Серые пчелы Курков Андрей
– Старость – не радость! – пробурчал и тут же недовольно губы скривил, с собственными словами не соглашаясь.
«Сорок девять – это еще не старость! – подумал. – Это для пенсионного фонда я инвалид, а так мне до старости, как до неба!»
И тут же хмыкнул с сомнением, удивляясь неожиданному и не очень-то оправданному приступу оптимизма. «Что это меня из одной крайности в другую кидает?» – подумал. И списал он свою эмоциональную неустойчивость на прошедшее Восьмое марта. Ведь весь день этот бывшую жену с дочкой вспоминал. И, должно быть, потому настроение праздничным было, радостным. Он даже решил при встрече или письменно у жены прощения попросить. За то, что против имени дочери выступил. Решение такое принял он не под давлением совести, а из-за радости воспоминаний. Ведь первым делом вспомнилось Сергеичу, где и как он на Виталину внимание обратил. Выдали ему в профкоме путевку в санаторий «Юбилейный», что в Славянске. Правда, сразу сказали, что силикозные легкие там не лечат, но при приеме местные врачи обязательно у него другие болезни найдут, которые по профилю санатория. И действительно нашли! Процедур прописали море целое. В основном – грязелечение: грязевые лепешки на поясницу, рапная ванна, грязевой гидромассаж. Предупредили, чтобы сам на соленых озерах грязью не мазался – может сердце не выдержать. Но он ведь не дурак! Он без докторского приказа никуда! И вот там, в водолечебнице, заметил он, что все вокруг женщины, а мужиков раз-два и обчелся. И они на него сразу глаз положили – веселая там компания бабская лечилась. Они его после ужина во дворе главного корпуса поджидали. «Мужчина, а как вас зовут?» – поинтересовались игриво. Он им назвался, а они давай наперебой ему свои имена сыпать: Маша, Ира, Света и вдруг – Виталина! Он аж рот открыл. На хозяйку редкого имени посмотрел. Посмотрел и понял, что не зря у нее имя необыкновенное. У нее и глаза необычные были – серо-зеленые, и носик ровненький, и брови стрелочками. «Вы – мужчина, вы должны нас шампанским угощать!» – пошутила тогда при знакомстве одна из женщин. А он что? Он сразу в магазинчик, две бутылки красного «Артемовского» принес, и пошли они под вечер на соленое озеро купаться и шампанское из пластиковых стаканчиков пить. Там, уже в лучах заходящего солнца, рассмотрел он пребывавших на санаторном лечении женщин повнимательнее. И понял, что Виталина из них самая интересная. Во всех смыслах.
Жил он в двухместном номере повышенной комфортности с сердечником из Херсона. Сердечник на два дня раньше домой поехал, вот и переехала Виталина в его комнату на последние два дня путевки. Они кровати составили. Деревянное «ребро» посередине, конечно, разделяло их, но обе ночи они вместе провели. И эти ночи лучшими в его жизни оказались. Он ей сразу предложение сделал. А она только спросила, от чего он в санатории лечится. И узнав, что ничего особенного у него тут не нашли, а только легкую стенокардию и что-то с суставами, согласилась на брак. Только при прощании расспросил он, чем она в жизни занимается. Оказалось, что в ЖЭКе диспетчером работает.
Вечер, за которым ночь наступит, что март надвое переломит, уже опустился на село, на двор Сергеича.
Буржуйку он с утра протопил, но не столько ради тепла, сколько ради завтрака и чая. Вот и вечером он снова уголь зажег, только теперь поверх угля ветки, собранные в саду, шалашиком поставил. Так конфорочный круг быстрее нагреется. Дерево, оно, когда горит, жару больше, чем уголь дает. И больше и быстрее.
Выгреб ложкой Сергеич домашней тушенки из банки, в подарок в Светлом полученной. В кастрюльку бросил. Поставил ее на круг. О запасах своих продуктовых задумался – уменьшались они. Надо бы то ли в Светлое опять идти, то ли солдата о помощи «гуманитарной» просить, то ли просто сидеть и баптистов ждать – вдруг снова приедут?
И вдруг мысли его громким взрывом снесло. Близким и мощным. Стекла задрожали, задребезжали, пытаясь из рам оконных вырваться.
Подскочил Сергеич к ближнему окну. В ушах еще звон звенит. За окном – темень. Ладонью к стеклу дотронулся – дрожит оно. Где-то, значит, совсем рядом шарахнуло!
Вышел он на порог. Осмотрелся. Ничего не видно. Да и грохот уже прошел. Только в ушах шум.
– Утром посмотрю, – решил пчеловод.
Ну а чего? Что он сейчас увидеть может? Главное, что не в его двор мина влетела. И не в соседский. Иначе б уже и стекол в окнах не было!
Тушенку Сергеич без аппетита съел. Лег в кровать, а заснуть поначалу не получалось. Только посреди ночи одолел его сон.
И уже во сне послышался ему шум мотора и голоса мужские. А потом стук в двери. И все громче и громче, пока не разбудил этот стук Сергеича. Поднялся он, пошатываясь к двери подошел.
– Кто там? – спросил сипло.
– Я это, Пашка!
Как только дверь открыл, ворвались в дома двое мужиков поджарых в камуфляже. Даже грязные свои ботинки не сняли. А Пашка следом за ними вошел, да так в коридоре и остался. На лице – мрачность. Стоит, губы жует, молчит.
Сергеич следом за мужиками в комнату. А они сервант раскрыли, шкаф, один в кухню заскочил.
– Чего ищите? – спросил Сергеич, просыпаясь окончательно и чувствуя, что вот-вот охватит его злость и раздражение из-за непонятности ситуации.
Один из мужиков вернулся в коридор, взял ботинки Сергеича в руки, подошвы изучил. Потом вышел с ними на порог, дверь открытой оставил. На корточки присел и давай ботинки хозяина в грязь у порога подошвами макать. Потом с ними же в руках вернулся в комнату.
– Бумага белая есть? – спросил, глядя на хозяина дома с небрежностью.
– Нету, – промычал Сергеич.
Мужик в открытый шкаф заглянул, туда, где на полках полотенца да белье лежало. Вытянул оттуда наволочку. Развернул, на пол бросил, а потом поставил на ней грязные отпечатки ботинок. Второй на корточки присел, на следы ботинок уставился, фонариком себе подсвечивая.
– Нет, – сказал. – Не его!
– Так а что там? – снова спросил Сергеич, поняв, что какая-то опасность только что его миновала.
– Одевайся! – глянул на него первый. – Пойдешь с нами, поможешь!
Перед домом черная иномарка стояла. Оба мужика сели в нее: один – за руль, второй – рядом. Пассажир, открыв окно, крикнул: – Давайте, идите туда! – и поехала машина в сторону церкви.
Под ногами хлюпала грязь. Пашка шел первым, а Сергеич следом.
– Так что случилось-то? – снова спросил пчеловод.
– Вовку-снайпера разорвало, – ответил Пашка, не оборачиваясь.
– Какого Вовку?
– Ну Владлена, того, из Омска. Это у него позывной – Владлен, а так он Вовка.
– А-а, – протянул Сергеич. – Что, прямо по нему попали?
– Нет, позицию его заминировали. Видно, заранее. Он только вчера вечером улегся, а мина прямо под ним взорвалась.
Минут через пять остановились они у машины, у калитки, что во двор к Крупиным вела. «Камуфляжные» мужики во дворе стояли. Один мешки черные для мусора из рулончика разматывал и отрывал.
– Это тебе, – протянул он один напарнику. – Это тебе! А это тебе! Идите, собирайте!
Пашка взял мешок и за дом потопал. Сергеич мешок покрутил в руках.
– Че-то маленький! – сказал недовольно.
– Иди-иди, наполнишь – другой дадим!
На месте снайперской позиции теперь была воронка глубиной не меньше метра. И земля вокруг вся посечена, порублена, комки ее то тут, то там разбросаны.
Оглянулся Сергеич по сторонам. Увидел ближе к саду ботинок с ногой по щиколотку, с белой костью, из мяса красного выглядывающей. Затошнило его. Отвернулся. Инстинктивно в противоположную сторону пошел, к полю. Остановился шагах в двадцати, под ноги посмотрел. Земля черная, жирная, а из земли трава лезет, но еще слабенькая, тонкая, не способная своей зеленью всю черноту спрятать.
Еще два шага сделал. Взгляд на ухе человеческом остановился, лежавшем к небу открытым. Край его был кровью покрашен.
Глянул Сергеич на свои руки, на чистые ладони и пальцы. Брать ими кусок человека не хотелось. Оглянулся, словно проверяя: не следят ли за ним. Пашка и второй в камуфляже по огороду ходили, тот, что за рулем был, во дворе остался.
Присел Сергеич на корточки. Взял в руку комок земли, размял его. Грязными пальцами ухватил ухо и в мешок бросил.
– Эй, заканчиваем! – донеслось со стороны двора.
Для порядка и для видимости бросил Сергеич в мешок несколько комков земли. А то с одним ухом мешок все равно пустым казался.
Вернулся во двор. У Пашки и второго мужика мешки полные, синей лентой завязанные.
– Хватит! – проговорил тот, что за рулем был, проведя безразличным взглядом по двум полным мешкам и одному полупустому. – Грузите!
Отнесли они мешки к машине, опустили в багажник. Те, что в камуфляже, на свои места уселись. И Пашка неожиданно на заднее сиденье полез.
– Поехали с нами! – предложил он Сергеичу.
– Куда? – удивился тот.
– В Каруселино. В магазин там сходим!
– Нет, не поеду, – пробурчал Сергеич. – Дела есть.
– Тебе что-нибудь купить? – спросил враг-приятель вполне приветливо.
– Хлеба пару батонов, может, макарон каких, крупы килограмм…
– Я много не возьму, мне ж назад пешком идти! – предупредил Пашка и захлопнул дверцу.
Доехала машина до церкви и перед ней направо свернула.
Зашагал Сергеич к дому. В голове тишина царствовала, но когда он решил проверить: а не тишина ли это, которая и снаружи, понял, что нет. Снаружи тишина была громче. Военной была тишина снаружи, и в ней, если даже не очень прислушиваться, далекая канонада звучала, что-то ухало и бахало, но далеко. Где-то за Светлым. Далеко за Светлым.
29
В тот же день, только поздно вечером, когда будильник уже заведен был, а две свечки церковных в баночке еще горели, пришел к Сергеичу Пашка. Пчеловод, когда двери открыл, перепугался сначала – на Пашке вместо привычного кожуха неуклюже сидела красная куртка большего, чем надо, размера.
– Что это ты напялил? – удивился он, взгляд его, правда, тут же с куртки на сумку хозяйственную в руке гостя опустился, из которой два батона выглядывали.
– Да гуманитарку ребятам привезли, а они поделились! У меня ведь на весну только старая кожанка и пальто. А им целый грузовик барахла с Кубани пригнали. Им столько и не надо! А куртка хорошая, похоже, что для священников! Посмотри, на спине белый крест!
Пашка развернулся, чтобы Сергеич крест на красной спине заценить смог.
– Ну да, вижу! Разувайся! – хозяин дома кивнул понимающе. – Перекусим чего-нибудь!
– Это б хорошо, – поддакнул Пашка. – А то я прямо с дороги к себе заскочил, да сразу сюда!
Из сумки вытащил Сергеич два кило макарон, пшенки пакет и два батона.
Найдя всему в кухонной тумбе место, остановил взгляд на последних двух яйцах из тех, что он в Светлом на мед выменял. Вермишели тоже оставалось чуть-чуть, может, как раз, на двоих и хватит.
Вернулся в комнату, поверх горящего угля ветки порубленные шалашиком сложил. Воду в кастрюле поставил. Чтобы веселее и светлее было, еще две свечи церковные зажег.
– Знаешь, Пашка, – посмотрел на своего гостя внимательно, – завтра или послезавтра поеду я отсюда. С пчелами. До августа, наверное.
Тишина зависла после его слов.
– Куда, в Винницу? – после двухминутного мрачного молчания очнулся Пашка.
– Нет, поближе. Туда, где не стреляют. Пчел выпустить.
– А чего ж ты последние три года тут их выпускал? Не вывозил?
– Да, ждал, что война закончится. А теперь надоело ждать. Да и мед каждый год все хуже и хуже с этих полей.
– И что, я один тут останусь?
– Ну чего один, у тебя там друзья, в Каруселино!
– Да был один, да и того у нас в селе убило… А остальные там быдловатые, то «привет, братан!», то нахер посылают! Давай Вовку помянем. Который Владлен. Есть у тебя что?
Молча принес Сергеич медовой настойки. На стол вместе с рюмками поставил. В кастрюлю на буржуйке вермишель высыпал.
– Ну давай! Пусть земля ему пухом, – поднял свою рюмку Пашка.
– Пусть, – согласился Сергеич и отпил половину.
– Я тебе ключ оставлю, – заговорил хозяин дома после ритуальной паузы. – Будешь присматривать?
– А чего тут присматривать? – Пашка оглянулся по сторонам. – У тебя-то и украсть нечего, особенно если на своих «Жигулях» уедешь!
Чуть обидно стало Сергеичу от услышанного. Решил он Пашку удивить.
– Я тебе кое-что покажу! – сказал важно.
Опустил на стол туфельницу, поднял ее крышку лакированную.
– Вот!
Пашка склонился над шкатулкой, на губах недоумение в улыбку превратилось.
– Это че? Из крокодиловой? – спросил он восторженно, пальцем до носка туфли дотронувшись.
– Из страусиной. Губернатор бывший подарил. Он же ко мне на ульях раньше, до войны, спать приезжал.
– Значит, не врали твои соседи, – закивал Пашка.
Аккуратно одну туфлю из шкатулки вытащил.
– А померять можно? – спросил.
– Можешь, только они ж большие! Погоди, я на пол коврик постелю!
Коврика Сергеич не нашел, а потому постелил полотенце.
Пашка туфли на пол опустил, на полотенце. Залез в них ногами.
– Не такие уж они и большие, – сказал.
– А какой у тебя размер? – удивился Сергеич.
– Сорок четвертый. У меня ж плоскостопие, а оно размер ноги увеличивает! Можно, я тут по комнате?
– Можно, – разрешил хозяин дома.
Гость осторожно вокруг стола прошелся, то и дело на ноги посматривая, точнее – на туфли. Потом сел на стул, снял туфли и аккуратно на место опустил, в туфельницу.
– Знаешь, давай на всякий случай телефонами обменяемся, – предложил Сергеич.
– Так у тебя ж разряжен!
Прикусил Сергеич нижнюю губу, чтобы не сболтнуть лишнего.
– Я ж его там заряжу, – сказал после паузы. – Ты мне просто напиши свой! И еще! Я через Каруселино поеду. Меня там твои «братаны» пропустят?
– А чего нет? Ты смотри, чтоб тебя на «укроповском» блокпосту не завернули! Там же вроде пропуск нужен!
– Пропуск? – Сергеич замер.
– Ну, или пропуск, или договариваться надо. Может, по прописке выпустят?! Ты, главное, не бойся их! Права качай! Если хамят, то в ответ хами! Но меру знай и следи за их руками. Если руки к автомату потянутся, замолкай сразу и извиняйся! Говори, что ты из-за обстрелов нервный!
30
В сон Сергеича ночью глубокой огненные птицы влетели. Со свистом влетели и тут же вылетели. Целая стая. Он с правого на левый бок повернулся. И тут же где-то вдали, там, куда эти птицы в его сне пролетели, громыхнуло. Только стало это громыхание затихать вроде, как ворвались в сон новые птицы и, просвистев прямо над его закрытыми глазами, улетели дальше. И снова громыхнуло где-то не так уж и далеко. Даже как бы качнуло Сергеича на кровати, как в лодке на Северском Донце, когда мимо моторка проплывает.
Открыл он глаза. Открыл и из сна своего в темноту комнаты осторожно выглянул. Где-то что-то гудело, но понять причину этого гудения он не мог из-за пограничности своего состояния – между сном и настоящей ночью, но ближе все-таки ко сну.
И тут снова свист, как над головой, тяжелый, шипящий. И дом задрожал.
Посмотрел перепуганный Сергеич на потолок, только не увидел его. Темно ведь, ночь.
И тут же грохот опять, только теперь сильнее, чем во сне, и даже, кажется, ближе.
Поднялся он с кровати. Оделся. Спички на столе нащупал, свечу зажег.
Снова сверху вниз дом задрожал. Даже под ногами пол шатнулся так, что Сергеич ногу левую чуть дальше отставил, для устойчивости.
Подошел к окну, из открытой форточки на него ночь дохнула влагой. И сразу из форточки свист новый. Он как бы и сверху, с ближнего неба доносился, но через форточку в дом влетел. Вместе с ветром. И подумал Сергеич, что это ветер дом изнутри качнул, словно надуть его попытался. Закрыл форточку. И тише стало в комнате.
Влез Сергеич голыми ступнями в ботинки, на порог вышел. Тут его стихия свиста страшного и грохота обездвижила, парализовала. Снова прямо над головой свист, и ушел этот свист в сторону его огорода. А через несколько секунд – новые раскаты грома.
– Че это они? – оглянулся Сергеич назад, в ту сторону, с которой эти невидимые огненные птицы летели. – Из Каруселино, что ли, стреляют? – задумался он и тут же засомневался: – Как же это они оттуда стрелять могут, если в селе магазин работает? Нет, наверное из Мелованной, там вроде жителей не осталось!
Разнервничался Сергеич, и вдруг понял он, что к саду своему идет. Словно ноги сами его туда повели, а мысли на это внимания не обратили. Собрался он воедино, мысли с телом объединил, но все равно только на краю огорода остановился. И остолбенел от увиденного: на другой стороне, там, где Ждановка за гребнем земли прячется, красное зарево от земли до неба, и вспышки новые. И грохот после каждой новой вспышки через секунду-другую до ушей Сергеича доходит.
А ветер в лицо, не сильный, но странный, теплый. Словно подогретый, будто из печки. И запах в ветре как от пирога сгоревшего или еще чего-то, что вовремя из печи не вытащили.
А над головой опять свист тяжелый.
– За Вовку, за снайпера, что ли, мстят, – нашел вдруг Сергеич объяснение.
Мотнул головой. Жалко ему стало тишины. Привык он уже к ней, пусть в ней и далекая канонада часто слышалась. Но, видно, пришел тишине конец.
Вернулся он, удрученный, во двор. К сараю-зимовнику подошел. Показалось, что у сарая стены деревянные дрожат. Ладонь приложил и действительно дрожь почувствовал. Дверь открыл. Ворвалось в его уши жужжание беспокойное. Тысячи пчел метались по темному сараю, о стенки бились. Несколько десятков сразу в дверной проем на двор вылетели. Одна в щеку небритую ударилась.
Захлопнул Сергеич дверь.
– Ну и перепугались, – прошептал и почувствовал себя бессильным чем-то пчелам помочь. Нечем ему было их успокоить.
Сам же он, как существо разумное и без крыльев, вернулся в дом. За стол уселся и принялся ждать, когда вся эта стрельба закончится. Долго ждал, часа четыре.
За окном светать начало, и стихло все сразу. Только птицы утренние почему-то не запели. И в ушах еще эхо ночного грохота звенело.
Вытащил Сергеич из-под подушки мобильник. Отправил Петру эсэмэску из одного слова: «Жив?»
Через минуту-другую ответ пришел. То же слово, только без вопросительного знака.
– Ну и слава Богу, – выдохнул пчеловод и принялся вещи собирать. В дорогу.
31
Собрать себя в дорогу в этот раз оказалось делом не легким и не быстрым. И это при том, что собираться Сергеич умел основательнее других. Но сборы сборам рознь. Будь сейчас мирное время и собирайся он в какой-нибудь санаторий, то минут за десять дорожная сумка была бы готова, и любая санаторная сестра-хозяйка поставила бы ему пятерку и за укладку вещей, и за умелый их подбор. Любая вещь, любая одежда, взятая в дорогу, должна служить своему назначению. Это безоговорочное правило Сергеич усвоил давно. Приводило оно пару раз к забавным последствиям. Точнее: служило иногда созданию ложного образа самого Сергеича среди малознакомых или случайно знакомых людей. Так, например, в санаториях он под конец путевки обнаруживал, что все время носил одни и те же тенниски или футболки, а значит, три-четыре сорочки – каждая со своим строгого цвета галстуком – «игривых» галстуков Сергеич не признавал – так и оставались чистыми, не одетыми. И тогда он в последние дни носил одну сорочку с ее галстуком утром до обеда, другую – после обеда. А однажды за один день – последний, когда все прощались и желали друг другу здоровья – переносил их четыре и все разного цвета. На что соседка по столу за ужином не вытерпела и сказала, что слишком он умело все двадцать четыре дня свою сущность скрывал! Подробнее она не объяснила, а потому уехал Сергеич домой озадаченный своей «сущностью», которую был бы и сам рад разгадать. Да не вышло!
Теперь, когда в будущем – что в ближайшем, что в далеком – никаких санаториев не предвиделось, заботиться о разнообразии чистой одежды вообще не имело смысла. Но «четверка» – машина вместительная, а значит ограничивать себя в объеме багажа не обязательно. Это как дорожную сумку заполнять наполовину – потом несешь ее и думаешь: «Что же я еще положить-то в нее забыл?» Да и кроме того с новыми-то обстрелами не ровен час и упадет снаряд на дом номер тридцать семь. Тогда уж точно все, что он с собой не возьмет, пеплом станет.
Три свитера, две пары брюк, сапоги резиновые, охапка носков – от шерстяных до летних, шарф, брезентовая рыбацкая куртка – не такая теплая, как китайская, но зато водонепроницаемая. Все это легко в большую сумку поместилось. Но самым первым делом он на дно сумки две книги из серванта положил: Николая Островского с долларами и «Войну и мир» с гривнами.
Завел машину. Пока мотор после долгого простоя оживал, из железной бочки через трубку хозяин три канистры наполнил.
Когда «четверку» зеленую из сарая-гаража на двор выгнал, дождь закапал. Бросил Сергеич взгляд в небо, а дождь ему прямо в глаза открытые. И показалось ему, что дождь соленый. Ведь и на губы капли попали, и на язык. Словно это слезы небесные, а не дождь. Словно это небо за него, за Сергеича, плачет. Потому что и небо не знает, вернется ли он сюда? И если вернется, то когда? И если вернется, то застанет ли все таким, каким покидает?
Под шум капель осмотрел Сергеич родные стены, деревья, заборы, осмотрел свой маленький мир, в котором до сих пор переживал свои беды и проблемы – день за днем, ночь за ночью. Все это – и деревья, и калитки, и двери, и окна – защищало его раньше, как крепость, как бронежилет. А он-то думал, что наоборот – это он защищает свой дом, свой двор, свой мир. Нет, ошибался. Только теперь, когда уезжать надо, понял это Сергеич.
Заглушил мотор – хватит ему греться. Еще надо прицеп, что под стеной в гараже вертикально стоит, опустить и к машине приладить. Потом ульи к дороге подготовить, летки закрыть, чтобы пчелы на ходу не разлетелись. Один за другим перенести их на прицеп. Пленкой от дождя защитить и стяжными ремешками подтянуть, укрепить. А еще важно не забыть десяток-другой банок с медом. Мед ведь тоже деньги, может, у него даже больше общего с деньгами, чем у колбасы или одежды. Ведь колбаса и одежда разными в своей ценности бывают, а мед, независимо от того, гречишный он или из разнотравья, свою цену твердо держит. Как доллар.
Дождик не прекращался, но капал он ненавязчиво, спокойно. И для дороги с пчелами было это хорошо. В жаркую погоду пришлось бы Сергеичу в ночь ехать – ведь пчелы от потрясений нервничают и тогда в ульях температура повышается. А если слишком высоко поднимется, то и запарятся они до смерти. Особенно если и на улице жарко. А тут и сама температура не больше десяти, и дождик, хоть и теплый, но все равно охлаждающий. В общем, складывается все так, как для дороги надобно.
У дома Пашки остановил Сергеич машину. Ключ от своей двери занес врагу-приятелю. Но Пашка заставил гостя чаю с ним перед дорожкой выпить. Упрашивал и рюмку за безопасный путь поднять, но Сергеич отказался. Под конец уговорил Пашка Сергеича довезти его до начала своей улицы, до поворота на Каруселино, чтобы проводить его по-человечески. Куртку свою красную с белым крестом на спине надел.
Правда, когда доехали до поворота, решил Пашка, что он еще немного дальше с Сергеичем проедет. Расстаться никак не мог.
Вниз к излому земли вел машину пчеловод аккуратно, то и дело назад на прицеп оглядываясь.
– Бензином запасся? – нюхнув воздух в салоне, спросил Пашка.
– Ага, – кивнул водитель.
Перед подъемом остановил Сергеич машину.
– Вылазь! Тебе же по грязи назад топать! – сказал Пашке.
Тот вздохнул, посмотрел на дождливое небо. Выбрался из машины неохотно. Сергеич тоже вылез. Остановился перед Пашкой.
– Ты ее покрась или испачкай! – кивнул он на куртку. – А то точно подстрелят! Ты ведь сейчас единственное яркое пятно на всю округу!
Пашка посмотрел на свою куртку. Губы недовольно поджаты. Видно было, что нравится она ему.
– Ну давай! – протянул Сергеич руку.
У Пашки слезы на глазах появились. Он сначала правую руку поднял навстречу руке Сергеича. Левая тут сама поднялась. И обнялись они по-мужски, жестко. Прижались друг к другу и тут же объятия ослабили.
– Ты там держись, – Сергеич кивнул на село, которое теперь как бы сверху вниз на них своими садами и огородами смотрело. – У меня на кухне на подоконнике меда трехлитровка. Тебе оставил. Ну всё! – сурово выдохнул он и, не сказав больше ни слова, сел за руль «четверки», и поехала машина неспешно по грязной, мокрой грунтовке, чмокая об нее колесами. Потащила прицеп с шестью ульями, мокрой пленкой от дождя покрытыми.
В зеркале заднего вида удалялся постепенно белый крест на Пашкиной красной куртке. Шел он домой, наклонив голову то ли от тоски начинающегося одиночества, то ли аккуратно выбирая среди грязи место для каждого нового шага.
32
Каруселино осталось позади. То ли живое, то ли мертвое. Дворы вроде бы пустые, но на одном белье выстиранное на ветру полощется.
Ехал Сергеич по краю села медленно, чтобы пчел на прицепе не тревожить. Дворники по стеклу капли дождя размазывают, скрипят, убаюкивают. Он и зевнул под их музыку, как вдруг из-за старой автобусной остановки на дорогу мужик в камуфляже вышел и направил на приближающуюся машину автомат.
Сергеич на тормоз нажал. До мужика еще метров двадцать. Сразу сонливость улетучилась.
«Началось», – подумал горестно и стал ждать, когда камуфляжник к нему подойдет.
А тот жестом руки приказал ближе подъехать.
Выполнил Сергеич приказ. Открутил вниз стекло дверцы.
– Откуда? Куда? – спросил его человек с автоматом.
– Из Малой Староградовки. Пчел вывожу, – пчеловод кивнул на прицеп.
– А все остальное уже вывез? – камуфляжник ухмыльнулся.
– А чего вывозить? Я потом обратно, я ж тут живу. Может, паспорт показать?
– Да знаю я тебя, чего показывать! – махнул рукой мужик. – Просто поговорить не с кем, – пожаловался он.
Осмелел Сергеич.
– А не подскажешь, как мне теперь лучше на Зайцево? – спросил.
– Езжай в сторону Углегорска, но перед городом вправо повернешь. Дальше мимо шахт и прямо, а там спросишь! Тут из села один как раз вчера туда за пенсией поехал! Если б ты знал, мог бы в хвост ему пристроиться!
«Если б я знал? – думал Сергеич, удаляясь от Каруселино уже по асфальтовой дороге. – Откуда ж тут знать? Я, может, позавчера еще не знал, что сегодня поеду! А сегодня не знаю, где завтра буду…»
Час спустя выехал он из-под дождя. Небо над головой посветлело. Впереди терриконы шахт нарисовались. Остановил Сергеич машину. Подошел к прицепу. Ухо к улью приложил – стенка улья теплая, дрожит от пчелиного гула.
Задумался он. Два дня пчелам в дороге тяжело будет. Надо бы поспешить. Но ведь и быстро ехать тоже нельзя. Да и асфальт хреновый. Три года не латали.
Дальше все-таки чуть быстрее поехал. Справа вдоль дороги бесконечные руины какого-то завода потянулись. То ли сам разрушился, то ли от нынешней войны ему досталось. Слева – ржавые остовы теплиц.
– Не, это не война, – понял Сергеич. – Это еще до войны похерили!
Вскоре разруха придорожная закончилась, и по левой стороне увидел пчеловод церковь из белого кирпича с синими куполами. А за ней – озеро. На берегу – мужик с удочкой. Оглянулся рыбак на зеленую «четверку» с прицепом, пока мимо она проезжала, и снова на поплавок взгляд свой возвратил.
Странное ощущение возникло у Сергеича: будто он внутри кино едет. То есть что все вокруг не настоящее и раньше снятое, как хроника, один он тут живой и не на пленке.
Покачал головой, глупое ощущение прогоняя. И вдруг другая мысль, еще хуже той, прежней, уколола его больно. Мысль о том, что будильник он в доме оставил. Вчера вечером завел и оставил. Значит, сегодня-завтра остановится он, затихнет. И не будет в доме больше живого времени, пока не вернется хозяин, пока снова его не заведет. А может, Пашка заведет? Нет, сам он до этого не додумается! Ему главное – в календаре дни прошедшие вычеркивать, ему часы пофиг! А если ему позвонить? Попросить? Но это ж каждый день заводить надо! Нет, не будет он ради будильника к нему домой ходить! Даже если пообещает! Конечно, глупо это – так о времени беспокоиться! Время оно там роль играет, где есть кому за ним следить и от него зависеть. А если таких не остается, то и время замирает, исчезает.
Еще одна церковь, в этот раз из красного кирпича, проехала мимо и осталась позади. А впереди новая парочка терриконов, один из них со срезанной верхушкой.
Вспомнил Сергеич, как в клетях в шахты спускался, как об опасности и бессмысленности своей работы думал. Ведь инспекции проводить по безопасности труда надо было постоянно, а какая в шахтах безопасность труда? Никакая! Но зато на каждом шахтоуправлении кормили его как гостя, поили как брата, прощались как с родственником любимым. Так что каждая командировки два вкуса имела: горький и сладкий. Все друг друга обманывали и обнимали друг друга. Обманывали как бы вынужденно, обнимали по пьяной доброте, а в глаза заглядывали при этом с вопросом, а иногда с очевидной угрозой. Словно говорили: «Ну ты ж нас не подставишь?»
Время шло, дорога то чуть влево уходила, то чуть вправо. Пятиэтажки то там, то там мелькали. Дома частные за серыми заборами прятались. Иногда вдруг здание без окон или пепелище на месте дома. Но не рассматривать же на ходу всякую руину, от руля отвлекаясь. Краем глаза зацепил, ну и ладно. И машин теперь тут на дороге хватает! Правда, машины все бедные, как у него. Иномарок блестящих, что до войны летали, подрезая всех и каждого, не видно.
Уже темнеть начинало, когда машины, впереди Сергеича едущие, засветились стоп-фарами, притормозили. Он тоже на педаль тормоза надавил. Еще метров сто проехал и увидел, что впереди пирамидки бетонные, желтым выкрашенные, полосу сужают. Оттого и едут дальше все очень осторожно, не желая о пирамидки поцарапаться. Ехал и он осторожно, может, со скоростью спешащего пешехода, внимательно под колеса глядя. Краем глаза заметил мужиков в камуфляже с автоматами. И один из них внимательно на его «четверку» посмотрел и на прицеп с ульями, после чего «говорилку» рации ко рту поднес.
Не понравилось это Сергеичу, задержал он взгляд в зеркале заднего вида на вооруженной автоматами компании. Показалось, что вслед его машине смотрят.
Неприятные предчувствия оправдались минут через десять, когда еще один камуфляжник с автоматом на груди жестом руки приказал Сергеичу съезжать в отделенный от дороги бетонными блоками «карман». Потом подошел, дверцу сам открыл и в салон заглянул.
– Куда едем? – спросил сухо.
Усталость от дороги и страх не давали Сергеичу быстро сосредоточиться.
– Пчел везу, – заговорил он неуверенно.
– Куда везешь?
– На Украину.
– А зачем там твои пчелы? – Мужик оглянулся на прицеп. – Там что, своих нет?
– Я из серой зоны, из Малой Староградовки, – начал наконец Сергеич более четко объяснять. – Стреляют у нас. Если я пчел дома выпущу, они из-за стрельбы могут улететь. Потеряю я их…
– А! – разулыбался камуфляжник, словно что-то действительно новое узнал. – Значит, пчелы взрывов боятся? Интересно! А документы у тебя есть?
– Есть! – Сергеич полез во внутренний карман куртки.
– Нет, мне не надо! Я ж вижу, что ты наш. Это там, «украм» покажешь! Хотя с пчелами могут и не пропустить. У тебя на пчел документы есть?
Сергеич растерялся.
– Нет, а что, надо?
– А хрен его знает, – мужик пожал плечами. – Сигаретки не будет?
– Не курю.
– Ну езжай, может, еще сегодня успеешь! – миролюбиво закончил беседу мужик с автоматом.
С облегчением Сергеич завел мотор и вернулся в суженную бетонными пирамидками «колею». Вскоре пирамидки закончились, а через километр-полтора уткнулся он в очередь машин. Рядом с машинами стояли люди, где по двое, где по пятеро. Заглядывали вперед, разговаривали.
– Это что, очередь на выезд? – спросил он, подойдя к водителю впереди стоящей «Таврии».
Читать бесплатно другие книги:
