Просторное сводчатое помещение с одним маленьким окошком, над которым висело медное распятие, понизу было обшито листами железа. Свою броню каземат носил примерно сотню лет, и за прошедшие годы она сплошь покрылась толстой ржавчиной.

Бесчувственного Рето бросили на пол «кельи» и заперли дверь.

В «железной келье» сидели все знаменитые узники Ордена: мстительный мемельский рыцарь, зарезавший магистра Вернера фон Орзельна, польский князь, супруг призрачной ныне Жулиты, и сам Генрих фон Плауэн. Век назад здесь оказался князь Кейстут – сын Гедимина и повелитель Литвы.

Это было в славные времена великого магистра Винриха фон Книпроде. До обретения заветного кольца фон Зальцы Винрих служил комтуром Бальги, Эльбинга и Данцига. Став магистром, он привёл Орден к высшему расцвету. Орден дружил с Польшей и Ганзой, а смертельным врагом тогда была Литва. Она якобы приняла крещение, но ложное: литвины почитали жреца Криве в тайном лесном городе Ромуве, а изловленных рыцарей сжигали в ямах заживо и на конях. Винрих провозгласил: «Нечистая вера – не вера, нечистая кровь – не кровь», и Папа благословлял Крестовые походы на Литву.

В Мариенбург, как некогда в Акру, приезжали лучшие воины Европы. В Среднем замке пели трубы герольдов, гремели турниры и двор замка устилали срубленные со шлемов павлиньи перья. В рефекториях магистерского дворца кружились балы, а сам магистр выводил на танцы прекрасных дам, спутниц рыцарей. Потом рыцари уходили в «рейзы» на Ковно, Вильно и Сауле и превратили пущу на пограничье Ордена и Литвы в страшную мёртвую дикру. В одном из таких «рейзов» крестоносцы взяли в плен князя Кейстута.

Его посадили в каземат, который тогда ещё не был железным. Но Кейстут в заключении просидел совсем недолго. В один прекрасный день он просто исчез. Как он выбрался – неизвестно. Решётка на окошке и окованная дверь остались совершенно целыми, неповреждёнными были и кирпичные стены.

Орденское дознание постановило: Кейстута выпустил сторож – полубрат Альф, литвин. На Альфа указал единственный свидетель – пекарь Бутовт. Во дни пленения Кейстута пекарня Высокого замка пребывала в перестройке, и Бутовт выпекал хлеба в наскоро приспособленной печи гипокауста, которая обычно подогревала зал Капитула. Гипокауст располагался в каморке, что соседствовала с казематом. Из своей каморки Бутовт и увидел, как Альф ведёт Кейстута по клуатру. Но нельзя было доверять Бутовту: через пару лет он сам попытался отравить членов Капитула и, схваченный, принял яд. А полубрат Альф пропал бесследно. Кейстут, вернувший себе свободу и власть, почему-то ничем не наградил своего спасителя.

Словом, братья Ордена укрепились в убеждении, что Кейстут выбрался по колдовству Криве – тому колдовству, которое потом обрекло на смерть и проклятие магистра Конрада фон Валленроде. И стены каземата обшили освящённым железом. Так каземат стал «железной кельей».

Рето лежал в ней на полу под окном и распятием.

С лязгом открылась тяжёлая дверь с окошком, и в «келью» вступил магистр Людвиг фон Эрлихсхаузен. Он помолчал, глядя на лежащего Рето.

– Как же низко ты низвергся!.. – горько произнёс он.

Душа магистра и правда сокрушилась. Он, магистр, всегда относился к этому юнцу со скрытой теплотой. Уважал его учёность. Жаль, что Рето был братом-священником, а не братом-рыцарем. Тогда фон Эрлихсхаузен сделал бы его кумпаном – молодым помощником, а из кумпанов часто выходят комтуры, маршалы и даже новые магистры. Но Рето прелюбодействовал. Рето укрывал убийцу. Там, в зале Капитула, Рето лгал покровителю прямо в лицо.

– Она ни в чём не виновата! – усаживаясь, непримиримо прорычал Рето.

– Тогда откуда в вашей келье мизерикорд Хубберта? Только не лги мне, что Хубберт подарил его тебе или ты где-то нашёл его.

Рето вскочил. Магистр поднял руку, предостерегая безумца.

– Я всё расскажу! – страстно выдохнул Рето. – Сигельда – дочь Хубберта! Она пробралась к нам, чтобы увидеть отца! Хубберт хотел убить её и скрыть свой позор, но выронил кинжал! И тогда он убил себя, потому что уже не верил в спасение Мариенбурга!.. Это так, брат Людвиг, это так!..

Магистр покачал головой, словно убедился в своей правоте.

– И ты поверил в такое? – грустно спросил он. – Тебя обманули, мой мальчик. Тебя соблазнили.

Ему было жалко несчастного юношу. Он пал жертвой своей чистоты.

– Нет! Я сам соблазнил её!

– Ты юн и не знаешь коварства дьявола. Твоя возлюбленная – ведьма.

– Она мученица! – опять истово закричал Рето.

Не отвечая, магистр отвернулся и открыл дверь.

– Что ты сделаешь с пленницей?

Рето бросил свой вопрос в спину магистра, будто копьё в спину врага.

– Завтра мы её сожжём.

* * *

Рето знал, что Сигельда – не ведьма, но завтра на рассвете её всё равно казнят! Рето затравленно метался по «железной келье». Душа у него горела и вертелась в груди. Но нельзя терять рассудок! Рето прижался спиной к железу, остужая себя, и зажмурился. Он должен придумать, как спасти Сигельду!..

Даже если бы он был на свободе и с мечом, то в одиночку ничего бы не добился… Ему нужны воины!.. Господи, где их взять?.. Рето вскинул глаза на медное распятие и попал взглядом в окно. А воины – они там, за окном, за стеной замка!.. Если они ворвутся в замок, то братьям станет не до ведьмы!.. Нападение врагов отменит костёр!.. Конечно, богемцы – дикари, они могут убить пленницу или надругаться над ней, но поляки – иные! Шляхтичи помнят о своём божьем облике!.. И что же сделать, чтобы враги оказались в замке?! Что?! А средство только одно: опустить для них подъёмный мост.

Рето обхватил голову руками. Напрягая разум, он ставил себе задачи – и находил ответы, но каждый ответ оказывался новой задачей. Думай, думай!..

Предположим, он стоит у моста. Вернее, у двух мостов. Слева – малый, для пеших. Рето легко опустит его, потому что малый мост держится на цепи с чугунными шарами-противовесами. Но, увы, этот мост не поможет! Караул поднимет его обратно или с оружием в руках преградит узкий проход, надёжно перекрыв дорогу врагам. Значит, надо опускать большой мост!

Большой мост подвешен на двух цепях, которые наматываются на ось из цельного бревна. Ось находится в крытой галерее над воротами. Её вращают только впятером, вставляя крепкие рычаги в особые пазы бревна. И без чужой помощи Рето никакими усилиями не повернёт ось и не опустит большой мост!

Рето покрылся холодным потом. Неужто замысел неисполним?! О, если бы он мог просто разорвать огромные цепи, словно шнурок с чётками!..

А ведь он может!

Рето снова забегал по сумрачному и зябкому каземату. Да, есть оружие, которое рассекает всё! Лигуэт! Меч Сатаны! Он не только создаёт из немцев тевтонов, а из людей – анастифонтов. Он разрушает любую материю!

Если Рето возьмёт Лигуэт в соборном реликварии, то перерубит цепи большого моста. Мост упадёт. Поднять его будет невозможно. Враги влетят в Высокий замок – и не взовьётся костёр, пожирающий возлюбленную Рето!

Но достойна ли Сигельда такой цены? Да! И Рето ей о том уже говорил.

Стемнело, но Рето не получил даже малой лампады. Над ним висел густо-синий зарешеченный проём окна, призрачно озаряя свою нишу и округлый свод. Рето знал, что из окна можно увидеть только бледную от луны аркаду оборонной стены с противоположной стороны террасы. С улицы веял холод.

Рето подумал о Сигельде. Бедное создание! От неё отвернулся весь мир! Что с ней сейчас делают?! Наверное, она где-то в мрачном подвале – нагая, связанная. Конечно, брат Людвиг приказал её пытать, чтобы созналась, будто она ведьма и убийца Хубберта! Какую пытку избрали палачи? Дыбу? Клещи? Кнут? Сигельду терзают, как Диоскур терзал святую Варвару!.. Рето жаждал, чтобы Варвара явилась к нему, – и она явилась… для повторения своих мук!..

Рето заскрипел зубами. Он должен добыть свободу и взять Лигуэт! Но как выбраться отсюда?! Был только один путь. Путь литовского князя Кейстута!

Рето не верил, что Кейстут прошёл сквозь стену силой колдовства. Если бы Криве мог размыкать стены, то литвины взяли бы все орденсбурги. Нет, Кейстут сбежал как обычный человек! Рето лихорадочно крутил в памяти все подробности того побега. Многие из них были странные, будто кривые детали от непонятной машины – они кажутся просто уродливыми деревяшками, пока не поймёшь, как соединить их в механизм. Сторож Альф… Пекарь Бутовт… Обогревательные печи… Нетронутые стены… Как всё это складывается?

Без сомнения, Кейстут ушёл не через дверь: сторожам не дают ключа. И не через окно: решётка осталась на месте. И не через левую стену – это стена входного тоннеля, она толщиной с боевой воз. Не через пол или свод… Через правую стену? Но за ней раскалённый гипокауст!.. Пекарь?.. И Рето понял!

Никто не следил за пекарем в его каморке. Пекарь разобрал заднюю стену гипокауста – она была и стеной каземата – и выпустил Кейстута. А сторож Альф через окошко в двери увидел, что «келья» опустела, и сбежал, чтобы его не покарали. Видно, Бутовт был лазутчиком Литвы – такое случалось. И он хотел остаться в замке, чтобы отравить Капитул. Поэтому он и отвёл от себя подозрения: заложил проём в печи обратно кирпичами и обвинил Альфа!

В своих умопостроениях Рето поймал неувязку. Сложить кирпичную стену – не доску в заборе приладить. Для кладки нужен раствор… Где пекарь взял известь для него? Как замесил, чтобы не заметили?.. Чёрт, а пекарь и не делал раствор! Он замесил хлебное тесто с песком и сложил кирпичи на тесто!

Значит, за ржавым листом железа дыра Бутовта, по-прежнему закрытая кирпичами на хлебном тесте! А тесто – не известковый раствор! Затвердевшее тесто – хрупкий сухарь, а не прочный камень! Его можно раскрошить!

Догадка обострила все мысли Рето. Он уже не метался по «келье», а чутко замер, как зверь, который нацелился и готов прыгнуть на жертву. Рето понял, как ему повторить побег Кейстута. Он вскарабкался в ледяную оконную нишу и сорвал со стены тяжёлое медное распятие. Господь простит за святотатство!..

Братья в замке занимались чем-то своим, никто не заглядывал в дверное окошко. Распятием Рето поддел толстый ржавый лист, прибитый огромными гвоздями к стене, и принялся как рычагом отрывать его, ломая ногти и обдирая пальцы. Лист поддался с тихим скрежетом, и появилась щель. Рето вцепился в край и отволок лист на сторону, как железное крыло. Оголилась кирпичная кладка. Уголком исцарапанного распятия Рето стал колупать раствор то в одном месте, то в другом. Он искал работу Бутовта. И распятие действительно вдруг с хрустом вошло меж кирпичей. Он, Рето, предполагал правильно!

Рето орудовал как одержимый: скрёб и пилил слои раствора и вынимал кирпичи из кладки, словно хлеба из пода. Корявая дыра, углубляясь, наконец разверзлась сквозным проёмом, из которого пахнуло застарелой гарью: Рето пробил путь в утробу гипокауста! Сотрясаясь от лихорадочного нетерпения, Рето расширил проём, проделанный сто лет назад ещё для князя Кейстута.

Извиваясь, Рето пролез в него и очутился в чёрном чреве обогревательной печи. Внутренние стенки её заросли сажей. Можно было выскочить в каморку истопника прямо сейчас, но Рето нашарил в кромешной тьме кованую скобу – лесенку трубочистов. Хватаясь за жирные от копоти скобы, Рето пополз вверх по кирпичной кишке дымохода, протянутой сквозь тело Высокого замка.

Он вывалился из дверки уже на втором ярусе. Здесь каморка истопников находилась между огромным залом Капитула и огромным залом собора. Рето выглянул в галерею – никого! Длинная аркада обозначилась в синеве рассвета.

Рето выскочил в галерею. Одежда его была изорвана, перепачкана сажей, ржавчиной и каменной пылью, лицо – как у дьявола из пекла, руки – в крови. Рето увидел, что внизу, в клуатре, ещё погружённом в тень, ходят братья: таскают из подвалов дрова, устанавливают столб с цепями. Братья готовились сжигать ведьму. Убивать возлюбленную Рето!

По галерее Рето понёсся к порталу Золотых ворот – входу в собор. Мудрые Девы и чудовища, вырезанные в портале, не осуждали армариуса.

Над Рето с неслышным гулом взгромоздился неимоверный объём собора. Витражи в стрельчатых окнах были ещё чёрно-серебряными. В простенках тускло отсвечивали щиты с родовыми гербами – их навеки оставляли здесь братья, вступающие в Орден. В острых сужениях сводов скопился мрак.

Затаив дыхание, Рето вошёл в реликварий. У него не было времени, чтобы преклонить колени и вознести молитву. Он знал, где искать то, ради чего он влез сюда, как вор. Он приподнял крышку сундука с изображением Страстей. Старинные потиры и алавастры, завёрнутые в пелены книги, ковчежцы и свёртки… И вот он – длинный ящик без всяких украшений. Рето извлёк его и бережно открыл. На ветхом плате тихо покоился короткий древний меч с немного изъеденным клинком и простой деревянной рукоятью. Рето вынул его и повернул, рассматривая в сумраке рассвета. Священный Лигуэт. Меч Сатаны.

Глава двенадцатая

Исчезновение дядюшки, нападение Зигги, смерть господина фон Дитца и русская контрразведка – всё это почти раздавило её. Хельга забилась в свою полуразрушенную квартиру и не выходила на улицу. Она сидела на кровати под одеялом и опять показалась Володе диким зверёнышем, что прячется под буреломом. А голодных и потерянных зверёнышей выманивают едой.

Володя огляделся. Ни книжки, ни газеты. Управление по гражданским делам при комендатуре изъяло у немцев и газеты, и книги, и радиоприёмники, и пишущие машинки, и лодки. Тогда Володя поставил закопчённый и горячий котелок с перловкой прямо на стол. Испачкает, прожжёт – да и ладно.

– Когда ты ела по-последний раз? – спросил он. – Вчера фрау Берта приносила немного бульона…

– Это перловая каша. Ва-варёный ячмень. Наши солдаты называют его «ш-шрапнель». А полевую кухню – «моральный дух». Бе-бери ложку.

Хельга неуверенно вылезла из-под одеяла, скользнула за занавеску, брякнула там дверкой буфета и появилась с двумя тарелками и двумя ложками.

Володя наблюдал, как она ест – сдержанно и аккуратно. Стесняется? Или её так воспитали?.. Володя смотрел на её тонкие запястья, на неумытое и бледное лицо, на опущенные ресницы. И вдруг ему почудилось, что за этим немецким столом их четверо. И мама глядит нежно и грустно, ведь сына от неё уводит другая, а Светланка выжидает момент, чтобы поддразнить его…

– Те-тебя никто не обидит… Я бу-буду рядом. Так надо, – хрипло сказал Володя Хельге. – Ничего не бойся.

Володя знал, что немцы очень боятся русских. Боятся истово, до безумия. В наступлении он видел страшные дороги эвакуации: гражданское население со всей Восточной Пруссии бежало в Пиллау – к морским судам и паромам через пролив. Вдоль асфальтовых шоссе, обсаженных рядами вязов и тополей, в кюветах валялись горы брошенного имущества: груды узлов и тюков; тачки и раздавленные подводы; детские коляски, набитые вещами, и велосипеды, обвешанные сумками; затоптанные в грязь перины; разбухшие в лужах семейные фотоальбомы. Они, солдаты, шли над трупами стариков, женщин и детей. Этих несчастных немцев убил страх перед русскими. А русские не хотели им сочувствовать. Они помнили своё бегство в сорок первом – оно было ещё страшнее. И всё равно ожесточённые души солдат содрогались.

В амбаре одного фольварка Володя сам наткнулся на трёх повесившихся девушек. В городе Велау Володин взвод занял дом, и бойцы долго сидели в гостиной, дожидаясь, пока в спальне помрут старичок и старушка, муж и жена: они приняли яд. В Инстербурге пожилая школьная учительница стреляла из окна своей квартиры по русским из охотничьего ружья, пока её не убили. Немцы считали, что любые бедствия и даже смерть – это лучше, чем русские.

– По-пойдём прогуляемся, – предложил Володя Хельге.

На улице сияло весеннее солнце, зеленели уцелевшие деревья, жители и военнопленные разбирали завалы. Над грудами битого кирпича и обломков поднимались изувеченные верхние этажи, кое-где они ещё сохраняли стать и былое достоинство: карнизы, пилястры, фронтоны окон и лепные картуши. Знакомые немцы опасливо здоровались с Хельгой, и Володя почувствовал, что ей стало совсем не по себе. Её считали взятой под стражу. Обречённой.

Страницы: «« « ... 678910111213 » »»