Серые пчелы Курков Андрей

36

Проснулся он в палатке от холода. Рука полезла вниз искать съехавшее одеяло, а наткнулась на карман куртки. Спал он, оказывается, одетый, и не в спальном мешке, а на нем. Еще глаза не открыл, а рука в карман куртки залезла и остановилась, когда пальцы мобильник теплый обняли, словно согреться хотели.

Выбрался Сергеич из палатки и к машине: дверцу проверить. Открытой оказалась. Закрыл. Только потом к ульям обернулся и в этот момент возник вокруг звуковой мир, словно кто-то сверху ему слух, ранее на ночь выключенный, снова включил. Зажужжал этот мир вокруг тонко и ненавязчиво. И совпало это жужжание с движением пчел, с летков взлетающих легко и почти невесомо. Привычно выделил пасечник взглядом одну пчелку и проследил, как она поднялась на полметра от летка и дальше по прямой линии в сторону поля полетела.

Успокоился Сергеич. Костер разжег. В чайник воды налил. Повесил его на крюк, с треноги свисающий. О Гале задумался. Вечер прошлый вспомнил, борщ ароматный с крупной фасолью, косточки телячьи с мясом нежным, весточку от Петра с самым важным словом – «Жив».

А потом осторожно, словно его мысли кто-то подслушивать-подглядывать мог, вспомнил, как в ее спальне раздевался, как в кровать мягкую лег, вспомнил жар ее тела и силу ее рук. И, конечно, бегство свое вспомнил. Хотя слово «бегство» сразу будто зачеркнул в той мысли. Зачеркнуть-то зачеркнул, а заменить другим словом не смог, не нашел другого слова. И пропустил, да и дальнейшую мысль в другую сторону повел, обрадовавшись, что может думать так, как хочет, а не поддаваться на подсказки внутренние. И стал Сергеич думать о том, что Галя обидеться могла, ведь не по-взрослому это как-то: из постели с женщиной так тихо, не попрощавшись, уходить.

– Извиниться надо, – решил он. – Я же почему ушел? Потому, что за пчел испугался. Собаки у меня сторожевой нет, оставлять вещи и ульи не на кого… Поймет она.

И она действительно поняла. Он приехал к двенадцати, взял ей баночку меда и три церковных свечи в подарок – больше ему дарить было нечего. Прямо в магазине, пока покупателей не было, объяснил скомкано, но Галя понимающей улыбкой остановила и успокоила его.

– Поди поешь, там еще борщ остался! Я сейчас тоже подойду! – протянула она ему ключ. – И вот, возьми еще. Отрежь себе кусок, а остальное в холодильник на кухне спрячь!

Взял он и ключ, и колбасы копченой палку. И потопал к ее дому.

Навстречу мужик знакомый встретился. Удивился Сергеич ощущению «знакомости» лица его, но память мгновенно подсказала, где он его видел: был это один из тех двоих, которые помочь ему отказались.

Кивнул мужику на ходу. Тот тоже кивнул, не сбавляя шага.

Дом Гали в этот раз теплее Сергеич показался. Разулся, он куртку снял и сразу на кухню с колбасой. Открутил вентиль на баллоне с газом, одну конфорку зажег. Из холодильника вчерашнюю кастрюлю с борщом достал. Поставил греться.

Галя появилась минут через десять.

Сели они обедать по-домашнему, будто бы и не в гостях он был. Без водки.

– Там у тебя все в порядке? – спросила деловито.

Кивнул Сергеич. Дожевал мяса кусочек.

– Вода закончилась, мне бы канистру набрать.

– Так набирай.

– Канистра в машине.

– Ну подъедешь под калитку, чтобы не носить тяжести зря.

Потом пили чай. Сергеич к чаю себе на хлеб толстый слой масла намазал. Словно не наелся.

– А отсюда ты куда? – спросила вдруг Галя.

– Когда? Осенью? – уточнил он, и, не дожидаясь ответа, сказал: – Домой.

– Домой? – удивилась она. – А что, думаешь, к осени война закончится?

– Вряд ли, – выдохнул Сергеич. – Но там хозяйство…

– Огород посадил? – спросила Галя.

– Нет, – он поднял на нее задумчивый взгляд. – Огород больше не сажаю. Боюсь. Там и снаряды могут быть неразорвавшиеся, и мины. Они, знаешь, как легко в землю заходят? И земля за ними сразу закрывается так, что и не увидишь, куда они попали. У нас в Светлом, – недалеко от нас село, старик один на огороде подорвался. Но они там упрямые. Все равно огороды садят!

– Страшно-то как! Так зачем возвращаться?

– Не знаю, дом у меня там, а к дому всегда возвращаются… Такой я вот. Если б другим был, то жил бы сейчас в Виннице и проблем не знал!

– В Виннице? – уважительно повторила продавщица. – А как бы ты там устроился? Это ж не село.

– Жена у меня там бывшая. И дочь с ней. Уехали от меня еще перед войной. Ее тоже домой потянуло, не смогла у нас прижиться…

– И что, снова замуж вышла?

– А бог ее знает, – Сергеич пожал плечами. – Не сообщала.

Пока Галя посуду мыла, включил он телевизор. «Новости» нашел.

«Очередь за биометрическими паспортами занимают в пять утра», – сказал диктор, и на экране появилась длиннющая очередь перед современным офисным зданием с большими окнами.

Выключил Сергеич телевизор из-за жалости к людям, в этой очереди стоявшим.

– Что там? – выглянула из кухни Галя.

– Ничего хорошего, – ответил. – Издевается власть над людьми, как раньше! Только теперь еще к этому война добавилась.

37

Наступление лета замедлило течение времени. Больше шума появилось в природе, громче птицы по утрам запели, но и звон пчелиных крыльев от этого шума не затерялся. Этот звон считал Сергеич не только доказательством присутствия и здоровья своих пчелок, но и доказательством своего собственного присутствия. Ведь был он, как-никак, не только хозяином пасеки, но как бы и представителем законных интересов пчел. Интерес, конечно, у них один – мед собирать. Внутренние правила их жизни, отношения пчел-работниц с трутнями, с охраной ульев, вся эта мелкая бытовуха, как и у людей, являлась их личным делом и Сергеича не касалась. Его коснулась бы только неожиданная смерть или пропажа пчеломатки, но, слава Богу, в его хозяйстве с пчеломатками все шло гладко. Они жили, трудились, умирали, когда и как природой написано, передавая свою эстафету сменщицам, в тех же ульях рожденным. Ну а Сергеич только следил за порядком в смысле пчелиного здоровья. Ос, пытавшихся регулярно к пчелам под крышку улья подселиться, выгонял и истреблял, мед качал, металлическим скребком для этого соты открывая, разливал его по банкам, воск собирал, пергу. Вот так объединялись в единое смысл его жизни и работа, и смысла жизни тут было больше, чем работы. Работу основную пчелы выполняли и совета у него не спрашивали: что и как делать. Ни совета, ни разрешения.

Коммерческая выдумка Гали про то, что мед «антиалкогольным» быть может, возымела успех даже в соседних селах. И в бардачке его «четверки», исполнявшего роль кошелька и закрывавшегося на маленький ключик, накапливались деньги, помогая ему увереннее в завтра смотреть. Сама Галя подъезжала на мотороллере всякий раз, когда больше трех дней его не видела. Но приезжала не часто, ведь два-три раза в неделю он в селе появляться старался. И воды в канистру набирал, и у Гали ужинал, и у нее же, уже не пользуясь «медовым» кредитом, ведь давно закончился тот, чаем-колбасой-сыром запасался. После того, как первую пробную партию меда Галя продала, стала она ему наперед за мед деньгами платить. Отношения, впрочем, из-за этого деловыми не стали, а так и остались дружескими и теплыми. Она сама «нащупала» умом и нашла допустимую дистанцию отношений, чтобы и навязчивой не казаться, и эмоционально, да и телесно все необходимое от отношений с симпатичным ей мужчиной получать. Сергеич не противился. Он бы и большему не противился, но установившееся между ними полунезависимое равноправие его полностью устраивало. Жил он не на два дома, то бишь на свою палатку и ее дом, а только на один, на свой. Земля под ульями и вокруг Сергеичу тоже временно своей казалась. Потому и не положено ему было далеко или надолго от своего хозяйства уезжать. И это, без всякого сомнения, Галина понимала. Понимала, но все равно время от времени проговаривалась случайно так, что Сергеич тайное ее желание чувствовал – чтобы он вместе с пчелками к ней перебрался: он – к ней в дом, а пчелки – в ее сад.

Когда пчелы воском стали соты с медом закупоривать, озаботился Сергеич отсутствием медогонки. Попросил Галю с сельским пчеловодом, который свой мед в Одессу продает, поговорить. Тот нормальным мужиком оказался. Через пару дней сам на прицепе медогонку привез. С интересом в улья Сергеича позаглядывал. Помог мед накачать – почти сто кило набралось! Расплатился Сергеич с ним деньгами, а не медом: смешно было бы побратиму по пчелам мед предлагать. Но пчеловод из предложенных Сергеичем денег только пятьдесят гривен взял. «За бензин!» – сказал. И на прощанье руку пожал по-мужски, посмотрел Сергеичу в глаза с добрым сочувствием. А ведь ничего про жизнь его не спросил. Значит, рассказала ему Галина главное – чем Сергеич от других отличается и почему он тут оказался.

Вечером, оставшись один на один с новым медом и со своими «старыми» пчелами, уселся Сергеич у костра на подстилке-покрывале. Достал из багажника бутылочку настойки медовой, стаканчик пластмассовый и мобильник. Смеркалось уже, а потому костер ярче казался. Налил он себе полстаканчика и Пашкин номер набрал. Почему-то был уверен, что «Вне зоны» он, что невозможно отсюда до их села так просто дозвониться. Но после трех гудков что-то в телефоне клацнуло.

– Ты, что ли? – хрипловато удивился Пашка.

– Ну да, я, привет! А ты где? Дома?

– Дома, телевизор смотрю…

– Что, электрику дали? – воскликнул Сергеич.

– Да шучу я, нету электрики! – поспешил успокоить собеседника Пашка. – Все, как было, только стреляют чаще.

– А куда стреляют?

– Ну как куда? Друг в друга. По ночам. Иногда так низко летит, что увидеть можно! Страшно становится! А потом – «бах» на той стороне!

– Ясно, – Сергеич вздохнул. – А у меня ты давно был?

– А что мне у тебя без тебя делать?

– Ну посмотреть, все ли в порядке, – подсказал пчеловод, чувствуя, как подбирается к нему раздражение.

– Да все там в порядке, – сказал Пашка. – Неделю назад заходил. Все цело, только мышами пахнет! Кошек-то теперь в селе нету!

– А ты бы проветрил, – попросил-посоветовал Сергеич.

– Это ж надо или поздно, или рано, когда воздух свежий. А днем тут духотища на солнце. В следующий раз проветрю! Чего там! Я вот все думаю как-нибудь на карьер искупаться пойти. Туда, за Светлое…

– Ты что, с ума сошел? – вырвалось у Сергеича. – Убьют еще! Ты береги себя! У меня в серванте внизу справа за документами бутылка настойки на калгане стоит, можешь выпить!

– За это спасибо, – ответил Пашка. – А то у меня уже все кончилось, а у ребят из Каруселино командир новый. Строгий, с Кубани. Не приходят теперь они, да и я туда боюсь… Ты когда вернешься?

– Да хорошо тут, – выдохнул Сергеич и тут же себя виноватым перед Пашкой почувствовал. – Пчелам хорошо. И мед продается. Побуду еще. А как назад ехать буду, привезу чего-нибудь.

– Привези-привези, только поскорее! – попросил Пашка.

Взгрустнулось Сергеичу после телефонного разговора. Словно большего он ожидал. То ли больше новостей, то ли радости Пашкиной от того, что о нем вспомнили. Но ни новостей не получил, ни радости не услышал. Зряшный звонок вышел. Видно, сердится на него Пашка. Плохо ему там одному. Снаряды над головой летают. А поговорить не с кем.

«Лучше б я Виталине позвонил», – подумал Сергеич через минуту.

Но телефон уже в кармане лежал и доставать его снова ему не захотелось.

38

Утром разбудило Сергеича знакомое тарахтение мотороллера.

Выбрался он из палатки. Привычного солнца на небе не оказалось, – затянуто небо тучами.

– Я тебе пару яиц сварила, – Галя опустила на траву у потухшего костра пакетик, содержимое которого двумя яйцами явно не ограничивалось.

Достала коробок спичек из кармана теплой синей куртки – Сергеич впервые эту куртку на ней увидел, – собрала с земли рядом тонких веточек, зажгла их умело, с одной спички. И стала свертки из пакета выкладывать.

Сергеичу ее бодрость передалась и принялся он быстро за дело. В чайник воды долил, отошел к деревьям и принес для костра веток потолще. Достал из палатки свернутую подстилку, расстелил ее на привычном месте.

Вареные яйца, еще горячие, заставили Сергеича о своем походе в Светлое вспомнить, когда отправился он туда по замерзшей и заснеженной дороге мед на яйца менять. Но тут выложила Галя на газетку еще и бутерброды с колбасой, сыр нарезанный, миску пластиковую с клубникой и два спичечных коробка: один с солью, второй с сахаром.

Ели они вместе. Галя то и дело на свои часики ручные посматривала.

– Спешишь? – спросил пчеловод.

– Товар в начале восьмого привезут, надо встретить, – пояснила свое беспокойство.

– А что привезут?

– Утром – колбасные изделия и молочку, а к обеду – рыбные консервы и алкоголь.

– А как там мед продается?

– Хорошо! Могу и сейчас пару банок взять, чтоб не зря…

– Да, конечно! – закивал Сергеич. – Спасибо за этого, вашего пчеловода! Я думал сам к нему за медогонкой съездить, а он своей машиной привез, да и крутить помог.

– Да он ничего, – согласилась Галя. – Только жадный чуток, но ведь сейчас без жадности не выживешь! А ты чего мне не звонишь? – спросила вдруг.

– Да так как-то… Не получается. Не могу, – признался Сергеич. – Я вообще по телефону не умею разговаривать. Наверное, поэтому и звонить боюсь. Вот и жене своей бывшей позвонить не могу. Пробовал, но не выходит. Товарищу в свое село вот позвонил, и тоже глупый какой-то разговор вышел. Если б было что конкретное сказать…

– Ну да, – Галя согласилась. – Так вот говорить, когда рядом, оно лучше. Когда голос от тела не оторван, когда человека видишь.

Сергеич поднялся, заметив пар из чайника. Посмотрел на небо, словно хотел за дальнейшей судьбой этого пара проследить.

На самом деле интересовали его тучи. Подумал он мельком про дождь, который если не сейчас, то до обеда точно пойдет.

Вскоре засобиралась Галя назад. Помог Сергеич ей на багажничке пакет с двумя литровыми банками меда резиновыми ремешками укрепить. Дал с собой и мобильник с зарядкой – попросил в магазине в розетку вставить и к обеду приехать пообещал.

Дождь закапал к одиннадцати, но оказался такой мелкий и редкий, что даже костер на него внимания не обратил, что уж там о пчелах говорить. Однако температура воздуха, конечно, упала чуток, и достал Сергеич из вещей свитер и оранжевую кепку с надписью «ФК Шахтер». Натянул ее на голову до ушей. Против мелкого дождя она годилась. И тут захотелось ему себя повнимательнее в зеркало рассмотреть. Но где ж его взять, это зеркало? Оглянулся он на машину. Сел за руль, повернул зеркало заднего вида так, чтобы себя в нем увидеть. Увидел, но внимательно рассматривать не стал – слишком уж постаревшим сам себе показался. Да и волосы из-под кепки неряшливо торчат, по-бомжацки как-то!

Капли по лобовому стеклу громче застучали. Завел Сергеич мотор, включил дворники, так под их скрипучую музыку и до магазина доехал.

Галя ему кусок свежего зельца дала, чаем сладким напоила. И деньги за два кило меда отсчитала.

– А тут у вас в селе парикмахерской нет? – спросил Сергеич, пряча заряженный мобильник в карман.

– Нет, у нас нет. В районе, в Веселом, там их несколько. Да прямо на въезде с правой стороны в пятиэтажке! Тут езды минут пятнадцать!

– А чтоб помыться? – Голос у Сергеича зазвучал грустнее и просительнее. – Может, баня у них в Веселом тоже есть?

– А зачем баня? – снисходительно глянула на него Галя. – У меня колонка, так что и душ теплый!

Оживился Сергеич, получив в душ приглашение. Засуетился.

– Я тогда сейчас постричься поеду, а потом обратно сюда, в душ!

– Ну давай-давай! – улыбнулась Галя. – День рождения у тебя, что ли?

Сергеич отрицательно мотнул головой.

Минут через двадцать увидел он на обочине дороги табличку «Веселое» и герб с двумя воловьими головами. Впереди – несколько пятиэтажек. Первая справа стояла не на дороге, а на параллельной улице. Парикмахерскую он нашел легко. Клиентов внутри не было, и молодая стройная девушка в синем халатике, сидевшая за столиком для маникюра, при звуке открывшейся двери оторвала взгляд от планшета.

– Может, вам и голову помыть? – предложила, когда он уже в парикмахерское кресло уселся.

– Не надо, – ответил Сергеич.

– А какую прическу хотите?

– Покороче, чтобы не расчесываться.

Выбрала девушка насадку для машинки, и минут через восемь в большом зеркале напротив увидел Сергеич свой обновленный образ, в котором почти все теперь его устраивало, кроме неравномерной щетины на щеках и подбородке.

– Вас побрить? – догадалась юная парикмахерша.

Клиент кивнул.

На улицу вышел Сергеич помолодевшим. И щеки его приятно щемили от одеколона, и затылок, где девушка тоже бритвой прошлась, а потом из зеленой бутылочки попрыскала. Было ему даже неловко, что за все это, – и за стрижку, и за бритье – только тридцать гривен отдал!

Сел в машину, мотор завел и поймал себя на мысли, что неправильно это – в город только на окраину заезжать! Решил по улицам проехать, с райцентром поближе ознакомиться.

Вернулся на главную дорогу. Проехал мимо церквушки деревянной с позолоченными куполами. Мимо банка проехал. Супермаркет со смешным названием «Вакула» промелькнул. Так до противоположного края городка и добрался. После чего развернулся и назад.

И часа не прошло, как сидел он уже в доме у Гали за столом, накрытым скатертью, чистый и с вымытой головой. На скатерти ключ от дома лежал, который Галя ему опять так легко передала, словно был он ее мужем. Передала и попросила обождать, пока она с работы не вернется. Пообещала на скорую руку ужин приготовить. Руки у Гали действительно «скорые», но на то она и хозяйка. Все у нее вкусно получалось и быстро, все, кроме борща, на который она времени не жалела потому, что правильный борщ быстро не сваришь.

Так уж всякий раз получалось, что, находясь в ее доме, не мог Сергеич о ней самой не думать. И думать всегда было о чем. Давала она простые и понятные поводы для обдумывания. Ведь женщина всегда дает больше поводов для обдумывания, чем мужчина.

«Ну да, хорошая она баба, – размышлял он. – И готовит славно. И жить для нее одной в таком доме несправедливо. Без мужика все равно, что без толку! Но уж очень она проста. И имя простое – Галя. И жизнь с ней, должно быть, была бы слишком простой».

Мысли эти сами собой вызвали из памяти у Сергеича другое лицо – своей бывшей жены Виталины. Вспомнились ее наряды, ее странные «винницкие» претензии. И к нему, и к его селу родному, и к самой жизни с ним. Все, что раздражало его когда-то в своей бывшей жене, вспомнилось вдруг как детские шалости, которые по прошествии годов вызывают у родителей ностальгическую улыбку.

Вздохнул он. Мысли свои на телевизор поменял. Нашел детективный сериал без начала и конца, стал за стреляющими и гоняющимися друг за другом героями следить. В голове гладкость возникла, спокойствие. Так под стрельбу и визжание тормозов Галю и дождался.

Ни до ужина, ни во время не высказала она то свое желание, которое уже привычным для мыслей Сергеича стало. Он даже удивился. Прическа его новая Гале понравилась. Гладила она ежик ладонью, гладила и улыбалась, пока он, утомившись от этого, не остановил ее. А потом допытывалась Галя, как ему райцентр понравился? Видел ли он памятник подкове? Заходил ли в магазины?

Похвалил Сергеич Веселое, чтобы приятное ей сделать. И еще добавил, что «люди там хорошие», имея в виду не население вообще, а приветливую молодую парикмахершу.

– Да, люди у нас хорошие! И там, и тут ничего. От нас к ним на завод «Продмаш» человек тридцать на работу ездит. А может, уже и больше! Расширяются они.

Минут пять Галя райцентр хвалила, о своем селе не забывая. И замолчала только тогда, когда Сергеич из-за стола встал, показывая, что уходить собирается. Тут лицо ее растерянность выказало. Думала она, наверное, что до утра он останется. Как-то само собой, видимо, думалось ей, что мужчина, в доме женщины душ принявший, остается у этой женщины на ночь.

Но Сергеич поблагодарил ее и за горячую воду, и за ужин. Попрощался тепло, почти по-родственному. И, сказав: «До встречи!», на порог дома вышел.

За калиткой, за забором, его зеленая «четверка» стояла. Темень вечерняя «обнулила» ее окраску. Теперь машина просто темной была и блестела местами матово, свет почти полной луны отражая. Где-то рядом на улице разговор громкий звучал. Двое мужиков о футболе спорили. Выловил Сергеич из их разговора слово «Динамо». Вскинул руку к волосам, проверяя – нет ли на голове его оранжевой кепки с логотипом «Шахтера»? Проверял и сам над собой смеялся мысленно, ведь помнил хорошо, что в палатку ее бросил.

Выехал к магазину «У Нади», и тут в свете фар перед машиной фигура с поднятой рукой возникла. Нажал он на тормоз. Машина словно споткнулась, сам пасечник грудью о руль ударился.

Вышел из машины сердитый. Готовый был уже идиота, под машину кидающегося, с головы до ног матом покрыть.

Виновник испорченного настроения ростом был пониже пчеловода. На ногах он стоял с трудом.

– До Веселого подвези, братуха! – попросил.

– До трассы могу, – сердитость в Сергеиче на жалость поменялась. На выпивших злиться бессмысленно.

– Там меня никто не подберет.

– А кто мне за бензин заплатит?

– За бензин? – переспросил пьяный. – А что, у тебя денег нет? Ты же «донецкий»!

Сергеич обалдел.

– Ну садись, – сказал он после короткого раздумья. – Отвезу! – последнее слово прозвучало из его уст, как угроза.

Но мужик этого не заметил. Подошел к машине, бухнулся на пассажирское сиденье.

– А кто тебе сказал, что я – «донецкий»? – спросил Сергеич, когда выехали они из села, оставив позади и церковь, и кладбище.

– Да все знают, – пассажир пожал плечами. – Ты ж как мылом смазанный! Вон Клим к Галке из магазина год клинья подбивал и все без толку, а как только ты появился – все, она твоя!.. Там у вас теперь же за бабами не побегаешь!

Он зевнул.

– И что? – спросил Сергеич. – Если я оттуда, значит херовый?

– А кто тебя знает, – пассажир махнул рукой.

– А если я херовый, то почему решил тебя до Веселого подвезти, хотя мне туда не надо?

– А я что? Я не сказал, что ты – херовый. Я сказал, что ты – «донецкий»…

Пассажир снова зевнул и уронил голову на плечо. Задремал.

Выехал Сергеич на дорогу, повернул к Веселому. Тут уже машин побольше стало. Фары встречных фур по глазам начали бить. На въезде, когда пятиэтажка, в которой он сегодня стригся, окнами справа засветилась, остановил он машину. Пассажира разбудил.

– Приехали! – сказал коротко.

Тот голову вскинул, в лобовое стекло уставился, обернулся к водителю:

– А ты можешь чуть дальше, супермаркет «Вакула» знаешь?

Ухмыльнулся Сергеич. Подумал, что нарочно так не придумаешь: сначала по совету Гали сюда стричься приехал, а вечером сюда же местного пьяницу привез, словно таксистом работать начал.

Отвез пассажира к супермаркету. Тот на прощанье удивил пчеловода – десять гривен на бензин дал.

– Тебя звать-то как? – спросил Сергеич выбиравшегося из машины мужика.

– Леха, – тот обернулся, и водитель внимательнее его лицо рассмотрел. Обычное лицо. Видно, что утром брился.

– Леха, я не из Донецка! Я из серой зоны. Понимаешь? Я всю жизнь на шахтах работал, никого не убил и ничего не украл!

– А я что? – Леха пожал плечами. – Я ж ничего… Это они, – он кивнул себе за спину. – Это они говорят… Да и по телевизору тоже…

Назад Сергеич ехал неспешно. Думал о Гале, о селе, об ее односельчанах, которые, как теперь стало ясно, его обсуждают.

Снова били по глазам фары встречных машин. Слепили. А он боялся поворот свой на полевую грунтовку пропустить. Все к рулю наклонялся да вперед всматривался.

39

Прошла еще одна летняя неделя. И поместилось в нее много звона пчелиных крыльев, много солнца, три встречи с Галей и ее борщ, сваренный без оглядки на время, протомленный на малом огне, с большими белыми фасолинами, которые сначала лопались шкуркой на зубах, а потом таяли на языке. Ужин из одного борща и состоял, но конечно к борщу, как и положено, черный ржаной хлеб она подала, водку и чеснок.

Тем вечером, а было это в пятницу, так хорошо Сергеичу в доме у Гали стало, что испугался он. Испугался, что еще два-три таких ужина, и не захочет он больше в палатку возвращаться, где каждую ночь через тонкую оболочку спального мешка и через прорезиненное брезентовое днище земля его в ребра своей твердостью толкала. Приживется он молча, не спрашивая у хозяйки дома разрешения. Ведь и так знает, чего она хочет. И желание у нее по отношению к нему законное. Так закон природы распорядился, что все живые существа парами жить хотят. Все, кроме пчел!

Пока сидели они за столом, за окнами дождь журчал. И дождь этот будто бы специально по стеклам тревожно каплями постукивал, пугал, чтобы Сергеича на ночь у Гали оставить. Оно как-то опять само собой получилось. И не просыпался он больше ночью из-за беспокойства о пчелах. Дождь тут тоже позаботился, ведь когда дождь, пчелы в ульях остаются. Не любят они дождя. Правда, оставшись в ульях, сердятся, и поэтому в это время в их домик пасечнику лучше не заглядывать – ужалить могут. А сердятся потому, что дождь им работать мешает!

Утром Сергеич тоже не спешил. После завтрака попросила Галя его в погребе помочь. Ступеньки бетонные опустили гостя метра на два вниз, в просторное подземное пространство, где под округлым сводом потолка зажглась неяркая лампочка.

Передвинул он по просьбе хозяйки три пустых бочки с правого угла в левый, ящики деревянные – тоже пустые – на двор вынес. Снова спустился, понимая, что не нужна ей на самом деле помощь его. Сама бы могла все это сделать без особых усилий. Значит, хотела ему погреб показать? Наверное, да.

И догадка его верной оказалась еще и потому, что когда вновь спустился он, то в неярком свете лампочки увидел на пустой деревянной полке бутылку и две наполненных темным напитком рюмочки.

– Вишневка, – проговорила Галя сладко. – В прошлом году делала. Попробуй!

Выпили они одним глотком сладкой и некрепкой наливки. И обняла его Галя, ее губы сладкие, вишневого вкуса, его губ коснулись. Он не противился, сам обнял ее, прижал к себе. Почему-то жалость к ней ощутил, будто кто незаслуженно ее обидел.

– Ты такой спокойный, – прошептала она ему в ухо. Шепот ее теплым оказался. – Мне бы с тобой легко жилось.

40

Ранним дождливым утром услышал Сергеич знакомое тарахтение. Выглянул из палатки. Подумал, что Галя завтрак привезла. Еще успел подумать, что в такую погоду завтракать им придется в палатке, а не у костра.

Оставив тарахтелку двухколесную под деревом, почти забежала Галя в палатку. Сергеич, давая ей внутрь пробраться, растерянно и недоуменно на ее руки глянул. Ничего в них не было, ни пакета, ни сумки.

– В девять надо на поворот идти! – выпалила она на одном дыхании. – Витьку Самойленко на Донбассе убили, будем встречать!

– Как встречать, если убили? – не понял пчеловод.

– Ты что, по телевизору не видел, как на Западной своих убитых встречают? На коленях вдоль дороги! А мы что, хуже? – отдышавшись, пояснила она. – Все село идет!

– Ну, если все село, – проговорил Сергеич смиренно и кивнул.

Около половины девятого под дождиком доехали они до поворота. Поставили мотороллер под абрикосом и сами там задержались ненадолго, чтобы лишний раз не мокнуть. Под ногами на мокрой траве лежали потемневшие абрикосы-падалки. Сергеич поднял с земли парочку целых. Обтер ладонью, протянул Галине. Она ловко разломила переспевший плод – косточка сама из него выпрыгнула.

– Сладкие, – Галина облизала губы. Посмотрела на Сергеича с теплотой.

На поворот выехали со стороны села несколько машин, съехали на обочину. Сергеич оглянулся и ощутил беспокойство: вереница людей в темных куртках и накидках, под зонтиками шли пешком по обочине, приближались и со стороны села, и со стороны райцентра, до которого отсюда было все-таки не близко, если не на машине. Вспомнил Сергеич, что дальше, если ехать в Веселое, есть указатели поворотов на другие села. Может, и не из Веселого эти люди.

Стало ему не по себе, холодно. И дождь, казалось, был тут ни при чем. Не холодным был дождь.

– А что потом? – спросил он у Галины.

– Потом? Когда?

– Ну, когда встретим мы убитого?

– Пойдем на кладбище. Отпевание в церкви, похороны, поминки, ну, все, как у людей.

Слова Галины, и даже скорее ее теплый, добрый голос, чем сами слова, успокоил Сергея. Но не надолго. Под ветви их абрикоса спрятались три женщины в темных платках. Одна из них посмотрела на Галину и Сергеича неприязненно.

Пчеловод отвел глаза, но продолжал чувствовать их присутствие. Да и людей вокруг становилось с каждой минутой больше. Они стояли группками по пять-шесть, некоторые – в одиночестве, и все время от времени оглядывались на трассу, туда, откуда не так давно приехал сам Сергеич и откуда везли убитого.

– Может, на поминки не надо? – прошептал он, обернувшись к Галине.

– Ну хотя бы на полчаса, они же весь двор брезентом от дождя накрыли…

Сергеич вздохнул. Первый раз он почувствовал себя тут настолько чужеродным, неуместным. Эти люди, а было их уже сотни две, знали друг друга и знали того, кто возвращался к ним в последний раз для обряда прощания и ухода в родную землю. А он, Сергеич, тут был ни при чем. Он не хотел нарушать своим присутствием их скорбь: ведь разные чувства смерть знакомого тебе человека вызывать может. Он бы лучше сейчас возле сердитых из-за дождя своих пчел в палатке сидел. Сергеич отвык от людей. Три года в покинутом жителями селе вместе с Пашкой приучили его к тому, что людей может быть мало, очень мало, и ничего плохого в этом нет. Наоборот, такое безлюдье помогает лучше себя и свою жизнь понять. А тут сотни незнакомых лиц, связанных между собой соседством, жизненным попутничеством. Кто он им? Зачем он им?

Стоявшие по обе стороны дороги стали складывать зонты. Взгляд Сергеича тут же ушел к ним. Движение или, скорее, волнение пробежало по лицам встречающих убитого. Группки разошлись, прятавшиеся под деревьями вышли к дороге. Галя потянула Сергеича за рукав куртки.

– Пошли! – прошептала.

Сергеич оглянулся на трассу. Стоявшие до поворота на село уже опускались на колени, и происходило это очень медленно, не так, как обычно в церкви, где все сразу по команде попа бухаются и упираются коленями в деревянный пол.

Остановились они с Галей на краю асфальта уже на дороге к селу, метрах в пятидесяти от поворота. Напротив, по другую сторону асфальта, – женщины и мужчины, лица мрачные и мокрые. У одного мужика на голове вместо кепки – зеленый капюшон, отцепленный от куртки. Он уже на коленях, и по обе стороны от него женщины, и тоже на коленях.

Сергеич замер. Он еще стоял, слева опустилась на колени Галина, справа – мальчишка лет пятнадцати, а дальше, должно быть, его родители. Тоже молодые.

– Давай! – позвала его шепотом Галина.

А он обернулся в ту сторону, откуда ожидали убитого. На дороге появилась медленно едущая темно-зеленая «таблетка» – старый грузовой микроавтобус, за ним – несколько джипов защитного цвета. Сергеич уставился на «таблетку». притормозившую перед поворотом.

Рука Гали нервно дернула Сергеича за штанину. Он прикусил губу. Почему он должен с ними вместе становиться на колени? В грязь? Когда-то давно он стоял на коленях, в детстве, когда отец наказывал его за драки в школе. Несколько раз стоял на коленях в церкви. На колени ставят тех, кто слабее! В церкви – все слабые перед Богом! Там понятно. Но и там ему это не нравилось.

– Сережа! – донесся снизу голос Галины, напряженный, сердитый.

Сергеич тяжело, громко вздохнул. Опустился, наконец, к ней. И понял, что на него смотрят несколько пар глаз. Это были холодные, враждебные взгляды людей, стоявших напротив, по другую сторону дороги, они уперлись в него, как вилы. Да и мальчонка, что справа, тоже косил на него мрачно, но тут зеленая машина поравнялась с ними и все уткнули взгляды в асфальт, опустили головы. И Сергеич опустил, обмяк, ощутил, будто бы все силы покинули его, бросили оземь, будто толкнула его мускулистая божья рука в спину и упал он, рухнул, стал никем и потерял свое имя, свою гордость.

«Донбасс никто не поставит на колени!» – вспомнились ему слова, написанные кем-то на автобусной остановке в Каруселино три года назад.