Серые пчелы Курков Андрей
Только сначала добавил Сергеич в костер веток, чтобы понятно было, что он где-то рядом, чтоб не полез какой-нибудь бродячий по крымским горам турист в его палатку, посчитав ее ничейной и брошенной.
А в поселке, когда спустился пчеловод уже вниз и по первой улице шел, ощутил он странное чувство собственной чужеродности. Словно ощетинился Албат против него. И все вроде как обычно – фонари горят, окна светятся, может быть, даже больше окон, чем обычно в такое время. Но еще что-то вокруг присутствует, чего раньше не замечал он или чего просто раньше не было. Слишком много мелких, но резких шумов: двери хлопают, голоса перекрикиваются незнакомыми Сергеичу словами – видимо, по-татарски, но слишком громко для темного времени. И еще рядом с ним вдруг трое мужчин оказались, на ходу громко и тоже по-татарски разговаривая, обогнали его, не обратив на одинокого путника никакого внимания, и почти бегом впереди за поворотом улицы исчезли.
А перед тем, как самому туда же, в сторону дома Айсылу, повернуть, ощутил Сергеич еще больше свою чужеродность, так как нагнала его еще одна группа мужчин, а у одного на голове белая феска! Они разговаривали приглушенно, и один из мужчин слегка оттолкнул Сергеича с дороги в сторону. Может, и ненароком, но из-за этого остановился пчеловод, испугавшись. Замер под чьим-то забором. И увидел еще других мужчин, туда же, в сторону приехавших машин спешащих.
Постоял Сергеич пару минут, но все-таки путь свой продолжил, только медленно и уже по обочине, чтобы больше никто спешащий столкнуть его с дороги не смог.
Остановился он у толпы человек в пятьдесят, как раз возле дома Айсылу. И машины тут же стояли, а возле машин – куча полицейских в рябой, непонятного цвета форме, поверх которой чернели бронежилеты.
Теперь уже Сергеич понял, что случилось что-то серьезное, и очень ему хотелось узнать что. Но у кого спросить? У татар, которые оживленно о чем-то на своем языке разговаривали? Или у военных, чей родной язык явно русским был?
Дотронулся Сергеич до плеча ближайшего татарина. Тот обернулся.
– А что тут? – спросил пчеловод.
– А тебе что? – удивился татарин. – Нашего убитого привезли.
– Ахтема? – догадался Сергеич.
– Ты его знал?
Пчеловод кивнул.
– Да, его. Вот привезли, где-то в лесу нашли закопанным. Давно убили, – пояснил татарин.
Сергеич нижнюю губу прикусил. Посмотрел на дом Айсылу, в котором все окна светились.
– А полиция зачем приехала? – словно бы и не татарина этого, а самого себя спросил он, от окна гостиной в доме Айсылу взгляда не отрывая.
– Они теперь тут на несколько дней, – голос татарина совсем холодным стал. – Пока не похороним. Боятся!
– А когда похороны?
– Завтра утром, – ответил татарин и, видимо, чтобы не продолжать разговор, отошел к другой группе собравшихся, среди которых и мужчина в белой феске стоял.
Сергеич в другую сторону отошел. Во дворе за закрытыми въездными воротами голубую «ниву» увидел. Прислушался, подумал, что, если хорошо прислушаться, то из дома плач Айсылу услышать возможно будет. Но слишком много посторонних шумов эту тишину наполняло. И моторы машин урчали негромко. Первым стоял полицейский КамАЗ-фургон, его фары били по собравшимся татарам наотмашь агрессивным желто-красным светом. Но собравшиеся на их свет внимания не обращали. Они опустили взгляды на поднятые к небу и к своему лицу ладони рук и зашептали множеством негромких голосов молитву.
Мимо затаившего дыхание Сергеича прошли к собравшимся еще трое. Двое несли деревянные носилки, а третий – сложенное во много раз зеленое то ли покрывало, то ли одеяло.
Сергеичу показалось, что он здесь лишний. И отправился он медленно обратно, но тут услышал за спиной торопливые шаги.
– Подождите! – приказал ему мужской голос на чистом русском.
Пчеловод обернулся и прямо перед собой увидел крепкого мужика в черных брюках и такого же цвета куртке-ветровке.
– Паспорт! – потребовал он.
– А чего? – удивился Сергеич. – У меня в палатке паспорт, спрятан.
– В какой палатке?
– Там, – он показал рукой в сторону виноградников. – Возле пасеки.
– А вы что, пасечник?
– Ну да, только я не местный, я с Донбасса.
– А-а, – протянул мужик, словно уже знал о Сергеиче. – А сюда чего пришли?
– Посмотреть. Сирены услышал.
– Любопытство, значит, – закивал мужик, но взгляд его все равно показался Сергеичу недобрым и неуспокоившимся. – Ну идите, идите к себе! Нечего вам, православному, тут делать!
На ходу пчеловод еще раза два оглянулся, проверяя: не смотрит ли мужик ему в спину. Но тот пропал, а толпа татар сделалась больше.
«Нечего мне, православному, тут делать? – думал, глядя на дорогу под ногами, Сергеич. – В Крыму, что ли, нечего делать? Это как же? Вон и тут, в Албате, церковь же есть! Или нечего с татарами якшаться? Это, что ли, он в виду имел?»
Хмыкнул пасечник, посмотрел на виноградную лозу справа, вдоль которой вела его вверх к пасеке дорога.
Уже на пригорке, с которого он любил Албат рассматривать, остановился он и бросил вниз последний перед сном взгляд. Бросил, да упасть взгляду было некуда. Темнота на месте поселка говорила о том, что электричество снова пропало, превратив Албат в Куйбышево.
54
Ранним утром, умывшись родниковой водой из баклажки, поспешил Сергеич в поселок. Половину дороги топал, ни о чем не думая, кроме грядущих похорон. А уже когда первые дома вблизи увидел, остановился, себя осмотрел. Руками штанины неглаженые отряхнул. Рубашку белую поглубже в брюки заправил. А вот пиджаком своим легким остался недоволен. Его серый цвет не очень подходил к траурной церемонии, но другого пиджака у Сергеича не было, а надевать куртку в такую погоду показалось неуместным. Куртка в багажнике лежала, свернутая и в пластиковом пакете, чтобы сырость и пыль, залетающие в машину через разбитые стекла, не испачкали одежду, которая осенью еще пригодится и должна свой пристойный вид без всяких химчисток и прачечных удерживать.
Уже свернув на улицу, где Айсылу жила, заметил Сергеич выгнанную со двора голубую «ниву». Дальше, за ней, где вчера полицейские машины стояли, теперь только один КамАЗ черный возвышался. Возле него трое «беркутовцев» в форме, но без шлемов, лениво стояли и о чем-то беседовали. Их черные резиновые дубинки, прицепленные к ремню слева, мирно покачивались при каждом движении.
Народ, на похороны собравшийся, теперь во дворе толпился. Дверь в дом была открыта настежь. Люди входили и выходили, татарская речь негромко звучала. А Сергеич, остановившись между калиткой и домом, высматривал Бекира или Айше. Просто подойти поближе он не решился. И вдруг на пороге увидел Бекира. Поспешил к нему.
– Бекир, Бекир! – позвал парня, заметив, что тот собирается вернуться в дом.
Сын Ахтема оглянулся, быстро подошел.
– Это ничего, если я тоже на кладбище пойду? – спросил осторожно Сергеич.
– Я сейчас, только у имама спрошу. Подождите! – ответил Бекир и исчез в доме.
Минут пять стоял пчеловод у порога, стараясь не мешать проходящим мимо татарам, но понимая, что куда бы он ни отошел, а все равно мешать им будет. И успел он еще себя пчелой в чужом улье ощутить, и знал, что пчелы с чужаками делают! Но тут Бекир на порог вышел.
– Вы можете, – сказал негромко. – Только когда у могилы папы молиться будут, отойдите!..
– Emir Allahtan, baz sa olsun![3]– произнес, подойдя к Бекиру, пожилой татарин.
– Dostlar sa olsun![4] – ответил ему Бекир, отвлекшись от Сергеича.
Из дома вынесли широкую лавку, поставили на дворе. А затем опустили на нее носилки с телом, завернутым в зеленое покрывало с золотой арабской вязью. Пришедшие окружили носилки, отойдя от покойного на достаточное пространство. Сергеич заметил, что головы у всех пришедших были покрыты фесками.
С удивлением отметил он и отсутствие среди пришедших на прощание с Ахтемом женщин. Даже Айсылу и Айше не увидел возле него.
А имам уже вышел к носилкам, и зазвучал на дворе его скорбный, строгий голос, язык, ни одно слово которого не было понятно Сергеичу, но он словно чувствовал все произносимое телом, кожей. Ему не нужен был перевод и тогда, когда татары подняли к небу ладони и склонили к ним головы. Они словно своим ладоням читали молитву, будто могла она от ладоней оттолкнуться и полететь в небо, к Всевышнему.
Все дальнейшее Сергеич переживал, все так же чувствуя себя посторонней пчелой в чужом улье. Он замыкал похоронную процессию, впереди которой, регулярно сменяя друг друга, соседи и друзья несли Ахтема на плечах, поддерживая на согнутых руках носилки. Он стоял на кладбище чуть в стороне, не так далеко, как посторонний наблюдатель, и не настолько близко, как родной покойному человек. Он слышал только татарскую речь, и она звучала для ушей Сергеича все более членораздельно, ведь даже слова отдельные он стал отличать, все равно не понимая их значения.
Трое мужчин на его глазах спрыгнули в показавшуюся ему несколько узковатой могилу. Они приняли тело, завернутое в зеленую ткань. Их головы плавно опустились за край могилы, пропали под землей.
Становилось жарко. Солнце висело прямо над кладбищем. Где-то рядом на невидимой скрипке пиликал свою вечную мелодию неутомимый сверчок.
Сергеич заслушался. Сверчок загипнотизировал, унес его мысли куда-то в невидимое, далекое пространство. В голове возникла легкость, будто она опустела. Не только от мыслей, но и от всего остального, что тяготит жизнь, от воспоминаний и переживаний, которые накапливались годами, и от тяжести которых иногда возникала боль, пытавшаяся выдавить из глаз слезы.
– Allah rahmet eylesin![5]– послышалось рядом.
Возвратил Сергеич взгляд на могилу Ахтема. И в голову венулась тяжесть. И мысли.
Мужчины снова читали молитвы своим поднятым к небу ладоням.
А потом, после молитв, стали они отходить от могилы, и увидел Сергеич на продольном могильном холмике два деревянных столбика: в ногах и в изголовьи покойного.
Идя следом за остальными, Сергеич все думал о своей уместности на поминках. А потом вдруг засомневался: а есть ли вообще у мусульман поминки? Может, у них все по-другому? Ведь и похороны у них совсем не такие, как у славян!
И когда все участники церемонии через открытые въездные ворота во двор дома вернулись, остался Сергеич снаружи. Постоял с минутку-другую, выискивая взглядом Бекира.
А со двора одна и та же фраза теперь звучала, та, которую он на кладбище уже слышал: «Allah rahmet eylesin!»
Повторяли татары друг другу эти слова и отходили к другим, чтобы снова эти слова сказать.
«Совсем как пчелы!» – подумал Сергеич.
И решил он вернуться на пасеку, к своим и не своим пчелам, чье жужжание он одинаково понимал, ясное дело, лучше, чем татарскую речь. Повернулся спиной ко двору, чтобы его никто не видел. И перекрестился трижды, думая о покойном.
55
Со дня похорон Ахтема прошла неделя. Погода наладилась. Разбудили Сергеича птицы. А добудило солнце, когда он выбрался наружу, к своим ульям подошел, чтобы проверить, как пчелкам летается. Посмотрел и на ульи Ахтема – его пчелы тоже трудились, смерть хозяина их труды и планы не нарушила.
Выпил чаю, позавтракал. Понял, что надо в магазин спускаться – ведь съестные запасы иссякли.
Шагал он вниз по дороге неспешно, задумчиво. Беспокоился в мыслях о том, что Бекир после похорон отца на пасеку не приезжал. Словно оборвалась между семьей Ахтема и Сергеичем связь. Будто отвернулись они от него, когда печальная судьба Ахтема прояснилась. Как ни пытался об этом он размышлять, все в тупик попадал, не понимая, как ему быть? Что ему теперь об Айсылу и ее детях думать и что они о нем, человеке чужой веры и из чужого края, думать могут? Он ведь, конечно, за помощью к ним в Крым приехал. И не один, а с пчелами. Несмотря на их горе, помощь эту получил. Получил и получал. И не только лепешками и ужинами, а и душевную. Даже привязался к ним, как бездомная собака к доброму человеку привязывается, за ним, хвостом виляя, ходит. И вдруг ворвалась в их отношения смерть. И все. Тишина. Поговорить не с кем. Будто забыли о нем!
На спине рюкзак пустой болтался. В кармане брюк рубли лежали, и те, что на ремонт машины ему при въезде в Крым дали, и те, что он от Айсылу за мед получил. Вот и с продажей меда они тоже ему помогли. Значит, беспокоились о нем до похорон! А может, они обиделись из-за того, что он на похороны приперся? Он ведь там действительно единственным чужим был! Никто из местных славян прощаться с Ахтемом не явился!
Покачал головой Сергеич. «Может, все-таки зайти к ним?» – подумал.
Ясное дело, что не до него им сейчас. Траур у них. А какой траур у мусульман, он не знал. Может, траур в том и заключается, что никого из чужих или чужой веры они видеть не могут?
– Ну тогда они меня вежливо в дом не пустят, – решил пчеловод. – На пороге пояснят. Я, наверное, все-таки сначала к ним, а потом уже в магазин…
Стал он дни, минувшие с похорон, пересчитывать, пальцы на руке загибать. И вдруг понял, что не дни считает, а ночи. И даже не ночи, а сны! И тут ему последний увиденный сон вспомнился. Тот, что прошедшей ночью он видел. Страшный. Страшный и глупый. Будто под землей он в шахте жил, и шахта заброшенной, закрытой была. Хотя электричество в ней дивным образом свет тусклый в фонарях удерживало. И кровать у него там стояла такая же, как дома. Может, это даже та самая кровать железная была, с хромированными спинками – спинка у изголовья выше той, что в ногах, и на верхних кончиках четырех боковых столбиков – круглые блестящие набалдашники, которые откручивались при необходимости. А рядом, метрах в трех от кровати, ряд ульев. Все его шесть ульев. И вылетали из них пчелы, только вот куда они летели – не мог во сне Сергеич понять. Он и сидел у ближнего улья, за летком наблюдая. Видел, как вылетают пчелы, видел, как прилетают, грузно из-за веса собранной пыльцы на леток бухаясь. Только пыльцу они черную приносили, как уголь, черную. И смотрел на них Сергеич, наблюдал за ними, а понять не мог. Пчелы, может, из-за тусклости, то серыми ему казались, то черными, как большие осенние мухи. И только по жужжанию, которое он никогда с другими насекомыми жужжаниями бы не спутал, понимал, что не мухи это, а пчелы.
Когда ноги Сергеича его к мечети вывели, бросил он о сне последнем думать. Свернул на улицу и увидел впереди, возле забора Айсылу, синий микроавтобус и такого же цвета джип с молчащими мигалками на крыше.
Когда к калитке подошел, из микроавтобуса мужик-славянин вылез, уставился вопросительно. Вроде как окликнуть хотел, но пчеловод быстро в калитку шмыгнул и торопливо до порога дошел. Постучал.
Дверь долго не открывали. Уже хотел было Сергеич со двора идти, как тут шаги услышал.
– А, это вы, – Бекир приоткрыл дверь.
– Я на минутку, – прошептал Сергеич, заходя. – Хотел вашей маме соболезнования выразить!
Неожиданного гостя усадили за стол. Угостили чаем.
– Вы извините, если я не вовремя, – Сергеич посмотрел в лицо хозяйке, пытаясь понять, что в нем изменилось.
Выглядела Айсылу неважно, словно не спала ночью. Глаза ее странным, холодным спокойствием светились. Айше присела за стол, но только на минутку, а потом вместе с чашкой из гостиной вышла. Остались они втроем.
На трюмо знакомая церковная свеча горела. Если б зеркало не было темной тканью занавешено, отражался бы в нем сейчас этот огонек, вполне бесполезный при таком ярком солнечном свете, внутрь комнаты через большое окно падающем.
– Примите мои соболезнования, – перевел Сергеич взгляд со свечи на хозяйку. – Извините, что побеспокоил, что пришел…
Айсылу кивнула.
– Спасибо, – проговорила она негромко. – И еще спасибо, что вы тогда в Симферополь съездили. Если б не вы, они бы нам Ахтема не отдали…
Сергеич пожал плечами.
– Они знали, – прошептал он, глядя в глаза Айсылу. – Я раньше говорить не хотел… Тот человек, с которым я разговаривал, вас вдовой назвал…
Хозяйка слова гостя на удивление спокойно восприняла.
– Вдовой без захороненного мужа называться нельзя, – сказала. – Но теперь мне можно… Вы завтра приходите. На поминки.
– А что, уже девять дней прошло? – удивился Сергеич.
– Шесть, – ответила она. – Завтра семь будет…
– У вас на седьмой?
– На третий, седьмой… на пятьдесят первый, – Айсылу возвратила взгляд на свой нетронутый чай, потом обернулась к сыну. – Ты заедешь за ним завтра?
Бекир кивнул.
Минут через пять Сергеич заторопился. Ни Айсылу, ни Бекир за время их короткого разговора к своему чаю не притронулись. Вот и пчеловод решил свой не допивать.
Сын Ахтема проводил гостя до двери.
– А почему Айсылу на похороны не ходила? – спросил напоследок пчеловод.
– У нас женщины и дети не ходят. Они дома прощаются, – пояснил Бекир. – Я за вами завтра к часу заеду!
56
За поминальным столом первым делом Сергеич спиртное взглядом поискал. Но не нашел. Только лимонад да компот. Он, конечно, о мусульманском запрете на алкоголь знал, но тут подумал: а вдруг на поминках можно? Поминки – это ж особый случай! Гости поминальные замолкли, когда он пришел. На вошедшего посмотрели, молча кивнули ему. И тут же поднялись, принялись на татарском с хозяйкой прощаться. Сергеич обрадовался. Подумал, что вот уйдут они сейчас, и останется он с семьей Ахтема, а значит, сможет с ними по-русски поговорить. Но только успел он об этом подумать, как в комнату зашли двое. Одного Сергеич узнал – он молитвой на кладбище командовал. Этот как раз с ним по-русски поздоровался, руку пожал. За столом опять татарская речь зазвучала. Сник Сергеич. Неловко ему стало. К тому же пробило его чувство нервного голода. И, не глядя уже на присевших за стол вновь прибывших, потянулся он рукой к лепешке с сыром и зеленью.
Имам, тот, за которым участники похорон у могилы Ахтема молитву повторяли, заговорил неожиданно громко и, как показалось Сергеичу, строго, к Бекиру и Айсылу обращаясь. На его голос и Айше из-за двери выглянула. Вошла, остановилась, имама слушая.
А имам рукой на горящую свечку указал и что-то объяснять присутствующим продолжил. Айше к трюмо подбежала, наклонилась к свече, задула маленькое пламя.
Имам бросил на девчушку одобрительный взгляд.
Он ушел минут через пять. И, уходя, снова Сергеичу руку пожал, что немного пчеловода успокоило.
Когда дверь дома за имамом захлопнулась, поднялась со своего места Айсылу, к трюмо подошла. Чиркнула спичкой, снова свечку зажгла и за стол вернулась.
Тут из коридора голоса новых гостей донеслись, и Сергеич поднялся, посмотрел на хозяйку скорбным взглядом, привлек к себе ее внимание и, кивнув на прощание, вышел. Уже в коридоре посторонился, чтобы дать возможность двум мужчинам и одной женщине к столу поминальному пройти.
За забором в этот раз два микроавтобуса стояли. В ближнем сидели «беркутовцы» в черных бронежилетах поверх формы.
Поднимаясь мимо виноградников, думал почему-то Сергеич об этих полицейских в черных бронежилетах. Думал о том, что и у пчел, и у муравьев тоже есть свои охранники, за порядком смотрящие и защищающие семьи от чужого вторжения. Думал о том, что как раз у пчел люди и могли бы научиться порядок защищать. Только вот пчелы благодаря своему порядку и труду коммунизм в ульях построили. Муравьи до настоящего, природного социализма дошли. Это потому, что муравьям производить нечего, они только порядок и равенство поддерживать научились. А люди? У них ни порядка, ни равенства. И даже полиция бездельничает. Просто под заборами стоит!
Может, до самой пасеки думал бы Сергеич о пчелах, муравьях и «беркутовцах», что у дома Айсылу дежурят. Но тут отвлекли его туристы на тяжелых, горных велосипедах. Спускались они по дороге ему навстречу, и тот, что с желтым рюкзаком на спине первым ехал, громко с пчеловодом поздоровался.
– И вам добрый день! – ответил ему Сергеич. А потом остановился и проводил всю компанию велотуристов взглядом.
Около пяти, когда он уже к источнику за водой сходил, зазвонил в палатке мобильник.
Удивился пчеловод, нырнул в палатку, на экран телефона взглянул.
– Галина? – прошептал.
– Сережа? Ты меня слышишь? – прозвучал ее голос.
– Да, да! – Пчеловод прижал верхушку мобильника к уху.
– Как у тебя?
– Ничего! Жарко. А у тебя?
– У нас тут такое, – в голосе ее прозвучала растерянность. – Валик убился. Тот, которого твоя пчела в глаз ужалила!
– Как убился?
– Да гранатой себя подорвал. Он и так в последнее время сам не свой ходил. Из-за слепоты то на столб натыкался, то на прохожих. И как на кого наткнется, сразу в драку лезет. А сегодня утром взрыв на все село. Ну мы побежали, я магазин открытым оставила. А он там, во дворе у себя…
– Жалко, – выдохнул Сергеич.
– Конечно, жалко, – согласилась Галина. – Но я чего звоню. Можешь теперь приезжать! Теперь точно никто против тебя слова не скажет…
– Думаешь? Так и не скажет?
– Ты приезжай. Все одно спокойнее будет…
57
Под вечер достал Сергеич из багажника бутылку настойки, взял железную кружку, из которой чай пил, и присел не у своего улья, а у чужого. Пчелы Ахтема, похоже, ничего против его присутствия не имели. Присел он, с кружкой в руке музыкой пчелиных крыльев заслушался. Выпил глоток настойки. Во рту тепло стало, и загорчило чуток. Так иногда бывает, когда спирт с медом в настойке общий язык не находят. Заставила Сергеича эта медовая горечь об Ахтеме задуматься. Понял он, что не случайно с татарином беда случилась. Видно, в политику полез, против сил, от которых бежать и прятаться надо. Ведь недаром у его дома даже после смерти «беркут» дежурит, не уезжает!
– Что ж вы его не уберегли? – прошептал Сергеич, на леток улья глядя, где, несмотря на близящийся вечер, пчелиная жизнь вовсю кипела. – Что ж вы его от себя отпустили?
Сидел он так, грустил, проливая на язык настойку, чтобы снова и снова горечь медовую почувствовать. Поглядывал на другие ульи татарина. О Бекире думал. «Он справится!» – прошептал сам себе. И тут вдруг резкая, острая боль пронзила его, в сердце, как нож уколола. Позавидовал он покойному Ахтему. Подумал, что сына-то у него нет, и случись что-то с ним, с Сергеичем, останутся его пчелы сиротами. Умрут из-за болезней или паразитов, или от отсутствия внимания зачахнут. Дочь, конечно, у него есть, но ведь на самом деле дочь есть не у него, а у его бывшей жены Виталины. И дочери пчелы не нужны. Любовь к пчелам с материнским молоком не передается! Вздрогнул Сергеич от странной мысли. При чем здесь материнское молоко? Можно подумать, Виталине его пчелы интересны были! Вздохнул. Выпил еще.
Про звонок Галины вспомнил.
– А ведь ждет, – прошептал. – Тут ведь не останешься! Девяносто дней – до свидания!.. А если не к Галине, то куда? Домой? Тоже можно. Даже надо! В конце августа баптисты уголь привезут! Бесплатно! А Пашка сказал, что уголь только тем дадут, кто на месте будет, кто ворота в свой двор грузовику откроет.
Хотел было Сергеич снова в кружку настойки налить, да заметил, что бутылка пустая.
Опустил опять на леток улья взгляд. Пчелы, вернувшиеся домой с пыльцой на лапках, толпились у отверстия, отталкивали друг друга, пытаясь первыми внутрь пробраться.
– Ну что ж вы себя как люди ведете! – проговорил он им с упреком.
58
Каждый вечер с наступлением темноты выходил Сергеич по привычке на пригорок над виноградниками и Албатом. Хотел освещенной фонарями и окнами жизнью поселка полюбоваться, да не складывалось. Видимо, серьезные проблемы в округе с электричеством возникли! Видел он внизу вместо сказочного Албата черную дыру Куйбышева. Посмотрит в темень, вздохнет да и назад в палатку.
Зато спалось теперь пчеловоду лучше. А вот просыпался он в последние дни из-за беспокойства. Беспокойство это, правда, вызвано было медом. Соты и в его ульях, и в ульях покойного Ахтема уже почти заполнены были. Вот-вот начнут пчелы их воском закупоривать. А значит, надо бы Бекира предупредить, что опять время пришло медогонку на пасеку везти. Но Бекир после похорон отца на пасеке не появлялся. Сам Сергеич тоже после поминок в поселок не спускался. Еды ему пока хватало, а навязывать свое присутствие людям, что в скорби по покойному Ахтему пребывают, не хотелось.
Конечно, интересно было бы Сергеичу узнать, как долго у мусульман траур по покойным длится. Айсылу говорила, что поминки на третий, седьмой и пятьдесят первый день справляют. А про траур он у нее не спросил. А тут и некого. Не у пчел же об этом спрашивать? А что, если Бекир в ближайшие дни не приедет? А мед гнать надо! Иначе пчелы подумают, что для себя мед наконсервировали, и вылетать на работу перестанут! Как им потом объяснить, что ошибка вышла? Что летать им еще до самой осени предстоит? Неужели Бекир не чувствует, что время пришло? Ахтем бы почувствовал! А что, если пойти вниз да спросить у местных, кто из них пасечник? Чтобы Айсылу и Бекира не беспокоить! Пчеловод ведь пчеловоду всегда поможет?
Следующим утром, выйдя на пригорок, увидел Сергеич девчушку, которая, с трудом крутя педали, на велосипеде вверх по дороге поднималась. Удивился он, за ней издалека, сверху наблюдая. Туристы – они группами ездят. А эта вот одна.
И стоял пчеловод, грея в солнечных лучах макушку свою, пока солнце еще не припекало. Стоял и глазел на упрямую юную велосипедистку, которая уже и с велосипеда спрыгнула, и вела его теперь за руль по дороге. Смотрел, пока в ней Айше не признал. Личико у нее совсем не восточное, если издалека смотреть. Это вблизи видно, что не славянка – глаза карие своим разрезом восточную кровь сразу выдают. Но ведь раньше она сюда не приходила, так что, наверное, и сейчас она не к нему, а по своим делам куда-нибудь дальше. Мало ли тут тропинок?
Однако подождал ее Сергеич, не ушел.
Айше, увидев пчеловода, быстрее зашагала. И видно было ему, как нелегко ей велосипед толкать!
– Добрый день, – устало выдохнула она, остановившись метрах в трех.
Сергеич не гордый, сам подошел к девчушке. Подождал, пока она отдышалась.
– Ну как там у вас? – спросил.
– Мама просила вас к нам зайти, – проговорила Айше. – Как можно скорее!
– Скорее? – повторил озадаченный Сергеич. – Так ты что, за мной сюда поднялась?
Девчушка кивнула.
– Вот те на! Надо было мне вам номер своего мобильного дать! Вот уж я недотепа! – занервничал-заторопился пчеловод. – Ты тут подожди! Я сейчас!
И зашагал к пасеке, к палатке, на ходу на себя чертыхаясь и понять пытаясь, почему сразу с ней вместе в поселок не отправился, почему подождать ее попросил, будто ему что-то надо было из вещей с собой прихватить? Почему раньше номер свой телефонный им не дал?
Уже заглянув в палатку, успокоился.
«Конечно, – решил. – Что ж с пустыми руками идти? Свечи у них, должно быть, на исходе уже. Возьму еще!»
Вытащил из связки пять свечек – для себя оставил. Остальные в бумагу завернул и в пакет сунул.
С полдороги Айше спросила разрешения на велосипеде в поселок спуститься. Оно, конечно, глупо – сверху вниз велосипед вести, когда на нем ехать можно.
– Да езжай! – сказал Сергеич.
И покатилась она на велосипеде вниз по грунтовке, осторожно покатилась, притормаживая.
Когда пчеловод у мечети направо повернул, первое, что ему в глаза бросилось, так это отсутствие «Беркута». Пустынной была улица, на которой дом Айсылу стоял, – ни людей, ни машин с мигалками. Вроде бы облегчение должно было у Сергеича в мыслях наступить, но наоборот – прибавил он шагу, чтобы быстрее во двор, завитый виноградом, зайти. Даже калитку за собой не закрыл – сразу на порог.
Дверь Айсылу открыла. Провела его в комнату – он сразу на зеркальное трюмо под стенкой посмотрел. Зеркало все еще тканью завешено, свеча горит там же, где и в прошлый раз. Только другая свеча, стеариновая.
– Бекира арестовали, – сообщила она и в голосе ее задавленная, уставшая боль прозвучала. Будто к прежнему горю, уже все душевные силы забравшему, новое добавилось.
– За что? – Сергеич ошарашенно в ее глаза посмотрел.
– Обыск был. Следователь сказал, что Бекир церковь ограбил и свечи церковные украл. А свечи, – она оглянулась на ту, что перед зеркалом маленьким пламенем трепетала, – кто-то нам под дверью оставил, когда электричество пропало. Бекир в тот день в Белогорск ездил. Как он мог тут церковь ограбить?
Сергеич напрягся.
– Да не он это! Точно! – проговорил после паузы заторможено. – Это я вам свечи приносил! Мои они! Не краденые! У нас церковь разбомбили, вот я их и взял…
Глаза Айсылу загорелись.
– Ваши? – переспросила она, словно не поверила его словам.
– Вот, такие же! Вам принес, – вытащил он из пакета бумажный сверток, на стол опустил, развернул бумагу.
– Ну слава Аллаху! – вырвалось у хозяйки вместе со вздохом облегчения. – Тогда вы им скажете? Да? Что это вы принесли?
– Конечно! Скажу! А кому?
– В Бахчисарай его забрали, в полицию!
59
Этим же днем, посадив Айше рядом на пассажирское сиденье, чтобы дорогу показывала, приехал Сергеич в Бахчисарай.
– Вы к кому? – спросил дежурный.
– К начальнику. По поводу одного парня из Албата, Бекира…
– Мустафаева? – переспросил дежурный, криво ухмыльнувшись. – Из какого-такого Албата? Он из Куйбышева! А вы ему кто?
– Никто, – Сергеич растерялся. – Я только хотел сказать, что свечи церковные я им дал! Не грабил он церковь!
– Вот как? – молодой полицейский пристально посмотрел посетителю в глаза. – Понятно. Так а зачем вам начальник? Вам его следователь нужен! Документы покажите!
Пчеловод протянул свой видавший виды украинский паспорт.
– А что ж вы российский не получили? – удивился полицейский, взяв документ в руки.
Полистал. Остановился на штампе прописки. Поднял еще более удивленный взгляд на просителя.
– А вкладыш о въезде где?
Сергеич протянул ему и вкладыш, вчетверо сложенный.
– Не уважаете вы документы, – покачал головой полицейский. – Тут подождите! – сказал и ушел в глубь коридора.
Вернулся не один. Вместе с ним коротко стриженный мужчина лет сорока пришел, в черных брюках и синей рубашке. В руках он держал паспорт Сергеича вместе с российским вкладышем.
– Ну что, – заглянув в документ, возвратил мужчина взгляд на пчеловода. – Сергей Сергеич, пойдемте!
В кабинете, куда привел его следователь, три стола были завалены папками и бумагами.
Коротко стриженный невнятно представился и уселся за стол у окна. Рукой указал пчеловоду на стул по другую сторону.
«Трифонов? Грифонов?» – все еще пытался мысленно Сергеич расшифровать услышанное, в котором только первое слово «следователь» произнесено понятным образом было.
– Ну, рассказывайте, – уставился ему этот то ли Трифонов, то ли Грифонов в глаза.
Сергеич объяснял про свечи, про свое село и разбомбленную церковь, про пчел. А тот слушал и кивал, но лицо оставалось каменным и безразличным, словно не верил следователь ни единому услышанному слову. Из-за этого начал Сергеич нервничать.
– Я честно говорю, – добавил он уже после того, как вроде бы в своем рассказе точку поставил.
– Церковные свечи из православного храма вы мусульманам подарили? И как же это вас угораздило до такого экстремизма додуматься? – произнес следователь голосом человека, который вроде как чему-то действительно страшному ужаснулся.
– А что такого? – Сергеич пожал плечами. – Электричества же у них не было! Я у себя в селе тоже ими вечера подсвечиваю. У нас света уже третий год, как нет!
Следователь обернулся. На икону Богоматери, на стене висящую, посмотрел.
Сергеич нервно слюну сглотнул. Тоже на икону взгляд поднял, а потом на портрет президента российского, что справа от иконы висел, глянул.
Трифонов-Грифонов вытащил из ящика стола несколько листов бумаги и ручку. Сдвинул бумаги в сторону, чтобы место перед посетителем расчистить.
– Пишите! – сказал. – Все, что вы мне рассказали, только с подробностями.
Запыхтел Сергеич над бумагой.
– Ничего, если ошибки будут? – поднял взгляд на следователя.
– Ничего, исправим, если что!
Минут двадцать у пчеловода ушло на письменный пересказ этой истории. Следователь сидел терпеливо, ожидал. Потом взял в руки, перечитал три листа бумаги, исписанных неровным почерком.
Читать бесплатно другие книги:
