Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара

– Что с тобой? – спрашивает Хавьер.

– Ничего. Сон дурной приснился. – Мочевой пузырь переполнен. Вылезаю из-под простыни и, не одеваясь, босиком шлепаю в ванную. От вина во рту неприятный вкус. Я выдавливаю на палец немного его зубной пасты, чищу зубы и, прополоскав рот, возвращаюсь в спальню. Раз уж проснулась, проносится у меня в голове, наверно, следует вернуться в свой номер. Но Хавьер откидывает простыню, и я забираюсь к нему, довольная, что мельком увидела его голое бедро и пупок. Волосы у него всклокочены. Улыбаясь, я устраиваюсь рядом с ним. Он заключает меня вобъятия. Его близость дарит ощущение умиротворения и незыблемости.

* * *

Просыпаюсь я на рассвете. За окнами по воде расползается желтый маслянистый свет, омывающий и высотные здания, что стоят вокруг. Хавьер, раскинув руки, спит рядом. Его лицо дышит покоем. Я знаю, что под простыней он совершенно голый, и, приподняв ее, смотрю на него. Великолепное тело.

– Нравится? – тихо спрашивает он.

– Вполне. – Глянув на него, я и не думаю опускать простыню, – напротив, продолжаю демонстративно рассматривать его тело. Меня это возбуждает, и его, я вижу, тоже. Я улыбаюсь и роняю покров. – Доброе утро.

– Ты по утрам жизнерадостная? – прищуривается он.

– Как правило, нет. Обычно у меня отвратительное настроение. А ты?

– А я с давних пор работаю до позднего вечера, а в Мадриде, бывает, и далеко за полночь.

– Ты так и не сказал, чем занимаешься, – напоминаю я.

Он поднимает простыню, смотрит на меня и с тихим у-уф придвигается ко мне ближе. В раздражении отшвыривает наш покров и снова принимается разглядывать меня. Я не протестую, любуясь им – тем, как он выгибает длинную мускулистую спину, созерцая меня.

– Твое тело – первозданная природа, – тихо произносит Хавьер, костяшками пальцев касаясь моих ребер, моего живота, целуя мой пупок, ногу. Ягодицы у него крепкие и упругие, я могу дотянуться до них, и, пока он исследует изгибы моего тела, я ощупываю его, поглаживаю бедра, сую между ними ладонь. Он с шипением втягивает в себя воздух. Я тихо смеюсь, и он поднимается на колени, предлагая себя.

Я не отказываюсь.

– Нагота во всей красе. Мне нравится.

Теперь мы предаемся плотским забавам игриво, не торопясь. Время от времени останавливаемся, выражая восхищение, взглядом или голосом спрашивая, как лучше – так или так. Он словно ворожит над моим телом – ласкает, целует, как я и мечтала, трогает губами каждую частичку, и я тоже не остаюсь в долгу. Сквозь стеклянные двери в комнату проникают лучи солнца, и мы наконец-то сплавляемся в соитии.

Пресыщенная, удовлетворенная, я лежу рядом с ним в лужах солнечного света. В этот момент я понимаю то, о чем раньше не задумывалась: зрелые, опытные мужчины имеют более глубокое и подробное представление о женском теле.

А может, это только Хавьер. Он поднимает голову. Опираясь на локоть, одной рукой убирает волосы с моего лица, аккуратно закладывая их за уши. В груди защемило, но я не шевелюсь. Свет каскадом низвергается на его резко очерченный нос, создавая сияющий фон для его волос. Я замечаю на его плече отметины от моих укусов. Трогаю их пальцем.

– Прости. Увлеклась.

Моргнув, он придвигается ко мне бедром.

– Ничего не имею против. Женщинам будут служить предостережением.

– Они штабелями падают к твоим ногам? – весело спрашиваю я.

– Теперь уже не в таких количествах, как раньше, когда я был моложе, но все равно, немало.

– Ты сейчас это серьезно говоришь? – хмурюсь я.

Подняв указательный палец, Хавьер перекатывается на бок, берет свой телефон, открывает какое-то приложение и показывает мне экран. На нем – обложка музыкального альбома и фото мужчины с гитарой; из глубины тени на него смотрит женщина. Название альбома на испанском, но имя мне удается прочитать – Хавьер Велес. И я узнаю руки, что держат гитару.

– Значит, это и есть твоя работа, из-за которой ты задерживаешься допоздна?

Он как-то грустно кивает.

Я обвожу взглядом огромный – очень дорогой – номер, и на меня нисходит озарение.

– Так ты знаменитость?

– Не здесь. – Хавьер лежит на боку, подперев голову ладонью. Он великолепен в своей наготе, и у меня мелькает забавная мысль: а вдруг сейчас кто-то смотрит сюда из офисных зданий и видит со спины его могучую фигуру?

– Значит, где-то ты все же знаменит? – широко улыбаюсь я.

– Ну, может быть, немного. Мои песни знают в испаноязычных странах.

Его слова медленно оседают в моем сознании, но, как ни странно, нервничать меня не заставляют, а, напротив, гасят мое беспокойство. Если он звезда большой величины, значит, я для него – всего лишь развлечение, как и он для меня.

– Ладно, уговорил. В следующий раз послушаю не одну, а несколько твоих песен.

Пальцем он обводит мой пупок.

– Сегодня вечером придешь?

Я приподнимаюсь в постели, толкаю его на спину и, упираясь ладонями в его плечи, распластываюсь на нем, как глазурь на торте.

– Для этого мне надо купить более приличный наряд.

Лежа подо мной, он чуть раздвигает губы в едва заметной улыбке; его глаза сияют.

– Мне нравится твое красное платье.

Я чмокаю его в шею.

– Найду другое красное платье. – И начинаю целовать его по-настоящему, неторопливо, основательно, наслаждаясь сочностью его губ, ароматом его кожи. – Ты так здорово пахнешь, лучше, чем любой из мужчин, которых я когда-либо встречала.

– В самом деле?

Я зарываюсь лицом в его шею и глубоко вдыхаю.

– Как океан, роса и… что-то еще. – Что-то пряное. Я пытаюсь найти этому определение, но понять не могу. И вдруг мы меняемся местами. Теперь он распластан по мне, как глазировка на торте. Его руки в моих волосах.

– Это очень сексуально, – шепчет Хавьер. Он тычется носом в мою шею, вдыхает, щиплет ее губами. И мы, сами того не замечая, снова начинаем утолять страсть, медленно погружаясь в блаженство.

* * *

Спустя некоторое время мы завтракаем. Я сижу, завернувшись в простыню; на нем – трусы-шорты. Мы пьем кофе, заваренный во френч-прессе, и едим слоеные пирожные. Хавьер достал их откуда-то вместе с маленькими зелеными плодами, которые я поначалу приняла за лаймы.

– Фейхоа, – объясняет он, разрезая пополам один плод. Внутри я вижу семена в форме средневекового креста. Они окружены мякотью, по виду напоминающей киви. Вкус мучнисто-сладкий, как у груши.

– Вкусно.

Хавьер кивает, чайной ложкой выскребая из кожуры мякоть. Пальцем поглаживает скромную татуировку на внутренней стороне моей руки – русалочьи чешуйки с надписью младшая сестра по внешнему краю рисунка. У Джози такая же.

– Расскажи про свою сестру.

Я смотрю на гавань, где по воде скользит в сторону моря парусник – наполненный ветром белый треугольник на фоне синевы.

– Мне трудно про нее говорить.

Хавьер молчит, давая мне возможность самой решить, рассказывать или нет. Но после секса я расслаблена, расположена быть откровенной; волна страсти смыла с меня мой панцирь. Я набираю полные легкие воздуха.

– Она была… то есть… она на два года старше меня. В детстве я ее обожала. Мама с папой были… – я вздыхаю, – …не слишком зациклены на своих родительских обязанностях, и до появления Дилана обо мне заботилась Джози.

Хавьер подбадривает меня кивком.

Я отпиваю маленький глоток кофе, держа чашку обеими руками.

– Она была чудесным ребенком, честное слово. Послушанием не отличалась, но и дурных задатков не имела. Школу не любила, это да, но, насколько помню, больших глупостей не совершала. А потом… – Я пожимаю плечами.

– Что было потом?

– Она изменилась. Точно не скажу, когда именно, но у нее начались проблемы. Она украдкой отхлебывала спиртное из бокалов посетителей, главным образом, у мужчин, а когда мы подросли, стала красть пиво и прочее из бара.

Пальцы Хавьера переместились на мою лодыжку.

– А что же родители?

– По-моему, они даже не замечали. – Я потираю живот, ощущая в нем жжение, и выпрямляю спину. Удивительно, что мне до сих пор больно это вспоминать. – Они вечно ссорились, жутко скандалили – орали как бешеные, швыряли друг в друга что ни попадя. Они просто не обращали внимания на то, что происходит с Джози.

– А как же ты? Кто заботился о тебе?

– Дилан, – просто отвечаю я.

– Тот беглец. Он заменил тебе брата?

– Да.

– И это он читал тебе книгу «Чарли и шоколадная фабрика».

– Да, – улыбаюсь я. – И многое другое.

– Он присматривал за тобой и твоей сестрой?

– Да. Работал в ресторане, помогая отцу на кухне, но жил с нами. – Я кусаю губу, думая, как бы ему объяснить про Дилана. – У него были свои проблемы, но, честно говоря, даже не знаю, как бы мы обходились без него. Это он будил нас по утрам и отправлял в школу; это он следил за тем, чтобы нам покупали новую обувь, когда старая становилась мала. Он всегда проверял мою домашнюю работу, когда я возвращалась из школы, даже если ему нужно было бежать на свидание с какой-нибудь девчонкой, а девчонки у него всегда были. – Меня переполняет призрачное чувство, что владело мной в те далекие дни, когда я сидела в нашей комнате с Диланом и Джози, делавшей домашнее задание из-под палки, а также еще какой-нибудь девчонкой, с которой в тот момент встречался Дилан. – Он был очень красив, – улыбаюсь я. – Самый красивый юноша на всем белом свете.

– Вы его ревновали? – с улыбкой спрашивает Хавьер.

– Конечно! Он ведь принадлежал нам!

– На много он был старше?

– Джози – на шесть лет, меня – на восемь. – Я опускаю голову, сознавая, что Хавьеру опять удалось это – выпытать мою тайну, – и затем озадаченно хмурюсь.

– В чем дело?

– Ты опять хитростью вызвал меня на откровенность.

– Потому что я хочу знать о тебе все, – отвечает он, ведя ладонью по моей голени. – И, если ты расскажешь про свою сестру, может быть, я сумею помочь ее отыскать.

Мне приходит в голову мысль, что он, возможно, переигрывает. Слишком много эмоций. Слишком много напористости. С другой стороны, я в полной растерянности: как решить эту проблему? Один ум хорошо, а два-то – лучше.

– Может быть. – Я выпрямляюсь. – Ладно, тогда слушай.

Хавьер опускает подбородок в ладонь.

– Я весь во внимании.

– В общем, она, моя сестра, превратилась в оторву. Образование получать отказалась, днями и ночами по вечеринкам шлялась, да на серфе гоняла. Во время нашей последней встречи она украла у меня почти все, что я имела, в том числе компьютер и одежду. И продала.

– Опа. Страшное предательство.

– Да. Я только что окончила интернатуру, была истощена и выжата как лимон. Ее поступок у меня просто в голове не укладывался. – Я снова потираю живот, вспоминая, как мне было обидно и больно, когда, вернувшись домой, я увидела, что родная сестра меня ограбила. Меня тогда такая злость разобрала. – И я ее выкинула из своей жизни.

– Вполне объяснимо.

– Да, – вздыхаю я. – И больше я с ней не общалась. А через полгода она, как мы тогда думали, погибла при взрыве поезда во Франции. – В своем воображении я переношусь в тот день, когда я только что вошла в свою съемную квартиру по возвращении то ли с работы, то ли с учебы и мне позвонила мама. Меня накрывает тень боли тех мгновений. В те минуты неизбывного горя, рыдая в голос, я готова была сделать что угодно, лишь бы вернуть ее.

Хавьер смотрит на меня добрым взглядом, но молчит.

– Все это время я считала ее погибшей. – Я развожу руками и смотрю на ладони, словно читаю по ним свой рассказ. – И вдруг увидела в телерепортаже о пожаре в ночном клубе. Она находилась здесь, в центре, когда это случилось.

– Ты считала ее погибшей, пока не увидела по телевизору? Все это время?

– Да.

Он смотрит на меня долгим испытующим взглядом.

– Наверно, ты очень разозлилась.

– Это еще мягко сказано. – Медленно кипящая лава внутри меня булькает. – Это мама настояла, чтобы я отправилась сюда. Сама я, возможно, не поехала бы.

Большие темные глаза неотрывно смотрят мне в лицо.

– Лично я рад, что ты приехала.

Я сдержанно улыбаюсь ему.

– Наверняка нашел бы кого-то еще, кто согрел бы тебе постель.

– Но ведь это была бы не ты.

– Хавьер, ты не обязан мне льстить. – Предупреждая его протест, я качаю головой. – В любом случае, я должна продолжить поиски сестры. Мама ждет от меня вестей.

– Ты уже что-то предприняла?

– Не много. Пыталась найти ее по имени, но это тупик. Думаю, та женщина в итальянском ресторане что-то знает, так что, может, еще раз схожу туда. Но вообще-то… – я вскидываю бровь, – я смотрю в сторону океана. Хочу проехаться не серфе.

– А как же сестра? – Хавьер склоняет набок голову.

– Серфинг помогает мне думать. Может, что-нибудь и надумаю. – В легких будто что-то клокочет, затрудняя дыхание. Я расправляю плечи, чтобы их ничто не стесняло. – Хочешь научиться серфингу?

– Нет, нет, – выставляет перед собой ладони Хавьер. – Сегодня я встречаюсь с Мигелем.

– Что ж, ладно. – Я доедаю последний кусочек пирожного, отряхиваю с пальцев крошки. – Я пойду, а ты уж сам тут разбирайся.

Он ловит меня за руку.

– Вечером придешь на наше выступление?

Кивнув, я касаюсь его головы, густых волнистых волос.

– Иначе кто же защитит тебя от оравы женщин?

– И то верно. Защита мне понадобится. – Он снова пленяет мою руку и целует ладонь. – До встречи.

Глава 14

Мари

К тому времени, когда я возвращаюсь домой после ужина с Нэн, Саймон уже уложил детей спать. Я на цыпочках захожу в их комнаты, целую каждого в головку, затем иду к мужу. Саймон в зале, развалился в своем кресле. На коленях у него маленький песик, остальные собаки крепко спят на ковре. Я вижу, что он изнурен.

– Как прошел день? – спрашиваю я, зарываясь пальцами в его волосы.

Он прислоняется ко мне, и я массирую ему голову.

– Хорошо. Сара пришла первой на пятидесятиметровке вольным стилем.

– Ух ты! Молодчина. А Лео?

– Проиграл Тревору. – Взгляд Саймона перемещается на экран телевизора, на котором застыл кадр приостановленного фильма, что он смотрел. – У мальчика явно талант олимпийского пловца.

– У Тревора?

Он кивает, и его одолевает зевота. Улыбаясь, я целую мужа в лоб.

– Смотри свой фильм. Я пока приму ванну.

– Как дела у Нэн?

– Хорошо. – Я вспоминаю свой странный приступ откровенности, и меня начинает терзать смутная тревога. А вдруг она ляпнет об этом при Саймоне? Или…

Чтобы не портить себе существование, я должна отгораживаться от прошлой жизни. Это единственный способ жить так, как я живу.

– Мы ели тапас.

– Мы ведь утром везем детей в новый дом, да?

– Я сама отвезу. А ты отсыпайся. – Я поглаживаю мужу лоб, виски. – А то ведь всю неделю пахал как проклятый.

– Спасибо, – Саймон берет мою руку и целует ладонь, – но я хотел бы посмотреть на их реакцию.

– Дело твое. Не сиди допоздна.

Набирая ванну и раздеваясь, я слышу за окном шум дождя. Когда я вышла замуж за Саймона и переехала в Окленд, мы жили в другом районе. Там у нас был дом с оловянной кровлей, и стук дождя по ней оглушал. Вводил в транс.

Но три часа спустя я все еще не сплю. Наконец выскальзываю из постели, иду вниз, наливаю себе чай. Пока ромашка заваривается, открываю компьютер и пробую отыскать в соцсетях информацию о сестре. Она мало времени проводит на своей страничке в «Фейсбуке», но иногда я просматриваю фотографии на страничке матери, куда доступ абсолютно свободен.

Она, моя мама, выглядит хорошо. Волосы все такие же длинные. Лицо изрыто морщинами. Наверняка она по-прежнему курит, а вот пить не пьет. Об этом я сужу по миллионам ее замечаний, касающихся трезвого образа жизни и клуба анонимных алкоголиков.

Я рада, что она не пьет и хорошо выглядит, но обиду на нее по-прежнему держу. Имея своих детей, я теперь понимаю, что мои мама с папой были отвратительными родителями.

Если девочка растет без внимания матери, которая обязана опекать свою дочь, она брошена на произвол судьбы. Как мама могла быть столь слепа к тому, что я употребляла алкоголь в девять лет? В двенадцать? В четырнадцать? Как она могла не замечать кощунства, что творилось у нее под носом? Саре не позволено одной ходить на пляж и уж тем более ночевать на берегу.

Временами я смягчаюсь, думая, что маме тоже приходилось не сладко. Отец мой родился на Сицилии во время войны, и человек он был тяжелый. Маму любил безумно, ревновал и оберегал ее, но не считал зазорным изменять ей с другими женщинами, если ему вдруг приспичило. Он считал, что мы, моя мама и его дочери, избалованны и имеем больше, чем нужно.

И, о боже, как же они оба безбашенно пили и веселились!

* * *

Рождественским утром, после дня рождения Кит (ей исполнилось десять), мы бегом спустились вниз и вместо подарков Санты увидели разруху. Мебель была перевернута, всюду на ковре валялись осколки стекла и мусор. И только елка – немой свидетель погрома – мигала огнями. Кит, стоя возле меня, огромными глазами молча таращилась на хаос.

– Ну и ну, – раздался сзади голос подоспевшего Дилана.

На несколько долгих минут мы все утратили дар речи – просто стояли и тупо смотрели. У меня упало сердце – ухнуло из груди в живот, а оттуда на пол. На глаза навернулись слезы.

– Зачем же они так? – прошептала я. – Рождество ведь.

Кит не издала ни звука.

Дилан тронул за плечо сначала ее, потом – меня.

– У меня идея. Ну-ка одевайтесь. Обе. Будем праздновать.

Мы в ответ лишь взглянули на него. Исправить такое не по силам было даже Дилану.

– Живо! – Он легонько подтолкнул нас обеих. – Оденьтесь, почистите зубы, причешитесь. Через десять минут жду вас на улице.

Мы с Кит переглянулись. Она пожала плечами.

Мы быстренько привели себя в порядок и выскочили на улицу. Дилан тоже переоделся – в элегантные джинсы и рубашку с длинным рукавом и тремя пуговками на вороте – и причесался, собрав на затылке свои чистые сияющие волосы в аккуратный хвостик. Он ждал у маминого «Шевроле» и при нашем появлении открыл дверцу машины.

– Туда впереди едет Кит, на обратном пути – Джози.

Кит, занимая престижное место, сверкнула улыбкой.

– Куда мы едем?

– Увидите. – Перед тем, как сесть за руль, Дилан потрепал меня по голове, что несколько сгладило мое разочарование оттого, что не мне досталось переднее сиденье. Немного успокоенная, я пристегнулась.

– Мама разрешила тебе взять ее машину? – спросила Кит.

Дилан завел мотор, и мы покатили по шоссе на север.

– А сама ты как думаешь, Котенок?

Она покачала головой.

– Верно. И не будем больше об этом.

Дилан повез нас аж в Сан-Франциско. Сначала мы сделали остановку у причала, где, кроме бездомных, никого не было, а потом отправились к подлинной цели нашего путешествия – в Китайский квартал. Дилан припарковался, мы вылезли из машины и пошли по улице. Я была очарована, с восторгом глазея на красные шары, что висели над головой, многочисленные витрины и вывески. В воздухе носился необычный запах, не сказать, что приятный, но все равно этот другой мир меня возбуждал. Я шла вприпрыжку рядом с Диланом, а он вел за руку Кит.

– Откуда ты знаешь про это место? – спросила я.

– Мама приводила меня сюда.

– У тебя есть мама?

– Она умерла, – покачал он головой.

– А сколько лет тебе было? – поинтересовалась Кит.

– Восемь.

Я снизу вверх поглядывала на Дилана, заинтригованная этой новой информацией.

– Ты по ней скучаешь?

Он долго не отвечал.

– Трудный вопрос. Иногда она была ничего, но чаще мне с ней было плохо. Хотя в Китайском квартале я любил бывать. Мы почти каждый год приходили сюда на Рождество.

– Правда? – Я задумалась, сопоставляя идею рождественского ужина, приготовленного отцом, с соблазном вкусить нечто экзотическое. – И тебе нравилось?

– Нравилось, Кузнечик. – Он улыбнулся, искоса глядя на меня, и от этой улыбки в глазах его зажегся огонек.

Мы прогуливались по кварталу, заглядывая в окна, за которыми толпились люди, лавируя в пешеходном потоке. Из переулков неслась речь, похожая на музыку, как мне казалось. Какая-то женщина в красной пижаме, проходя мимо, улыбнулась и наклоном головы поприветствовала Дилана.

Я была околдована.

Дилан завел нас в ресторан на краю одной улочки. В зале было светло и чисто. Официант взмахом руки направил нас к столику у окна. Мы сели и стали смотреть на улицу. Дилан о чем-то переговаривался с официантом, Кит не отводила взгляда от окна, а я мысленно составляла список всего, что я могу увидеть, просто повернув голову. Китайские иероглифы, похожие на домики, снеговики или человечков; картины с изображением домов и полей на стене. Полка с красными чайными чашками.

Кит же просто смотрела в окно и даже ногами не болтала, как обычно. Глядя на нее, я вспоминала бардак в гостиной нашего дома и чувствовала, как у меня внутри разверзается пустота. Чтобы отвлечься от этого ощущения, я устремила взгляд вглубь зала, где в раздаточном окне, за которым находилась кухня, виднелись две головы.

– Нам принесут димсам[22], – сказал Дилан. – А потом много сладостей.

Кит, обратив на него глаза, в ответ только кивнула.

Дилан придвинул стул сестры к своему и обнял ее, заставив положить голову ему на плечо.

– Все будет хорошо, малышка.

Меня чуть не разорвало от зависти. Почему все внимание всегда достается ей? Я смотрела на них, представляя беспорядок в гостиной, осколки стекла, и у меня зудели пальцы – так мне хотелось разбить что-нибудь. Кончики ушей горели, дикая ярость подступала к горлу и лезла в рот, и я уже собралась было завизжать, но тут Кит разразилась слезами.

– Наши чулки! – рыдала она взахлеб.

Дилан теснее прижал ее к себе, рукой гладя по волосам, тихо увещевая:

– Знаю. Мне очень жаль. Ничего, ты поплачь, поплачь, Котенок.

Я соскользнула со своего стула, обошла стол и с другой стороны обняла свою младшую сестренку. Она плакала так горько, что тело ее сотрясалось. Я крепко обнимала ее, животом прижимаясь к ее боку, и шептала ей в волосы:

– Тише, тише. Я достану тебе чулок, с самыми вкусными сладостями.

Кит ревела, пока официант не принес чай. Тогда Дилан сказал:

– Эй, Китти, посмотри-ка. Это – хризантемовый чай. Он заварен из цветов.

– Правда? – Она подняла голову, почти со злостью отирая слезы. Я дала ей салфетку. С минуту она еще льнула ко мне, а потом вздохнула.

Ровно. Теперь спокойно.

Я вернулась на свое место, почему-то чувствуя себя потерянной и ослабевшей от какой-то непонятной боли. Дилан стиснул мою руку.

– Ты замечательная старшая сестра.

Боль немного притупилась.

– Спасибо.

– Пойду умоюсь, – сказала Кит, резким движением убрав с лица свои непокорные волосы.

Дилан налил мне чай в крошечную чашечку.

– Это хорошее успокаивающее средство.

– Я не расстроена.

– Вот и хорошо, – кивнул он. Налив себе чаю, он достал из кармана упакованную коробочку и положил ее на стол передо мной. – С Рождеством.

– А твой подарок остался дома! – вскричала я, но мое сердце все равно наполнилось радостью. – Можно открыть?

– Дождись Кит. – Дилан положил на стол перед ее стулом еще одну коробочку, побольше.

Я смотрела на подарок Кит и думала, стоит ли мне завидовать. В конце концов решила, что не стоит. Вернулась Кит, мы обе разорвали упаковки. Ей достался кубик Рубика, который мне все равно был не нужен.

В моей коробочке лежала пара изящных бирюзовых сережек, хотя уши у меня не были проколоты. С недоумением в лице я взяла их в руки.

– Мама сказала, ты можешь проколоть уши, пока рождественские каникулы.

Страницы: «« « ... 678910111213 » ... »»