Зимнее серебро Новик Наоми
Отец вдруг погладил меня по щеке, и я от неожиданности даже вздрогнула.
— Я горжусь тобою, Ирина, — с жаром прошептал он и отнял руку. — Вы с супругом спуститесь нынче к ужину?
Я задумчиво качнула головой:
— Нынче нет. — Я словно на миг онемела. Слова давались мне с трудом. Я прежде и не задумывалась, хочу ли, чтобы отец мною гордился. Это всегда казалось мне чем-то недостижимым. А оказывается, мне это было так важно. Я с усилием выдавила: — Я еще кое-что должна сказать. Одну… вещь.
Отец всмотрелся в мое лицо:
— Говори же.
Я чуть помедлила, ожидая, пока уйдут все слуги.
— Зиму творят Зимояры. Они хотят заморозить всех нас. — Отец весь окостенел. Он невольно потянулся к серебряным цепочкам, свисающим с моей короны. — Их король добивается, чтобы все лето шел снег.
Отец неотрывно буравил меня взглядом:
— Но зачем?!
Я покачала головой:
— Не знаю. Но его можно остановить.
И пока не появились слуги, я торопливо, в скупых фразах изложила ему весь план. Беседуя о политике, я легко произнесу тысячу слов: ни одно из них не выдаст меня посторонним ушам, зато отец поймет все, что нужно, и в этом я могу не сомневаться. Однако сейчас я толковала о зимних королях и огненных демонах. Они проскальзывали в нашей речи так же, как проскальзывали в нашем мире — зло, не ведающее границ. Я говорила быстро — не только из-за того, что боялась быть услышанной, но и из-за того, что хотела поскорее покончить с этим разговором и с этой историей. Она казалась такой небывальщиной рядом с неумолимой правдивостью каменных стен, солнечных лучей на заснеженных перилах и замышляемого убийства.
Отец слушал не перебивая. Когда я закончила, он сказал:
— На южной оконечности города, возле еврейского квартала, есть башня. Мы ее разрушили, когда брали приступом город. Стену мы потом отстроили заново, а подвал и фундамент башни, выдающиеся наружу, сохранили. Вместе с двумя самыми близкими друзьями мы прокопали к башне подземный ход от самого дворца. Город тогда еще не восстановили после пожара. — Я медленно кивнула. Значит, он проделал тайный ход из города на случай осады — не в пример прежнему герцогу. — Раз в год, — продолжил отец, — я спускаюсь в подземный ход и проверяю, все ли в порядке. Нынче вечером я пройду тайным ходом и буду ждать тебя там, за городской стеной. Ты припасла цепь?
— Да, цепь у меня в ларце. И дюжина свечей для огненного кольца.
Отец кивнул. Опять вошли слуги, и мы оба умолкли. Отец не вымолвил ни слова, пока слуги выкладывали из двух сундуков богатые наряды: бархат, и шелк, и парчу. Он наблюдал за слугами, но мысли его витали где-то далеко. Я почти видела, как в уме он терпеливо, сосредоточенно распутывает безнадежно спутанную нить — бесконечную, узловатую.
— О чем ты думаешь? — спросила я, когда слуги наконец удалились.
Он отозвался не сразу:
— Люди живут здесь с незапамятных времен, Ирина. У моего прапрадеда было хозяйство неподалеку от города. Зимояры правили лесом, они были жадны до золота, они налетали, оседлав метели, чтобы добыть его. Но никогда они не вставали на пути у весны. — Отец не сводил с меня ясных холодных глаз, и я знала, что он предупреждает меня, говоря: — Хорошо бы знать, что произошло.
* * *
Как только меня усадили в ванну, я тут же заснула. Ну и что — я ведь могу спать сколько душе угодно, коль скоро время мне подвластно. В полудреме мне привиделось: я стою на пороге большого зала в доме моего дедушки, но зал пустой и огни не горят, а Зимояр глумливо шепчет мне: «Ты перепутала день».
Я дернулась во сне и проснулась; сердце стучало как шальное. Я смотрела спросонья на стену спальни: стена больше не была прозрачной, она сделалась сплошь белой. Я неуклюже выкарабкалась из ванны, завернулась в простыню и проковыляла к стене-окну. Стена осталась прежней — это мир за ней убедился. Снег настолько густо укрыл собою лес, что даже ближние сосны целиком оказались под белыми шапками до самых острых верхушек. Ни единой зеленой иголочки не торчало наружу. Под снежным покровом исчезла и река, а небо казалось теперь почти жемчужным.
Я озирала белый простор и, невольно стискивая в кулаках концы простыни, думала про весь этот снег, который, должно быть, завалил и мой дом, и Вышню. Мои раздумья прервал нерешительный голос служанки:
— Не желает ли госпожа одеваться?
Флек, Цоп и Балагулы тут уже не было; отныне им не пристало выполнять работу прислуги. Но прежде чем оставить меня, они все как следует устроили. Балагула отправился к своим бывшим товарищам сказать, чтобы готовили сани для нашей поездки. Вместо Флек и Цоп возникла целая толпа служанок, которые повиновались мне с невиданным прежде почтением и расторопностью. Видно, слушок уже пронесся по всему королевству, и мои подвиги возвысили меня в их глазах.
Служанки принесли мне платье из тяжелого белого шелка, плащ из парчи, расшитой серебром, высокий ворот из серебряного кружева и украшение из прозрачных камней мне на плечи. Все это увенчала золотая корона — с этим нарядом смотрелась она довольно нелепо. Но стоило мне глянуть в зеркало и заметить эту неуместность, как золотые струи потекли по платью, по каждой серебряной нити, и достигли вышитого подола. Женщины вокруг меня отпрянули от платья и отвели взгляды от моего лица.
Я сама буду нелепо смотреться на Басиной свадьбе — как кукла, вопреки здравому смыслу разодетая в кричаще дорогое платье. Но я не приказала служанкам принести другую одежду. Я везу гостем на свадьбу короля Зимояров; я собираюсь убить его посреди свадебных торжеств — признаться, наряды заботили меня в последнюю очередь. Если мне повезет пережить эту ночь и если платье вдруг уцелеет, я продам его какой-нибудь знатной девице для приданого. В солнечном мире я, наверное, лишусь дара превращать серебро в золото, однако одно мое убранство сделает меня богатой женщиной до конца моих дней.
Поэтому я высоко вскинула голову в тяжелой короне, и ее бремя придало мне сил. Я проскользнула к входу в свою спальню, где меня уже поджидали Цоп и Балагула. Каждый держал в руках по ларчику с серебром: большей частью мелкие серебряные побрякушки, пара чашек, вилки, ножи, тарелки из разных наборов и сервизов, а меж ними рассыпано немного монет. Мои бывшие слуги уже успели переменить платье и теперь были в одежде бледного оттенка слоновой кости. Цоп перешила золотые пуговицы с прежнего наряда на новый. Остальные слуги косились на них, но исправно кланялись.
Последней пришла Флек, тоже в светлом одеянии и тоже с ларчиком. С ней рядом шла маленькая девочка. Прежде я не видела детей Зимояров: с виду девочка казалась еще диковиннее здешних взрослых. Тоненькая, хрупкая, как сосулька, и почти такая же прозрачная; глаз различал под ее кожей темно-синие тени и прожилки. А сама кожа была будто тонкий чистый ледок. Взрослые Зимояры рядом с ней казались заснеженными холмами, а она была как хрустальная сердцевина горы, которую снегу только предстояло укрыть. Девочка воззрилась на меня с безмолвным любопытством.
— Воздающая, вот моя дочь, отныне она тоже твоя верительница, — негромко произнесла Флек и коснулась плеча дочери. Та отвесила мне тщательно заученный поклон. У девочки в руках было серебро — маленькое тонкое ожерельице, простенькое украшение, которое она явно не захотела класть в материнский ларец. И этого ожерельица я коснулась первым.
Еле заметное движение моей воли — и безделушка вспыхнула золотом по всей длине. Девочка тихонько ахнула, точно звякнул бубенчик. И мне показалось, что сейчас я сотворила больше волшебства, чем когда набила золотом две кладовые. Я медленно повернулась к Флек и дотронулась до горки серебра в ее ларце. Все его содержимое окрасилось золотым — столь же быстро и легко. Словно мой дар каким-то чудесным образом сделался сильнее. Словно сейчас я могла пойти и обратить в золото серебро всех трех кладовых, не прибегая к хитрости. Я обратила серебро Цоп и Балагулы: они даже не удивлялись тому, как запросто я это проделываю. Закончив, я спросила:
— Прилично ли мне поблагодарить вас — или это считается чем-то предосудительным?
Трое взрослых Зимояров переглянулись, и Цоп заговорила немного обреченным голосом:
— Госпожа, мы примем все, что ты пожелаешь нам дать. Но, как мы слышали, в солнечном мире смертные благодарят, когда бессильны воздать за что-то должным образом. Однако ты дала нам столько, что мы можем предложить взамен лишь собственные жизни. Ты своими устами нарекла нас, ты возвысила нас, ты наполнила наши руки золотом. Что такое благодарность в сравнении с этим?
Я и не подозревала, что данные мною имена — это прямо уж какой-то особый дар. Однако когда Цоп все это сказала, я поневоле задумалась: а и правда, что такое благодарность? Кроме того, что это просто вежливые слова? Мне понадобилось время, чтобы собраться с мыслями: все-таки я еще толком не проснулась и по-прежнему плохо соображала, голова была как куль, набитый шерстью.
— Благодарить — это как брать взаймы, — наконец вымолвила я, почему-то вспомнив о дедушке. — Подарки, благодарности — это когда… Когда мы принимаем что-то, что нам дают, а потом благодарим, то есть возвращаем, когда потребуется, как можем. Если мы благодарим, мы сами решаем, как и сколько мы воздадим. Тут, конечно, легко обмануть и не отдать долга, но бывает так, что из благодарности мы получаем и воздаем сторицей. Потому-то я и благодарю вас, — поспешно прибавила я, — за то, что вы были готовы пожертвовать всем, чтобы помочь мне. Пусть вы и рассчитывали на вознаграждение, я не забуду того, как вы рисковали собой. И я с радостью сделаю для вас все, что в моих силах.
Они во все глаза смотрели на меня, а Флек, положив руку на голову дочки, сказала:
— Госпожа, не сочти мою просьбу чрезмерной: не дашь ли ты моей дочери истинное имя? — Я слегка опешила, и вид у меня, вероятно, был соответствующий. Поэтому Флек опустила взгляд. — Тот, кто произвел ее на свет, не пожелал обременять себя, когда она родилась. Он оставил ее без имени, — тихо объяснила она. — Теперь, стоит мне попросить, он исполнит мою просьбу, но будет вправе взамен требовать моей руки. А я больше не хочу давать ему свое согласие.
Неизвестно, какие у Зимояров законы насчет брака. Зато известно, как я отнеслась бы к мужчине, который произвел дитя на свет и не пожелал признать его. Я бы тоже не жаждала заполучить такого в мужья.
— Конечно. А как мне это сделать? — спросила я. Флек объяснила, я протянула руку малышке, и мы вместе с ней отошли в дальний конец спальни. Там я прошептала ей прямо в ухо:
— Тебя зовут Ребекка бат Флек.[5]
Думаю, любой Зимояр изрядно поломает голову над таким затейливым именем.
Девчушка просияла с головы до пят, словно внутри у нее сверкнула искорка. Она со всех ног кинулась к матери и восторженно выпалила:
— Мама, мама, у меня есть имя! Можно я тебе скажу?
Флек опустилась возле дочки на колени, обвила ее руками и поцеловала.
— Пусть твое имя поживет эту ночь только в твоем сердечке, — ответила она. — А завтра ты мне его скажешь. Хорошо, снежиночка?
Они радовались, и я радовалась за них. В тот миг мне казалось, что все-таки они получили свое справедливое воздаяние за те кошмарные день и ночь, которые они пережили вместе со мной. Даже если я их больше никогда не увижу, пусть у них все будет хорошо. Меня немного грызла совесть: ведь неизвестно, что с ними станется, если мой замысел осуществится и трон Зимояров опустеет. Хочется верить, в худшем случае их разжалуют в чуть менее титулованные особы. Однако как бы то ни было, я обязана рискнуть ради своего народа. Иначе ему грозит быть погребенным под снегом, который непрестанно валит за моим окном.
Я набрала в легкие побольше воздуха и объявила:
— Я готова.
Почти в то же мгновение хрустальная стена разошлась, и появился мой супруг, которого я вознамерилась убить. Разумеется, это дело правое, но мне все равно было не по себе. Я не отваживалась поднять глаза на короля. Раньше я старалась не смотреть на него, потому что он был такой страшный и необычный, как ожившая сверкающая льдина. Но сейчас я отводила взгляд по другой причине. Сейчас король стал казаться мне живым. Я подержала за руку ледяную статуэтку девочки — я нарекла дитя, а ведь это что-то да значит. Вот передо мной Флек, Цоп и Балагула, и золото в ларцах возле их ног бросает теплый отсвет на их льдистые лица. Это лица моих друзей — друзей, которые помогли мне, и помогли бы еще не раз по первой просьбе. В здешних краях не принято рассуждать о доброте — но что с того? Мои бывшие слуги о доброте не рассуждали, они просто явили ее. По мне, так второе предпочтительнее первого.
И я вдруг поняла, что в чертах мужа вижу не только лед. Он не стал мне другом, нет — он по-прежнему был чудовищем, острой льдиной, готовой вспороть мою утробу и излить из меня золото, пока мой мир гибнет под снегом. Но сегодня это чудовище насытилось: я сама вспорола себе утробу, я забила доверху золотом две кладовые. Королю важно не уронить себя перед лицом моих свершений. Поэтому он разоделся в пух и прах под стать мне самой — так, будто и впрямь для него выдался торжественный случай. И поклонился чрезвычайно любезно, точно перед ним стояла настоящая его возлюбленная королева.
— Идем же, моя госпожа, веди нас на свадьбу, — произнес он неожиданно учтиво. И это именно сейчас, когда мне хотелось, чтобы он вел себя злобно и враждебно. А впрочем, чему тут удивляться: когда он поступал по-моему просто так, без уговора?
В последний раз я взглянула на своих друзей, кивнула им, попрощалась и вышла следом за королем. Мы вместе спустились во двор. Сани, заваленные белыми мехами без единого пятнышка, уже дожидались нас. Мне было так тяжело и неудобно в платье и в короне, что пришлось вцепиться обеими руками в бортик. Я хотела подтянуться, но Зимояр подхватил меня за талию и легко поднял. А потом сам уселся рядом.
Возчик дернул поводья, и олени побежали вперед, а вокруг нас засверкала гора. Лицо мне обдувало сильным, мягким ветром, не слишком холодным. Мы пронеслись через серебряные ворота в большой мир: только полозья поскрипывали на снегу да гулко цокали оленьи копыта. За считаные минуты мы домчались до опушки леса. Упряжка неслась, оставляя на свежем снегу едва заметный след; мимо мелькали наполовину утонувшие в снегу деревья — они казались необычно низенькими.
Я пристально наблюдала за Зимояром. Должен же он проговорить какое-нибудь заклинание или как-то еще поколдовать, открывая дорогу в солнечный мир. Но вместо колдовства он обернулся и вперил в меня пытливый взгляд, словно гадая: а вдруг я внезапно извергну поток небывалого волшебства? И ни с того ни с сего произнес:
— Сегодня я не отвечаю на вопросы.
— Как это? — осведомилась я сиплым от беспокойства голосом. А вдруг он меня раскусил? Наверняка он знает, что я задумала, и везет меня не на свадьбу, а на казнь. Но в следующее мгновение я догадалась, о чем он. — У нас же договор!
— Мы договорились лишь о твоем праве. О моем праве речи не шло. Теперь я вижу, что заключил нечестный договор… — Король осекся и, отвернувшись, устремил взгляд вперед. — Поэтому ты потребовала лишь ответы на глупые вопросы? В знак презрения к нанесенному мною оскорблению?
Он умолк и, прежде чем я успела возразить, рассмеялся. Будто целый хор бубенцов зазвенел — и приглушенный звон разнесся далеко над снежной далью. Я даже не представляла, что он умеет смеяться. Я так и застыла с полуоткрытым ртом, то ли озадаченная, то ли взбешенная, а он резко повернулся ко мне, схватил мою руку и поцеловал ее. И касание его губ было как дыхание на морозном стекле.
Я так опешила, что даже не сразу нашлась что ответить. И даже руку не выдернула. А он пылко проговорил:
— Сегодня я заглажу свою вину, моя госпожа. Я покажу тебе, что научился ценить тебя по достоинству. Я усвоил урок, и другого мне не потребуется. — Он широко махнул рукой над занесенным снегом белым простором.
К чему это он? Я растерянно моргнула. Вокруг глазу не за что было зацепиться, кроме безбрежной белой равнины. Вековая зима внезапно нагрянула посреди летнего дня, когда Зимоярам положено сидеть тише воды ниже травы в своей хрустальной горе и терпеливо дожидаться холодов. Прежде Зимоярам не удавалось так долго сдерживать весну.
У меня вдруг перехватило горло, и я прохрипела:
— Так это не ты сотворил зиму?
— Нет, моя госпожа, — произнес он.
Он смотрел восторженно и самодовольно, будто только что откопал в грязи бесценное сокровище. Чистое золото, до которого так охочи Зимояры. Чем чаще совершали Зимояры свои набеги, чем больше они грабили нас, отнимая золото, тем свирепее становились зимы. А теперь… Теперь-то две огромные кладовые стояли полные сияющего солнечным светом золота; летнее солнце попало в ледяные серебряные силки и обернулось золотом, которое король Зимояров сокрыл за своими стенами. А мой мир вот-вот окажется сокрыт за снежной стеной.
Он улыбнулся мне, все еще не выпуская мою руку, потом повернулся к возчику и крикнул ему в спину:
— Погоняй!
Сани накренились, и вот мы уже мчались по королевской дороге, как назвал ее Балагула, или по Зимояровой дороге, знакомой мне с детских лет по серебристым проблескам среди темных деревьев. Дорога бежала вдаль, словно она всегда тут была, и тянулась далеко за нашей спиной насколько хватало глаз — бесконечный сводчатый коридор под белыми кронами. Диковинные неземные деревья росли по обочинам. Их ветви были усыпаны замерзшими каплями и белыми листьями. Гладкая дорога отливала туманной голубизной. Сани неслись мимо, и вдруг в ноздри мне ударил запах свежей хвои и смолы — отчаянный призыв к жизни. Небо, проступавшее сквозь белый ветвистый полог, начало меняться: с одной стороны серый понемногу уступал синеве, а с другой — золотому и рыжему. Вечернее летнее солнце сияло над зимним лесом. Мы покинули королевство Зимояров и вернулись в мой мир.
Король по-прежнему держал меня за руку. Я нарочно не стала отнимать ее, памятуя о Юдифи и о том, как она сладким голосом нела Олоферну, убаюкивая его в шатре, и о том, что ей пришлось вынести. Я тоже вынесу. От гнева я вся изнутри заледенела. Пусть думает, что завоевал меня. Пусть думает, что покорил мое сердце одним движением руки. Пусть думает, что я способна предать свой народ, чтобы воссесть возле него на престоле. Если ему так надо, пускай держит меня за руку сколько влезет — это будет справедливым воздаянием за поднесенный им дар, за дар, который я наконец-то могу назвать желанным. И дар этот заключается в том, что последние сомнения оставили меня. Я готова его убить.
Глава 19
Среди слуг были такие, кто время от времени наведывался в еврейский квартал.
Например, Пальмира, горничная Галины: когда ей надо было купить драгоценностей, она ходила по прилавкам еврейских ювелиров. В прежние дни Пальмира не часто до меня снисходила; если и заговаривала со мною, так не скрывая досады. Конечно, ведь госпожа моя была нежеланной дочкой герцога от покойной жены. Мы, слуги, танцуем те же танцы, что и господа: только не в бальных залах, а в кухнях да коридорах. Но нынче-то я была служанкой царицы, и, видно, не простой служанкой — иначе не стала бы моя госпожа за мною особо посылать. Поэтому, когда я постучалась у порога герцогининой гардеробной, Пальмира вскочила мне навстречу, отложила драгоценности, которые чистила, подошла, расцеловала меня в щеки, спросила, не утомилась ли я с дороги, и радушно усадила в свое кресло, стоящее у стены, смежной с господской опочивальней, где с другой стороны горел камин. И отправила младшую горничную принести чаю. Я была только рада присесть у теплой стены и попить чайку. Ох, как же я устала!
— Банкир? — спросила Пальмира, когда я назвала ей имя «Мошель». — Я-то сама не знаю, где он живет, но дворецкий знает. Ула, — обратилась она к девочке, — ступай принеси нам сладкого хвороста и вишен, а потом пойди скажи панову Нолиусу, что любезная Магрета тут, да спроси, не согласится ли он с нами почаевничать. Негоже любезной Магрете сразу пускаться в домашние хлопоты после такой-то дороги.
Снова эти танцы: Пальмира про себя ликует, что ей удалось залучить самого дворецкого. Не будь тут меня, он бы, разумеется, не стал благоволить горничной. Но я тут, и теплая стена греет мне спину, и слишком я стара для этих танцулек. Буду сидеть себе, да потягивать чаек, да похрустывать сладким хворостом. А придет панов Нолиус — скажу ему спасибо за то, что нашел время прийти и попить с нами чаю.
— Панов Мошель проживает в четвертом доме на Варенковой улице, — холодно и натянуто сообщил дворецкий, когда я названа ему имя. — Ее величество желают получить займ? Буду рад служить им чем смогу.
— Займ? Царица? — растерялась я.
Ирина сказала, что ей нужен человек в еврейском квартале. Я сразу тогда подумала о заимодавцах, что сидят за своими узкими прилавками и глядят через маленькие круглые очки на кольцо твоей матери, а потом дают тебе за него денег. Впрочем, разве это деньги? Так, сущая малость, а для тебя-то это кольцо много чего значит, но деньги тебе нужны позарез. Потому что одна девчонка, из тех, с кем ты сидела запертая в темной комнате, сбегала на свидание с молодцом, который нас выпустил. И теперь ей нужен доктор, который в ночную пору кроме как за серебро не придет. Вот такие у них дела, у этих заимодавцев в еврейском квартале. И герцогам с царицами там искать нечего.
Нолиусу понравилось, что я, верно, не все знаю. Может, я и царицына служанка, но все равно я глупая старуха, у которой в голове труха. То ли дело он, панов Нолиус, дворецкий, доверенное лицо герцога. Его немного отпустило, и, потянувшись к тарелке за хворостом, он с очень важным видом объяснил:
— Дело в том, что у Панова Мошеля банк. Он человек состоятельный и весьма почтенный. Он помогал с займами на восстановление городской стены после войны. Проявил большое благоразумие. Его светлость герцог принимал его у себя по разным делам восемь раз. И всегда распоряжались, чтобы панову Мотелю оказывали всяческое уважение. Панов Мошель никогда не торгуется. Он всегда приходит пешком, не в повозке, а женщины в его семье одеты скромно, и живет он не на широкую ногу.
Городскую стену отстраивали заново воины, так я всегда думала, а деньги тут вроде бы и ни при чем. Но конечно же, за стену нужно было платить: за камень и раствор, за еду и одежду для строителей. Но даже если и так, то мне казалось, деньги приходят из какой-то огромной кладовой за семью печатями, из сундука, полного золота, герцогского или царского. Я и думать не думала, что деньги дает неприметный человек, просто одетый и обходящийся без повозки.
Нолиус наклонился ко мне, намекая, что сообщает нечто очень секретное, ведомое лишь человеку его высокого положения, и со значением прибавил:
— Ему дали понять, что, если он обратится, двери для него всегда открыты. — Он выпрямился и пожал плечами, одновременно разведя руками. — Но панов Мошель отказался, и его светлость был только рад. Я слышал, как герцог сказал: «Свои дела я охотнее вверю довольному, нежели голодному. Чтобы рисковать, мне хватит и поля боя». Я бы непременно рекомендовал панова Мотеля, если ее величество желает уладить некие финансовые вопросы.
— Нет-нет, — покачала я головой. — Здесь другой вопрос, скорее женский. Внучка Панова Мотеля однажды преподнесла царице дар. И царица желает отблагодарить ее по случаю ее свадьбы. Она просила меня подыскать невесте подарок.
Нолиус уставился на меня озадаченно, потом переглянулся с Пальмирой. Они оба, конечно, решили, что я все напутала. Что ж, в каком-то смысле так и было. Но дело-то не в этом. Пускай будет вот такая история. Пускай им кажется, что старуха несет нелепицу.
— Тот дар она преподнесла царице еще до ее замужества, — прибавила я, чтобы мой рассказ не выглядел полной околесицей.
— Ах да, — весьма деликатно отозвалась Пальмира.
И она, и Нолиус явно решили, что дальше расспрашивать неприлично. Если начать вспоминать о старых деньках, то придется вспомнить, как неласковы они были со мной, случись нам повстречаться где-нибудь в доме. Мы с Ириной делили меж собой две стылые комнатушки под самой крышей, где не пристало жить герцогской дочке. В те времена Ирина порадовалась бы любому подарку — хоть бы и от внучки еврейского заимодавца. Молодец внучка, оказалась мудрее этих двоих: посеяла семена благодарности загодя и дождалась цветочков.
— Несомненно, это должно быть нечто памятное, — твердо сказал дворецкий: отныне все, кто делал добро царице, должны вознаграждаться, а кто причинял ей зло — наказываться. — Драгоценности, разумеется, тут не годятся, и деньги тоже. Может быть, что-то для дома…
— А давайте испросим совета у Эдиты, — предложила Пальмира.
Эдита — это домоправительница. Нолиус, уязвленный нашим обществом, охотно согласился: с Эдитой хоть кто-то здесь будет ему ровней. Через несколько минут домоправительница явилась. Она принялась жевать вишни и расспрашивать меня о царском дворце.
— По стариковским меркам очень уж там зябко, — поведала я. — Всюду окна, да такие громадные! Вдвое выше вот этой стены. — И я махнула рукой, показывая. — А стены-то в тамошней спальне что в бальном зале. Шесть каминов горят, а без них не заметишь, как окоченеешь. И все-то там золотое: и рамы у окон, и ножки у столов, и ванна — всё-всё. Целых шесть женщин прибирают одну комнату.
Они все счастливо вздохнули, и Эдита сказала Нолиусу:
— Не завидую я тем, кому выпало вести такой дом! Столько хлопот!
Дворецкий серьезно покивал в ответ, хотя оба внутри так и бурлили от черной зависти, что эти хлопоты не им достались. Но и у них в ведении дом немаленький, они-то хорошо понимают, каково это, — и тем утешаются.
До чего глупо все это было — но в то же время не так уж глупо: у всех у нас появился повод отвлечься от дел и посидеть вчетвером за чашкой чая в теплой комнате, где за моей спиной горел камин. Никому из нас такого не положено: только плохие слуги лентяйничают и пренебрегают своими обязанностями, а герцогиня плохих слуг не держит. Эдита отпила еще глоток из своей чашки и задумчиво спросила меня:
— А что вы скажете о той самой скатерти, любезная Магрета? Помните, подарок на свадьбу воеводской дочери? Свадьбы тогда не случилось. А скатерть-то дивная.
Конечно, я помнила — да и как не помнить? Воевода сражался вместе с герцогом, и тот хотел отблагодарить его. В доме все были заняты по горло — и герцогиня, и ее женщины. А я год от года брала все меньше и меньше рукоделия. Ирина же подрастала. Ох, говорила я, мне ведь еще Ирину обшивать — когда мне все успеть?! И я с охами и вздохами просила прощения, но работу, которую поручала мне Эдита, выполняла чуть медленнее, чем полагалось. Поэтому Эдита и давала мне поменьше. Но в том году Ирине минуло четырнадцать, и Эдита приказала поднять в наши комнатушки несколько корзин шелка-сырца. Улыбаясь, она сказала, что приспел срок Ирине обучиться рукоделию: вот вы ее и обучите, любезная Магрета. И на все про все у вас месяц.
Так что работа, какой я пыталась избежать, ко мне вернулась. Я пряла шелк в одиночку, ночью, пока моя девочка спала, — в глазах у меня кололо, пальцы зудели. По Ирине к тому времени видно было, что она не красавица: лицо худое, бледное, нос острый. Если заставить ее щуриться над пряжей да горбатиться ночами без сна у камина — совсем уродиной станет, так я рассудила. Может, жених у нее будет не из лучших, но уж хоть какой-нибудь дом для нее отыщется. Скажем, возьмет ее в жены человек постарше годами, который уже на красоту эту не смотрит. И будет у нее спаленка не под самой крышей, а сама она станет хозяйкой в своем доме. А там, глядишь, и для меня уголок найдется. Если дитя родится, я буду сидеть себе и качать колыбельку и шить только маленькие одежки.
Я спряла шелк, а потом самыми тонкими иглами вышила стебли и цветы с герцогского герба. Как будет у воеводской дочки какое-нибудь торжество, думала я, застелит она стол скатертью, а та ей напомнит, кто покровитель ее семейства и кто преподнес ей такой царский подарок. Только ничего этого не произошло. Вместо торжества случилась лихорадка. Воеводская дочка не дожила до свадьбы, а ее жених взял за себя другую девицу без всяких знатных покровителей. И все мои часы, проведенные за работой, все нытье и зуд — все это было обернуто бумагой и запрятано в герцогинин шкаф. Вдруг кому-то еще придется делать подарок.
— Если только вы готовы ею пожертвовать, то я бы ее взяла, — ответила я. — Благодарю вас, Эдита.
Это была любезность с ее стороны — любезность сродни извинению. В свое время ей недостало мудрости помочь мне со скатертью — тогда сейчас это была бы наша общая работа. В следующий раз, когда герцогине понадобится вручить кому-то памятный дар, у Эдиты уже не будет в запасе обернутой в бумагу скатерти. Придется домоправительнице суетиться и добывать подарок — а лишней пары рук в комнатушках под крышей у нее больше нет. Зато Ирина явится на свадьбу не с пустыми руками. Эта скатерть Ирине нужна. Ведь я не позволила ей увянуть до срока от тяжкой работы, и оттого отец не оставил ее наверху как лишнюю пару рук, чтобы она пряла и шила для жен своих братьев. Нет, отец возложил корону на ее блестящие темные волосы, которые я расчесывала. И отец отдал ее в жены демону.
— Ох, ну конечно, вы же столько намучились с этой скатертью, — вздохнула Эдита.
Она поняла, что извинения приняты, и ей явно полегчало. Им всем троим полегчало. Мне уже не в радость были их танцульки, не мне хотелось величаться, оттого что теперь моя госпожа — царица. Они улыбались, понимая, что я не собираюсь взыскивать с них старые долги — уж очень это хлопотно, а я нынче стара для всего этого. Ох, мне бы вскарабкаться к себе в комнатушки под самую крышу, придвинуть к огню тяжелое кресло да опять запереть дверь. Но нынче уже так не выйдет.
Мы допили чай, и Эдита принесла мне скатерть, а Нолиус нарисовал, как проехать к дому панова Мотеля, и я все это унесла наверх. Герцог с Ириной стояли на балконе. Два лица, обращенных друг к другу, были что темные тени на сером небе; словно сотканные из одной нити, они смотрелись один в другого как в зеркало. Ирина ростом удалась в герцога, и нос у нее был отцовский. Я, пригнув шею, поспешила укрыться в уголке и сидела там несколько минут, пока герцог не ушел.
Ирина вошла с балкона в спальню и разложила на постели скатерть.
— Спасибо, Магра, — рассеянно проговорила она.
Она раскрыла свой деревянный ларчик. Там на дне лежала серебряная цепь и дюжина коротеньких толстых свечек. Поверх них Ирина уложила скатерть. Она касалась ее руками, но отстраненно, не задумываясь, сколько труда и времени было потрачено, чтобы соединить шелковую нить и ткань. Но ей ни к чему об этом думать — ни тогда, ни сейчас. Тогда я дала ей поспать, и сейчас пусть лучше ее мысли занимают короны и демоны. Иначе те сживут ее со свету.
Она захлопнула ларец: в покои вошел царь в окружении слуг. Он холодно глянул на Ирину.
— Тебе что, надеть больше нечего? — брезгливо осведомился он и, упав в кресло, вытянул ноги — сперва одну, потом другую. Слуги стащили с него сапоги. Царь поднялся, встал посреди комнаты — и так стоял не шевелясь. А слуги суетились вокруг него, снимая плащ, пояс, рубаху, штаны — все, что на нем было.
— У нас есть синее платье, — прошептала я Ирине на ухо.
То синее платье шила для нее я. В свадебной суматохе о нем позабыли: закончить его вовремя, чтобы положить в сундук с приданым, я не успевала, да и не годилось оно для царицы. Я его шила для Ирининых ужинов с отцом — оно оттенило бы ее толстую косу и немного сгладило бы бледность. Но Ирина умчалась в царских санях, а с нею и сундук с приданым; я же осталась одна-одинешенька в стылых комнатушках. Я знала, что скоро ко мне подселят других горничных, и все думала: хоть бы меня-то отсюда не переселяли. Я достала недошитое синее платье и вновь принялась за него. Вот закончу его, рассуждала я, отнесу его вниз Пальмире, чтобы герцогиня его видела. Дескать, и от меня ей польза есть. Поэтому платье я дошила.
Ирина согласно кивнула. Сама я за платьем не пошла. Я вышла из покоев, кликнула девчонку-горничную и велела ей принести платье из холодных комнатушек. Она ослушаться не посмела: ну как же, я теперь была важная птица, целый час гоняла чаи с Пальмирой, Нолиусом и Эдитой. Я вернулась в покои: Ирина у балконной двери глядела на лес, а царь, весь голый, стоял у камина. Ему подавали то рубаху, то камзол из сундуков и коробок, что громоздились как небольшая крепость. А он отмахивался: мол, то не так и это не этак. На нас он не обращал ровным счетом никакого внимания. И не в том дело, что мы были всего-навсего слуги. Ни Галине, ни герцогу не пришло бы в голову торчать столько времени перед зеркалом в чем мать родила, копаясь в гардеробе. Им-то небось стыдно бы стало, они бы чем-то прикрылись. А этот своей наготы нисколько не стыдится. Ему, видно, ничего не стоит выйти прямо так из покоев и предстать перед кем угодно. Хоть голым, хоть одетым — ему все одно. Одежда ему, похоже, лишь для того, чтобы тешить свою красоту. А если ни один наряд царю не приглянется — что ж, царь и так хорош. И пусть все кругом стыдливо прячут глаза и притворяются, что царь не голый.
Однако для Ирины я раздвинула ширму, сделала ей укромный уголок в покоях. Горничная принесла синее платье, и мы с нею вдвоем помогли Ирине облачиться. Закончив, мы убрали ширму. Царь наконец сподобился одеться. На нем был алый бархатный плащ, красный камзол с серебряной вышивкой; слуги обували его в нарядные туфли, расшитые вдоль швов сверкающими рубинами. Царь повернулся, неодобрительно оглядел Ирину и приказал:
— Все вон.
И мне пришлось уйти. Я оглянулась на нее у самых дверей, однако напуганной она мне не показалась. Она уверенно смотрела в глаза своему мужу — моя тихая, холодная девочка с бесстрастным лицом.
Немного погодя царь с царицей вышли. И платье совсем изменилось. Оно стало просторнее, будто бы скроено пошире, и синий цвет перетекал от глубокого оттенка у талии к бледно-серому на подоле, а из-под него топорщились пышные нижние юбки, и по каждому подолу вилась серебряная вышивка с рубинами, которые подмигивали мне, словно намекая: нас-то не ты пришила! В руках Ирина держала свой ларец. Длинные рукава сделались газовыми, как летняя вуаль, и вдоль витиеватых узоров, что испещряли рукава, тоже рассыпались алые камешки. Точно капли крови, брызнувшей с алого царского плаща. Платье это шилось так же, как вышивалась скатерть — тяжким трудом да моими хворями. Я-то знала, сколько вложила и того и другого. И знала, чего стоит то платье, в которое царь облачил Ирину. И лучше бы мне не знать, чем за этот наряд будет уплачено.
* * *
Ванда с Сергеем ушли вниз помогать со свадьбой. Они и меня спросили, не хочу ли я с ними, но я сказал, что нет. Там уж очень все шумное и народу много. Я и не думал, что в целом мире наберется столько народу. Поэтому я сказал им: «Ой, нет-нет-нет», — и они неволить меня не стали. Но солнце начало клониться к горизонту, и мне сделалось не по себе одному в комнате. Я ведь сидел тут один-одинешенек, даже коз тут не было, и Ванда с Сергеем куда-то запропастились. А ну как они снова ушли? Вдруг кто-нибудь кинулся их искать, вот они и удрали? И наверху в доме ни одной души не было. Я открыл окно, высунулся наружу и поглядел вниз. Там ходило много народу и лошади стояли. Но внизу уже совсем стемнело, и хотя в окно еще светило солнце, я ни одного лица не мог различить. Сергея и Ванды я не увидел. Там вроде мелькнула какая-то женщина с золотистыми волосами, но кто ее знает — может, это и не Ванда вовсе.
Я засунулся назад. В доме сделалось так шумно и многолюдно, что хоть плачь. Я и окно закрыл, но не помогло. От камина шел шум и от дверей. И все громче, громче, а потом музыка заиграла. Громкая такая музыка, и гости пустились в пляс. У меня эта музыка аж в ногах отдавалась, не только в ушах. Я сел на кровать, уткнулся лицом в колени и заткнул уши. И даже так я ее чувствовал, эту музыку, — как от нее весь дом ходуном ходит.
И так все время. Снаружи стало темно, и я уже по правде испугался. Потому что не могут же Ванда с Сергеем по доброй воле торчать посреди этого грохота. А значит, с ними приключилась беда. Я притиснул лицо к коленкам, а руками обхватил голову. И тут в дверь постучали. Я не сказал «войдите», а то руки бы пришлось отнимать от головы. Но в дверь все равно вошли. Это оказалась панова Мандельштам.
— Стефан, как ты тут? — спросила она.
То есть она правда пришла узнать, как я тут, но и еще зачем-то кроме этого. Она еще о чем-то думала. Но я ей не ответил и головы от колен не поднял, и только тогда она и впрямь забеспокоилась, как я тут. И тогда она подошла к столу, взяла ту свечу, что оставила нам, и оторвала от нее пару больших кусков воска. Она подула на воск, чтобы остыл, и сказала:
— Вот, Стефан, заткни уши воском.
Я решил, что она дело предлагает, на чуть-чуть отнял руки и схватил воск. Он все еще был мягкий и теплый. Я затолкал его в ухо, и он там утрамбовался как надо. Когда воск остыл, оказалось, что в этом ухе музыка уже не так громыхает. В теле она еще отдается, но хотя бы я ее слышу меньше. Я очень обрадовался и быстро запихнул комок воска во второе ухо. И это тоже помогло.
Панова Мандельштам положила руку мне на затылок и погладила меня по голове. Мне это понравилось. Но она уже задумалась о чем-то своем. Она все озиралась, будто искала кого-то и тревожилась.
— А Ванда с Сергеем как? — спросил я, вспомнив, что я ведь тоже тревожился. Просто я очень обрадовался, что музыка поутихла, и сперва позабыл о своих тревогах.
— Все хорошо, они там, внизу, — сказала Панова Мандельштам. Голос ее звучал чудно из-за воска, но я разбирал, что она говорит.
У меня, значит, все наладилось, и тревожиться стало не о чем. А она по-прежнему тревожилась. Поэтому я спросил ее:
— А что вы ищете?
Она постояла, озираясь, и обернулась ко мне:
— Надо же, я забыла. До чего глупо, верно? — Панова Мандельштам улыбалась, но не по-настоящему. Так не улыбаются. — Хочешь, пойдем вниз, поешь миндального печенья?
Я слыхом не слыхивал про такие печенья, но раз уж все терпят этот грохот, чтобы его поесть, значит, оно вкусное. Жалко только, что Панова Мандельштам не нашла, что она там забыла. И я ей ничем не пригодился.
— Ладно, — ответил я. — Попробую.
Она протянула мне руку, и я взялся за нее, и мы вместе спустились вниз. Шум стал громче, но не сильно, я боялся, что будет хуже. Почему-то чем ближе мы подходили, тем меньше музыка дробила мне зубы. Я теперь уже слышал не грохот, а саму музыку, и гости пели, только слов я из-за воска не различал. Голоса у них были счастливые. Панова Мандельштам привела меня в большую комнату: большую и полную мужчин. Я сперва перепугался, потому что многие из тех мужчин раскраснелись и громко галдели, и от них несло выпивкой. Но они были не злые. Они улыбались, и хохотали, и танцевали все вместе, держась за руки. Они вроде как водили хоровод, только у них не очень-то получалось — места не хватало, они толкались и все время налетали друг на друга, но им это даже нравилось. Я вспомнила, как мы наверху держались за руки с Вандой и Сергеем, — вот и у них, наверное, что-то похожее. Сергей тоже был в кругу, а в середине круга плясал молодой парень, и все по очереди выходили в середину и отплясывали с ним.
Мы пошли в соседнюю комнату, и там танцевали женщины. В середине круга плясала девушка в красном платье с блестящими серебряными узорами. У нее была вуаль — длинная, до самого пола. Девушка смеялась. Она была прямо писаная красавица. Панова Мандельштам отвела меня к столу возле стены. Там стояли пустые стулья, а на столе была тарелка с печеньями — такими сладкими, такими воздушными, будто кто-то запек облако. Панова Мандельштам подсунула мне эту тарелку и еще другую еду, очень много еды: толстые шматы мягкого мяса — я такого и не пробовал, а панова Мандельштам сказала, это говядина, — и жареного цыпленка, и рыбу, и картошку, и морковку, и вареники, и еще какие-то маленькие зеленые овощи, и ломтище золотистого сладкого хлеба. Я уселся на стул и как давай есть: и ел, и ел, и ел. Все вокруг были довольные, и я тоже, а панова Мандельштам нет. Она сидела рядом и все посматривала по сторонам — искала что-то только ей ведомое. Только этого чего-то тут не было. К ней подходили люди, заводили разговоры, и она ненадолго отвлекалась и забывала, что ищет что-то. Но человек уходил, она снова вспоминала и опять принималась смотреть по сторонам.
— А где Ванда? — спросил я.
— Ванда на кухне, милый, помогает носить еду, — ответила панова Мандельштам и показала мне, и я увидел Ванду. Только она-то не Ванду искала. Она глядела на невесту и старалась улыбаться, но улыбка то и дело гасла.
Тут все разом захлопали в ладоши, и в комнату вошли мужчины во главе с женихом. Все повскакивали и давай раздвигать стулья к стенам, а женщины подвинули свой хоровод, чтобы мужчины тоже поместились. Один мужчина взял пустой стул и поставил в середину мужского хоровода, и на него сел жених. Женщина взяла другой пустой стул и поставила в середину женского хоровода — на него села невеста. Мне интересно было, что случится дальше, но ничего не случилось. Все вдруг застыли как вкопанные. Потому что раздался стук в дверь.
В комнате все шумели. Пели, и смеялись, и разговаривали, чуть ли не крича: ведь будешь тихо говорить — никто тебя не услышит. Да еще и музыка играла. Но стук в дверь оказался громче. Он прозвучал так громко, так властно, что восковые пробки выскочили у меня из ушей и свалились на пол. Но теперь я мог обойтись и без них: в доме больше никто не шумел. Никто не разговаривал, и музыка стихла.
В той стене, что выходила на двор, были большие двери. Оттуда-то и доносился стук. Неведомый гость подождал немного и постучал еще. От этого стука весь дом так и затрясся — совсем как от музыки. Стук отдавался во всем. У меня в руках и ногах он тоже отдавался, и мне стало страшно.
И вдруг панова Мандельштам вскочила и кинулась к двери, расталкивая всех, и панов Мандельштам тоже побежал туда из мужского хоровода, и они оба вцепились в дверные ручки и распахнули двери. Мне хотелось спрятать куда-нибудь лицо, но тогда я навоображаю себе чего-нибудь почище того, что стоит за дверью.
Но нет, ничего почище быть не может. Потому что за дверью был Зимояр.
Сергей с Вандой стояли рядом. Они, верно, подошли, когда раздался этот стук, и мы были все вместе. Сергей положил руку на спинку моего стула. Он такой высокий, что все видит поверх голов. Я слышал, как он глубоко вдохнул. Значит, и ему страшно. Мне тоже страшно. Всем страшно.
Ведь там стоял Зимояр. Вернее, два Зимояра, оба в коронах: король и королева. Они держались за руки. Король был высокий, как Сергей. Королева невысокая, но зато корона у нее была такая громадная, что почти равняла ее ростом с королем. Золотая корона, а платье белое с золотом. Зимояры встали на пороге, и никто шевельнуться не мог.
Из толпы гостей вышел человек. Совсем старик, седовласый, с седой бородой. Он встал перед Зимояром и говорит:
— Я Аарон Мошель. Это мой дом. Зачем ты явился?
Зимояр отпрянул, когда старик назвал свое имя, и пристально на него поглядел. Я испугался, что Зимояр сейчас что-нибудь старику сделает. Вдруг он протянет руку, коснется старика, и тот повалится замертво и будет лежать бездыханный на полу, как Сергей тогда в лесу — без жизни внутри. Но вместо этого всего Зимояр ответил:
— Мы явились по приглашению и во исполнение обетования, данного моей госпожой. Она обещала, что будет танцевать на свадьбе у своей кузины.
Голос его звучал как треск обледенелого дерева. Он поглядел на свою королеву, и тут панова Мандельштам вскрикнула, и королева обернулась на ее вскрик. Оказалось, она вовсе не из Зимоярова племени. Обычная девушка, просто в короне, и она плакала, и панова Мандельштам тоже плакала, и я сообразил, что это же, верно, ее дочка. Я вспомнил наконец: у Пановы Мандельштам была дочка. И эту дочку звали Мирьем.
Никто больше не проронил ни слова. И наконец старик панов Мошель сказал:
— Тогда проходите, будьте добрыми гостями и разделите с нами веселье.
«Ой, нет-нет-нет», — подумал я опять, но тут же был не мой дом, а панова Мотеля. Поэтому Зимояр вошел рука об руку с Мирьем. Они уселись на два пустых стула, повернутые прямо к хороводу. Но даже и тогда никто не осмелился заговорить или двинуться с места. Однако панов Мошель развернулся к музыкантам.
— Это же свадьба! Играйте! Играйте хору![6] — пылко выкрикнул он.
Музыканты вступили, сначала нерешительно, но панов Мошель принялся хлопать в ладоши и повернулся к остальным гостям: мол, глядите, как я хлопаю! И понемногу все тоже стали прихлопывать в такт и притопывать. Они все точно состязались с Зимояром и своим шумом хотели перекрыть его стук.
Но такой стук ничем не перекроешь. Мы ведь всего-навсего люди. И все же музыканты стали наяривать бойчее, и все как давай петь — громче, громче, — и песня разрасталась, все поднимались со стульев, чтобы встать в общий круг. Гости опять взялись за руки и пустились в пляс — все, даже ребятишки меньше меня повскакивали и ринулась в хоровод. Даже совсем дряхлые старики поднялись — они по большей части просто хлопали. Но все остальные снова встали в два хоровода: мужской и женский. Жених и невеста оба стояли посередине этих хороводов; все танцующие как будто их защищали.
Весь народ из хоровода разом сошелся к середине с поднятыми руками, а потом все отхлынули назад. Все танцевали, кроме нас с Вандой и Сергеем. Мы затаились, напуганные, и смотрели. А по ту сторону хороводов сидели король Зимояров и Мирьем, и они тоже просто смотрели, как все танцуют. Король так и держал ее руку. В хороводе кружились мимо нас какие-то люди, которых я не знал, а панова Мандельштам прокружилась рядом и выпустила руку своей соседки. И схватила за руку Ванду.
Панов Мандельштам приближался к нам. Но мне танцевать вовсе не хотелось. Мне хотелось забиться под стол и чтоб меня никто не видел. Но панова Мандельштам нас просила. Она хотела, чтобы мы тоже водили эти хороводы, а я боялся и не хотел. Однако Ванда встала и пошла танцевать, но нельзя же, чтобы она танцевала одна, поэтому, когда панов Мандельштам протянул руку, я за нее ухватился и дал руку Сергею, и мы с ним тоже пустились в пляс.
Теперь в доме все танцевали, кроме Зимояра и Мирьем. Но хоровод кружился, и панова Мандельштам протянула руку Мирьем. Это она, по-моему, зря, ни к чему нам танцевать бок о бок с Зимояром и его королевой, пусть даже она дочка пановы Мандельштам. Но та протянула руку, и Мирьем за нее ухватилась и позволила втащить себя в круг. А король Зимояров все держал ее за руку. Поэтому он волей-неволей тоже поднялся и встал в круг.
И когда Зимояр начал танцевать, случилось что-то чудное. У нас прежде было два хоровода, но почему-то вдруг сделался один, и там кружились все мы, и я держал за руку Ванду, хоть я и не отпускал панова Мандельштама. Мы кружились, и старики, что прежде не танцевали, тоже вдруг оказались рядом со всеми, и совсем малышня, хоть ей и росту не хватало дотянуться до рук взрослых.
Раньше мы все жались и толкались, а теперь стало просторно. Мы танцевали не в доме. Над головой у нас был вовсе не потолок. Мы очутились снаружи, а вокруг нас высились белые деревья, как матушкино дерево, а вместо потолка над нами нависал огромный серый небесный свод, и непонятно было: день сейчас или ночь. Я так растанцевался, что даже забыл бояться и мерзнуть. Я не знал, как надо танцевать, и петь не умел, но это почему-то сделалось не важно, ведь все вокруг мне помогали, тянули меня куда надо. Важно было только то, что мы решились встать в этот круг.
Жених с невестой все сидели на своих стульях посреди хоровода. Они крепко-крепко держались за руки. Мы протанцевали к ним, а потом обратно, и несколько мужчин вышли из круга, но танцевать не перестали. Они вступили в середину, нагнулись, взяли стулья прямо с невестой и женихом и подняли их. И пошли с этими стульями по кругу, то поднимая их, то опуская. И все это с песней. Это была громкая песня, большая, больше, чем Зимояров стук в дверь. Такая большая, что меня она всего пронизывала, но это меня нисколько не пугало, не как тот прежний шум и гам. Мне, наоборот, даже нравилось, что песня у меня внутри. Будто мое сердце билось в такт с нею, и у меня дыхание перехватывало, но мне было так хорошо. Все вокруг танцевало с нами. И деревья тоже, их ветви качались, а листья словно подпевали нам.
Мы кружились, быстрее и быстрее, но я не уставал. Мужчины, что несли стулья, — те уставали, но их тут же сменяли другие, и жениха с невестой не переставали носить по кругу. Даже Сергей один раз нес стул, я видел, как он покинул хоровод, а после вернулся. Мы кружились, и нам не хотелось останавливаться. Мы все танцевали и танцевали под серым небом, и, наверное, танцевали бы до скончания веков, но небо вдруг начало темнеть.
Оно не так темнело, как на закате. Скорее как когда развиднеется в пасмурную зимнюю ночь. Облака расходились — мало-помалу, сперва в одном месте, потом в другом, — и каждое оставляло после себя черный кусок неба. Небо понемногу и вовсе расчистилось — большое ясное ночное небо. Мы танцевали под звездами, только не весенние это были звезды, а зимние, яркие, блещущие на чистом небе. А снег вокруг нас и листья белых деревьев сверкали им в ответ. Мы перестали танцевать, остановились и стали смотреть на звезды. И вот мы больше не снаружи, мы опять в доме, и все смеются и хлопают — потому что мы сумели спеть песню. Ни Зимояр, ни зима нам не помешали ее спеть.
И тут раздался звон, такой, что оглохнуть можно — все равно как церковный колокол прозвонил бы совсем рядом, прямо за дверью. И мы перестали смеяться. Это был колокол, возвещавший полночь. День пришел к концу, а с ним и песня. Музыка стихла. Свадьба закончилась, а Зимояр никак не уходил. Он не помешал нашей песне, но песня не прогнала его. Он стоял посреди комнаты и держал Мирьем за руку.
И он сказал ей:
— Идем, моя госпожа, танцы закончились.
Пока он говорил, все понемногу пятились от него подальше. Мы с Сергеем тоже хотели отойти потихоньку, но, когда мы попытались, Ванда не дала. Ванда схватила нас за руки, а сама ни с места.
Панова Мандельштам держала Мирьем за другую руку, крепко так держала и тоже как к полу приросла. Вцепилась в Мирьем и не отпускала, а панов Мандельштам держался за нее, и сама-то Мирьем не спешила вырывать у матери руку. Зимояр поглядел на них и нахмурился; от этого все его лицо и лоб стали как ледышки — острые, сверкающие. И он сказал:
— Отпустите ее, смертные, отпустите. Лишь одну ночь она выторговала у меня, чтобы потанцевать. Не удерживайте ее. Отныне она моя госпожа и больше не связана с солнечным миром.
Но панов Мандельштам не отпустил, и Панова Мандельштам тоже. Она глядела прямо на Зимояра — лицо у нее было белое, измученное — и ни слова не вымолвила в ответ, только головой легонько качнула. Король поднял руку, и Мирьем закричала:
— Нет!
Он попытался вырвать руку Мирьем у пановы Мандельштам, но та не отпускала, и тут большие двери снова распахнулись, да с таким грохотом, что все, кто стоял рядом, так и подпрыгнули или кинулись прочь. Створки со всей мочи ударили в стены.
На пороге стояли еще одни король и королева. Корона была только у королевы, но я и так догадался, что рядом с нею король — потому что это были царь и царица, которые пронеслись мимо нас в санях, пока мы топтались у ворот. Царь оглядел комнату, заметил Зимояра и громко расхохотался — как поленья в огне затрещали. А Зимояр сразу присмирел.
— Ирина, Ирина, — произнес царь, — ты сдержала слово, и он здесь! Подай мне цепь!
Царица раскрыла ларец, вынула серебряную цепь и протянула царю, а тот шагнул в комнату, ухмыляясь во весь рог. Никто не заступил ему дорогу. Мы все отшатнулись подальше и прилепились к стенам.
И вдруг Зимояр говорит, да так гневно:
— Полагаешь, меня так легко поймать, иссушитель?! Прежде нам встречаться не доводилось, однако мне ведомо твое имя: Чернобог!
И Зимояр вдруг как прыгнет вперед и как схватит цепь обеими руками посередине. И вся цепь вдруг обросла ледышками, будто тут снежная буря пронеслась, и лед пополз вверх по рукам царя, по плечам. Царь завопил и выпустил цепь. Зимояр со всей силы швырнул ее на пол, а потом хлопнул царя тыльной стороной кисти.
Папаня иногда меня так шлепал, и Ванду тоже, и Сергея. Папаня рослый был, сильный, но таким шлепком он только с ног меня сбивал, и все. А Зимояров удар отшвырнул царя как тряпичную куклу. Царя подкинуло вверх, и он грянулся наземь да еще проехался по полу и с размаху врезался в сцену, и сверху повалились инструменты с жалостным звоном и гудением.
Я решил, что царь убился — от такого-то удара. Когда папаня брался за кочергу, чтобы отлупить Ванду, я всякий раз боялся, что он ее той кочергой убьет до смерти. Но даже кочергой так не врежешь, чтоб человек летел через всю комнату. Однако царь вовсе даже не убился. Я бы на его месте лежал себе смирно и подумывал, куда бы смыться, чтобы еще раз не наподдали. Но царь вместо этого поднялся на ноги. Он стоял не совсем прямо, и ноги его выписывали чудные кренделя, изо рта у него текла кровь, и зубы все были красные. Он зашипел на Зимояра, и когда он шипел, кровь у него на губах дымилась и горела. И глаза у него полыхали багровым.
— Спасайтесь! — вдруг закричала царица. — Бегите все, живо! Прочь из дома!
Все словно разом расколдовались. Народ заспешил прочь: кто-то побежал в соседнюю комнату, где недавно танцевали мужчины, кто-то — в кухню. Жених с невестой рука об руку тоже выскочили в кухонную дверь. Детей подхватывали на руки, стариков поддерживали. Все торопились уйти.
Нам бы тоже пора, решил я про себя, но Ванда никак не уходила. Мирьем все уговаривала панову Мандельштам спасаться вместе со всеми, а та не соглашалась. Она держала Мирьем обеими руками и не отпускала.
— Отец, прошу тебя! Мама, он вас убьет! — кричала Мирьем.
— Лучше мы умрем! — кричала панова Мандельштам.
— Это ты беги, ты спасайся! — вторил ей панов Мандельштам. Он все пытался обнять дочку.
Но Мирьем помотала головой, повернулась к нам и крикнула:
— Ванда! Ванда, помоги мне!
Ванда кинулась к ней, ну и нам с Сергеем деваться было некуда. Мирьем подтолкнула мать к Ванде и сказала:
— Прошу тебя, уведи ее!
— Нет! — ответила панова Мандельштам и вцепилась в руку Мирьем еще крепче.
Я видел, что Ванда растерялась. Она хотела сделать, как хочет Мирьем, и как хочет панова Мандельштам тоже. Ей очень надо было выполнить и то и это, поэтому уйти она не могла, а значит, и я не мог — ведь не брошу же я их с Сергеем.
Пока они все спорили, царь с Зимояром сражались. Но царь сражался не как положено царям. Я думал, у царя непременно должен быть меч. Сергей рассказывал мне истории о рыцарях, которые убивали чудищ. Он их слышал от матушки. А однажды настоящий рыцарь проезжал по нашей дороге. Я тогда пас коз и заметил его издали. Меч он при мне не доставал, но я все-таки прошел за ним следом сколько смог. Я порядочно шел, потому что рыцарь тащился еле-еле. У него был меч и доспехи, да еще двое пареньков вели сменную лошадь, да еще рядом шел навьюченный мул. Так я и узнал, каков из себя рыцарь. С тех пор я, бывало, сражался мечом, когда пас коз, — только не всамделишным мечом, конечно, а обычной палкой, которая была будто бы меч.
Вот я и думал, что царь — он как рыцарь, только доспех у него побогаче и меч побольше. А у этого царя вовсе не было никакого доспеха. На царе был алый бархатный плащ — ну да, богатый, но уже порванный, мокрый и подпаленный. И меча у царя не было. Он сражался голыми руками и все пытался словить Зимояра, а тот ускользал. Уж не знаю, как это у Зимояра получалось: ведь кажется — вот он, прямо тут стоит, царь хвать руками — а Зимояра и след простыл. А если царю под руку подворачивался стул или стол, или он дотрагивался до пола, начинало пахнуть костром. Царь отнимет руку — а на дереве жженое пятно, как ладонь. На его лицо я не мог долго смотреть: мне начинало казаться, что эта его горящая ладонь у меня прямо на сердце или в голове.
Да и не царь он никакой. Чернобог, вот он кто. Так его назвал Зимояр, и это прозвание какого-то чудища, вроде самого Зимояра. Плохо будет, если Зимояр победит, но и если Чернобог победит — тоже. Хорошо бы они тут дрались до скончания времен, ну или хотя бы чтобы мы все успели убежать. Но, кажется, Зимояр брал верх. Чернобог тоже чудище, но он внутри человека. Каждый раз, как Чернобог промахивался, Зимояр наносил ему удар, и царь уже с головы до пят залился кровью. Лицо у него сделалось жуткое, припухшее, и я вспомнил горячую кашу на папанином лице. Я не хотел смотреть на это лицо, но закрыть глаза не решался. Вдруг я глаза закрою, а Зимояр победит, пока я не смотрю. И тогда он убьет панову Мандельштам и панова Мандельштама. Не хочу я на это смотреть, но открыть глаза и увидеть, что они убитые, тоже не хочу. Не знаю, действует ли на него мое смотрение, но я решил, что буду смотреть.
Царица обогнула поле битвы и подбежала к Мирьем.
— Серебряная цепь! — крикнула она. — Нужна цепь, чтобы пленить его!
Панов Мандельштам подобрал серебряную цепь, что лежала на полу. Цепь распалась на две половинки — слишком короткие, чтобы охватить Зимояра. Но царица сняла с шеи ожерелье — оно было серебряное, и блестело, и напоминало снежинки, что кружатся за окном. Царица продела один конец в одну половинку цепи, второй — в другую. Она застегнула ожерелье — и снова получилась целехонькая цепь. И эту цепь взял панов Мандельштам.
Царь с шипением наступал на Зимояра, хотя лицо у него было все в крови, да и не только лицо. Пальцы у него как-то нелепо покорежились, и ноги прогибались будто сломанные ветки, но он все равно тянулся к Зимояру. Зимояр метнулся в сторону — ну чисто муха. Ловишь ее, бывало, ловишь, разожмешь кулак — а она опять над ухом жужжит. Только Зимояр-то был посмекалистее мухи. Он стоял возле камина. Они начали сражаться на середине большой комнаты, но понемногу продвигались к стене. Пока шел бой, Зимояр так и сяк старался заманить царя поближе к камину. Он нарочно так делал. Потому что, когда они оказались у самого камина и царь опять промахнулся, Зимояр сам его схватил.
От рук Зимояра так и повалил дым. Судя по его лицу, ему было больно. Но царя он не выпустил и швырнул его в камин со словами:
Читать бесплатно другие книги:
