Серые пчелы Курков Андрей

44

Взгляд Сергеича согрел указатель поворота на Севастополь и Бахчисарай. Севастополь был ему не нужен, но само приближение к легендарному городу радовало. А вот Бахчисарай как-никак являлся конечной целью этой поездки. Даже не сам Бахчисарай, а поселок Куйбышево, в котором Ахтем жил.

Солнце светило то на руки, крутившие руль, то на пассажирское сиденье рядом. Дорога не давала скучать, виляла вправо, влево.

Внимание пчеловода привлекла «Волга» со странным прицепом, стоявшая на обочине. И смуглый татарин, сидевший на раскладном стульчике рядом. На прицепе блестел круглый агрегат с надписью «Самса».

«Может, хамса?» – подумал Сергеич, выискав единственное знакомое слово, похожее на написанное.

В любом случае, понятно ему было, что из этой круглой штуковины татарин продавал что-то съестное. И тут же захотелось Сергеичу пожевать, все равно что, лишь бы соленое. Пусть хамсу, пусть самсу! Но проехал он уже дальше и осталась «Волга» с прицепом позади.

Стал он теперь внимательнее вперед всматриваться. Смекалка рабочая подсказывала ему, что тут на обочине могут его ожидать и другие продавцы съестного.

Минут через десять действительно увидел он знакомой формы аппарат на прицепе у «уазика». И тоже рядом смуглый, сухощавый мужчина восточной наружности стоял-курил, в шортах и рубашке с длинными рукавами, с кепкой на голове, защищавшей от палящего солнца.

Притормозил Сергеич.

– Самса? – спросил татарин.

– А что это? Рыба? – уточнил пчеловод.

– Птица! – рассмеялся татарин. – Это такой большой пирожок с мясом! Вкусный!!! Сто рублей!

Не зная еще, как реагировать на цену, Сергеич вытащил из кармана полученные на остекление машины деньги. Купюры были по тысяче.

– Может, две? – спросил татарин, глядя на пачку рублей.

– Нет, одну!

Тут же, у машины, и съел Сергеич свою первую в жизни самсу. Сочная она оказалась и сытная. И на языке вкус бульона наваристого оставила. Не удержался он, еще одну купил. Жевал ее под довольным взглядом татарина.

– А вы не знаете, где тут Куйбышево? – спросил пчеловод продавца самсы напоследок.

– Албат? Почему не знаю?! Через Бахчисарай, а там сразу указатель на Ялту будет. По той дороге еще километров двадцать!

Впереди уже Бахчисарай показался, когда вдруг вместе с ветерком в салон машины влетела пчела. Тяжело влетела, на лапках несла желтый груз пыльцы. Влетела и словно замерла в воздухе от испуга. Прямо возле левого уха Сергеича.

Рука потянулась к ручке, что стекло опускает. И тут рассмеялся пчеловод над собой. Вот так привычка! Словно рука и не знает, что стекол-то больше нет!

Испугалась, видимо, пчела его смеха. Улетела. Или ее ветер встречный снес.

Оглянулся Сергеич, словно хотел ей вслед посмотреть. А увидел свои ульи на прицепе.

– Потерпите еще чуток, скоро я вас выпущу! – прошептал.

45

– Ахтем? – переспросила женщина лет сорока, одетая в черную, слишком теплую для лета кофту и длинную, до пят, черную юбку. На голове ее был повязан лиловый платок. – А вы разве не знаете?

– Что не знаю? – Сергеич смотрел то на хозяйку дома, открывшую ему дверь, то на все еще прыгающего и лающего в сторону нежданого гостя беспородного коричневого пса, не очень-то старательно натягивавшего цепь, приковавшую его к будке. Будка стояла на повороте от калитки к уютному высокому навесу, заплетенному виноградом, под ним синел прямоугольник деревянного, казалось, недавно покрашенного стола. Когда пчеловод мимо будки проходил, пес внутри сидел и даже носа своего мокрого не показывал.

– А вы сами откуда? – спросила хозяйка, уставившись на незнакомца каким-то стеснительным, неуверенным взглядом.

– С Донбасса я.

– Да? – явно испугалась она. – Из Донецка?

– Нет, мой дом в серой зоне остался. Так а что с Ахтемом? Где он?

– А вы его откуда знаете? – Женщина, казалось, успокоилась, но пропустила вопросы Сергеича мимо ушей.

– Со съезда пчеловодов, в Славянске. Мы там в одной комнате жили. В пансионате. Я тоже пчеловод, приехал вот с пчелами…

Она бросила взгляд ему за спину, туда, где тропинка, выложенная красными кирпичами, к калитке вела.

– Anam, kim anda?[1] – донесся звонкий голос, и в дверном проеме из-за спины женщины выглянула девчушка лет семнадцати, длинноволосая, стройная, в джинсах и футболке.

– Donbastan baban tan keldi[2], – ответила она. И тут же перешла на русский: – Нет нашего Ахтема, выкрали его. Двадцать месяцев уже прошло…

Сергеич, услышав новость, замер. Шаг назад сделал, оглянулся и с псом дворовым беспородным глазами встретился. Пес снова начал лаять.

– А вы к нему зачем? – спросила женщина.

– Да я думал ульи поставить где-то тут. Чтобы пчелы в тишине полетали. Ну и пожить в палатке. Рядом с пчелами, – растерянно сказал Сергеич.

– У нас пасека за виноградниками под горой, – голос хозяйки добрее стал и тише.

– Это ж Ахтема пчелы? – уточнил он.

– Да, Айше и Бекир ими занимаются, – она кивнула себе за спину, где только что ее дочь промелькнула. – Но больше Бекир, сын.

– Вы извините, – Сергеич почувствовал себя неловко. – Я ж не знал, что с Ахтемом такое…

Он вздохнул, рукой махнул потерянно, развернулся, чтобы уйти.

– Погодите! – остановила его хозяйка. – А как вас зовут?

– Сергей.

– Меня – Айсылу. Оставайтесь. Можете ваши ульи к нашим поставить… Я про вас не знала… Ахтем ни разу не говорил… Может, пообедаете с нами?

– Нет, я уже обедал! Мне бы быстрее пчелок выпустить! – В голосе Сергеича прозвучало искреннее беспокойство.

– Да, да, – она закивала. – Подождите минутку, я только дочке пару слов скажу и покажу вам дорогу. С вами проедусь. Это рядом!

– А что это у вас с машиной? – удивилась Айсылу, всплеснув руками, как только вышли они вдвоем со двора на улицу.

– Да пьяный один, – нехотя объяснил Сергеич. – Он контуженный на войне, а тут еще поминки, его товарища убили. Вот злость и согнал…

В машину Айсылу садилась осторожно, с опаской. Сразу ремнем пристегнулась.

– Теперь прямо, до мечети, а потом налево! – сказала.

Навстречу старушка с двумя козами шла. Посторонилась, машине дорогу освобождая, кивнула Айсылу и с интересом на водителя посмотрела.

– Это Савие, соседка, – пояснила жена Ахтема.

– Айсылу, Савие, – произнес Сергеич. – Необычные имена у вас тут!

– Мое и вправду уже не встретишь, – Айсылу едва заметно улыбнулась, словно припомнила что-то. – Меня так мама в честь своей младшей сестры назвала. Ее сестра во время депортации умерла. Ребенком еще.

Охватило Сергеича ощущение, будто за границу он попал, в сказочную восточную страну, где у людей и лица другие, и кожа другая, и одежда. И смотрел он по сторонам, выглядывая разницу в заборах, калитках и домах.

– Тут налево, вот тут! – привлекла Айсылу его внимание к дороге.

Свернул пасечник, и словно выросла перед ним удивительная гора, почти до верхушки покрытая густым зеленым лесом, а верхушка у нее из желтого камня.

– Ого! – вырвалось у него.

– Мангуп, – сладко произнесла жена Ахтема. – Там мой дедушка при немцах прятался. А после войны его советские солдаты поймали и расстреляли. Возле клиники Кадырова, там, где наркоманов лечили.

– А что, у вас наркоманов много? – обернулся удивленный пчеловод, отвлекшись от массивной, далекой, но все равно нависающей над ними всей своей странной громадиной горы.

– Нет. У нас нет. Из других городов привозили. Клиника частная. Доктор Кадыров их лечил. А когда русские пришли, он, говорят, в Киев переехал. Русские ему лечить наркоманов запретили. Вот, справа, видите здание! Там клиника была!

– А что там теперь?

– Ничего.

Гора вроде бы так и оставалась далеко впереди, но дорога едва заметно, но постоянно поднималась вверх. По правую сторону стройными, поперечными рядами росли виноградники. Выше, где виноградники заканчивались, начинался лес.

– Там направо и еще чуть-чуть, – показала рукой Айсылу.

Когда машина поднялась выше виноградников, дорога повернула и оборвалась, превратившись в тропу. И тут вместо того, что снизу казалось густым лесом, увидел Сергеич перед собой пологий просторный склон, где под миндальными и инжирными деревьями стояли ульи: желтые, синие, зеленые. Насчитал он их не меньше двух десятков.

– Ну вот, – Айсылу кивнула. – Приехали!

Когда вышли из машины, пасечник тут же принялся место для своих ульев присматривать. Ульи Ахтема чуть в глубине стояли, в три неровных ряда. Значит, и его ульи можно туда же, только ближе к дороге, к повороту поставить.

– Извините, а вы мне ульи снять поможете? – попросил Сергеич Айсылу.

– Да, конечно!

Проехал он чуть вперед, поближе к пасеке Ахтема. Айсылу машину пешком нагнала. Сняли они ульи и расставили их так, как Сергеич захотел. Потом она ему сарайчик с пчеловодческим инструментом показала. Он за пасекой и за кустистым лесным орехом стоял. С тропы, в которую дорога превратилась, его видно не было.

– Вот, возьмите, – протянула она ему ключ от навесного замка. – Там все, что нужно. Вода тут рядом, источник! – она показала рукой в сторону горы. – Там тропинка, увидите! Метров триста до него!

– Спасибо! – Сергеич посмотрел на Айсылу нежно, преданно, как только что накормленная после трех дней голода собака. И тут же спросил: – А что, милиция Ахтема не искала?

Она горько усмехнулась. В глазах слезы блеснули.

– Казаки его выкрали. Может, в Россию вывезли. В тот день у нас трех человек выкрали. Они вместе на машине в Бахчисарай поехали, в мечеть. Машину потом нашли. Мальчишка один видел, как их в микроавтобус заталкивали…

– Так же нельзя, – выдохнул Сергеич и понял, как беспомощно его слова прозвучали. Беспомощно и глупо. И сам он себя беспомощным почувствовал, словно ничего от него не зависело и в его собственной жизни. Словно сидел он рядом с убитым парнем, у которого золотая серьга в ухе, на заснеженном поле, а сверху снаряды и мины сыпались, и взрывались то подальше от него, то поближе, а иногда и так близко, что в уши грохот лился расплавленным железом.

– Вы, если что надо, приходите! Адрес знаете, – сказала на прощанье Айсылу, глядя на Сергеича как на ребенка. Может, тоже почувствовала его беспомощность.

И пошла она к повороту дороги, ведущей вниз. Красиво и медленно удалялась, а воздух вокруг наполнялся жужжанием пчел. И очнулся от этого жужжания Сергеич. Понял он, что это пчелы Ахтема жужжат, летают, а своим пчелам он путь на свободу еще не открыл!

Сорвался он с места, понесли его ноги к ульям, к своим многострадальным пчелам-беженцам.

46

Солнце висело на небе долго, удивительно долго. Уже и земля от него отвернулась, набок улеглась. И висело поэтому солнце теперь не посередине неба, а на его краю. Но все равно светить продолжало, словно решило не заходить, пока Сергеич свое жилье не обустроит. А он, вбив железные колышки в каменистую землю и растянув веревками углы своего брезентового жилища, вытаскивал теперь из машины и переносил в палатку пожитки и одежду.

Теплую вечернюю тишину пронизал неожиданный крик птицы – звонкий, как пионерский горн. И Сергеич голову задрал, посмотрел на ближние деревья. Попробовал себе эту птицу по крику ее представить. Не получилось. Известные ему птицы так не кричали. Известные ему птицы вообще не кричали, они каркали, щебетали, пели трелями и посвистывали. Любопытство, разбуженное криком птицы, оживило его мысли, и он, уже позабыв о замолчавшем небесном творении, способном летать и кричать, внимал звонкой, красочной тишине окружающего его мира. И в тишину эту вплетались шепот листьев, дыхание ветерка, жужжание пчел и другие мелкие и мельчайшие звуки, составляющие ее, эту мирную, летнюю тишину.

Прислушиваясь, отметил Сергеич, что солнце наконец спряталось. И как тольк спряталось оно окончательно, громче стала тишина, более явной она стала. Ее можно было погладить, как кошку или собаку, она была теплой и ластилась к пчеловоду, словно выпрашивала и от него участия, сочувствия к ее жизни, к ее звукам. И он, уже привыкший к отсутствию солнца, принялся дополнять тишину шуршанием – поисками того, из чего можно было бы разжечь костер. Собрав ветки, веточки и даже две дощечки от ящика, чиркнул Сергеич спичкой, и этот «чирк» тоже влился в тишину, стал ее собственностью, ее составной частью, нотой ее бесконечной музыки.

А потом над костром закипал подвешенный чайник. А Сергеич, возбужденный новым переездом и красотой окружающей природы, бродил кругами, подбирая еще ветки для костра, оказавшегося слишком «прожорливым».

Утром, открыв глаза, он больше не сомневался, что попал в рай – в сказку, где природа не просто служит человеку, а прислуживает ему, где солнце ждет, пока человек не закончит свои дневные дела, и только потом уходит. Где воздух звенит невидимым колокольчиком. Где можно быть независимым и невидимым, где у всякого живого существа, даже у деревьев и виноградной лозы, есть голос.

Указанная Айсылу тропинка вывела его к источнику, и там Сергеич умылся и проснулся окончательно. Возле журчащей воды птичье пение звучало еще громче. Под голоса птиц мысли его наполнились необъяснимой уверенностью в том, что все плохое позади, а впереди – заслуженный покой и жизнь в согласии с пчелами, а значит, и в согласии с природой.

Две баклажки родниковой воды он принес и оставил возле «четверки», зеленый цвет которой теперь терялся из-за более яркой зелени окружающей природы. Пластиковую канистру Сергеич оставил в машине – носить по двадцать литров от источника до палатки было бы ему не под силу. Возникло в нем желание помыть ее, вытереть с нее пыль и грязь дорог, чтобы заблестела она. Но причины мыть и драить машину у Сергеича не было. Моют и чистят машины, когда они новые, когда надо ехать в город или в гости. Да и ей, будь она живая, а не железная, наверняка не захотелось бы сейчас попадаться кому-нибудь на глаза или привлекать к себе внимание. Точно так, как взрослому человеку, которому по пьянке фингал поставили, не хотелось бы на улицу выходить и знакомых встречать.

Вспомнил Сергеич о деньгах на автостекла, которые ему при въезде в Крым от имени журналистов передали. И журналисты вспомнились, безразличные, нагловатые. Как-то даже не складывались вместе эти деньги и те журналисты. Но всякое ведь бывает!

«Починю! – мысленно пообещал он странным благодетелям, которые деньгами его пожалели. – Обживемся сначала тут, а потом починю!»

Мыслям своим Сергеич улыбнулся, поймав себя на том, что думает одновременно и за себя, и за машину, и за пчел. Словно все они – одна семья и на одном языке говорят. Но ведь так оно и было. Нет у него сейчас другой семьи, кроме пчел. Машина – это так, железо! А вот то, что от его семьи человеческой осталось, живет далеко отсюда, в Виннице. Живет и не жалуется на его, Сергеича, отсутствие. Но он их, конечно, помнит, он их не только в памяти, но и в сердце держит обеих: и жену, и дочку. И если жену можно было бывшей называть, то уж дочь точно бывшей быть не может. Дети всегда твои, где бы ни жили и сколько бы ты с ними ни ссорился! Анжелике уже шестнадцать! У нее, наверное, и ухажер есть. Интересно, она ему об отце рассказывает?

Нагревался день быстро, это Сергеич макушкой своей ощутил. Кепку нашел оранжевую. В руках покрутил, вспоминая, как по телевизору раньше каждый матч «Шахтера» смотрел. «Где они теперь играют? – подумал. – Точно не в Донецке. Там не до футбола!»

После полудня потянуло пчеловода на странствия. Решил он к поселку, к Куйбышеву прогуляться. От пасеки Ахтема, к которой он присоседил свои ульи, дорога не могла быть длинной. Ведь ехали они сюда с Айсылу накануне минут десять. Вышел Сергеич на грунтовку и увидел перед собой он как на ладони. В жарком желто-оранжевом солнечном свете поселок внизу дрожал из-за плавящегося под солнцем воздуха. И крыши домов дрожали, не стояли на месте. И еще казалось теперь Сергеичу, что не так уж и близко отсюда до поселка. Казалось, что высоко он на горе стоит. И только очевидная легкость и прямота дороги, идущей вниз, несмотря на внезапно возникшие сомнения, все равно позвали Сергеича в путь. О том, что потом придется обратно сюда возвращаться, думать пчеловоду не хотелось. Да и для возраста своего, и для своей ненавязчивой инвалидности, в которой Сергеич иногда не без повода сомневался, был он еще очень даже крепок. С момента въезда в Крым ни разу кашель его не побеспокоил! С дыханием вообще проблем не возникало! Воздух тут такой, как чай со сливочным маслом. Хочешь – дыши им, хочешь – пей его, хочешь – ешь! Вот бы сейчас Пашку сюда! Он, по привычке своей, стал бы взглядом что-то плохое выискивать и очень быстро дурнем бы себя почувствовал, потому что нет тут ничего плохого. И люди хорошие, и природа, и воздух, и солнце!

Утомившись от воображаемого присутствия Пашки, забыл о нем пчеловод и «перетянул» сюда, к виноградникам, жену свою Виталину и дочку. И вообразил, как они осматриваются по одинаково красивым сторонам. Виталина наверняка тоже что-нибудь достойное критики увидела бы, а вот дочь – совсем не в маму, – она наоборот: затанцевала бы от счастья, что в таком месте оказалась. Она впечатлительная, и если мама не подсказывает ей, как себя вести, то по ее лицу сразу все ее чувства и мысли прочитать можно! И вдруг, к этой собравшейся у Сергеича в воображении компании, которая раньше его семьей считалась, вышла из-за ближайшего дерева-клена Галина из магазинчика «У Нади». Смотрела на собравшихся и на самого Сергеича задумчиво, и лицо ее ни радости, ни спокойствия счастливого не выражало. Озабочена она была чем-то. И поэтому ощутил Сергеич беспокойство. Захотелось узнать: почему это она в таком настроении? Что с ней? Но при жене и дочери неудобно ему было с Галиной разговаривать.

А тут еще неожиданно мобильный в кармане зазвенел. Вытащил его Сергеич, на экран глянул и остолбенел – Галина звонила. Словно почувствовала на расстоянии, что он о ней думает.

– Да! Алло! Здравствуй! – выпалил Сергеич будто одним словом.

– Здравствуй, Сережа! Где ты?

– В Крыму, в Куйбышево. Это у Бахчисарая.

– Знаешь, почему звоню? Валик ослеп! У него и до этого один глаз не видел из-за контузии.

– Какой Валик? – не понял Сергеич.

– Ну тот, которого твоя пчела в глаз ужалила! Тот, что «жигуль» твой разбил.

– А-а, – протянул пчеловод. – И что?

– Я просто подумала, что лучше тебе сюда не возвращаться…

– Да я и… – начал было Сергеич, да осекся. Хотел ведь сказать, что он и не собирался, но подумал, что получилось бы, что он к ней возвращаться не собирается.

– А там красиво? – спросила Галина, не дождавшись от него новых слов.

Взгляд Сергеича опять ушел вниз на поселок, на кипарисы, на крыши домов.

– Да, очень! И солнце такое жаркое!

– А пчелы? – поинтересовалась она.

– Пчелам тоже нравится! Жужжат! Ты приезжай! Оно, конечно, в палатке не так удобно… Но здесь хорошо, мирно!

– У нас тут тоже хорошо и мирно, – ответила Галина, и голос ее стал еще теплее. – Раньше сентября меня хозяин в отпуск не отпустит, а в сентябре картошку копать надо, помидоры закатывать… Но я бы на недельку приехала, – последние слова она произнесла мечтательно, как маленькая девочка.

– Ну ты тогда планируй! – поддержал мечту Галины Сергеич.

47

Уже в третий раз оказался Сергеич в доме у Ахтема. Точнее, у Айсылу, его жены. В третий раз, совершенно неожиданно приехал за ним на голубой «ниве» отца Бекир, двадцатилетний сын Ахтема и Айсылу, и сообщил, что мама ждет его на ужин. И ничего не оставалось Сергеичу, как садиться в машину и ехать. Две недели назад, когда оказался он в их доме впервые, чувство неловкости не оставляло его до возвращения в свою палатку. И причиной этого чувства было, наверное, отсутствие самого хозяина, хотя об Ахтеме за столом ни разу не вспомнили. Но ведь и ели тогда, в первый раз, почти молча. Айсылу только двумя словами пояснила гостю, что такое янтык и имам-баилды. Неловкость еще, должно быть, возникла от того, что никаких расспросов о себе и о своей жизни Сергеич от хозяйки дома не услышал, хотя и ожидал и даже, трясясь в съезжавшей вниз, в поселок, «ниве», обдумывал, о чем он мог и хотел рассказать, а о чем говорить не хотел. Ну а сын Бекир и дочь Айше за столом вежливо молчали, говорила только мать, но говорила о хозяйстве, о соседях. О том, что Бекир обязательно отвезет Сергеича на море, в Качу, где дачи севастопольцев красиво нависают со скалы над морем и куда самая короткая дорога, и где людей поменьше, чем на других пляжах, хотя и в других приморских поселках теперь отдыхающих негусто.

Про Черное море Айсылу говорила уже не раз и голос ее начинал при этом звенеть странно и нежно. Упомянула она, что и сама хотела бы к морю, но никак не получается. А в другой раз призналась, что уже лет пять не была на море, хотя Ахтем предлагал и возил на машине в Качу своих друзей из Питера. Друзья приезжали года четыре назад, останавливались на турбазе. Ходили в горы. Привезли из Питера большую коробку рахат-лукума, с ней в гости и пришли, из-за чего много смеху было. Просто рахат-лукум у них в Питере на каждом шагу продается, в каждом магазине. Они и не подумали, что вести восточные сладости с севера на юг, да еще и крымским татарам, может кому-то смешным показаться.

Вот и в этот раз, как только Айсылу о море вспомнила, Бекир решительно кивнул.

– Поедем скоро, лучше после выходных! – пообещал. – И ты поедешь с нами, а Айше дома останется, на хозяйстве.

И тут Сергеич при слове «хозяйство» ожил. Голову поднял.

– А вы когда мед гнать собираетесь? Не пора? – спросил Бекира.

– На днях буду, – признался он. – Можем и ваш выгнать.

– Да, было бы хорошо, – закивал пчеловод. – Только у меня банок нет.

– У нас много, – махнул рукой Бекир.

– А вы что с медом делаете? Тут продаете? – продолжил волнующую его тему Сергеич.

– Есть несколько магазинов, что татары держат, – сказал парень. – Я им отвожу. А остальное – перекупщики берут. Дешевле, но много.

Сергеич подумал, что в татарские магазины проситься со своим медом неудобно. Получится, что хлеб у Айсылу и ее семьи отбирает. Продавать дешево перекупщикам не хотелось, но, может, придется? И тут же вспомнил, что рубли-то у него еще есть! И немало! Те, которые ему на границе на ремонт машины сунули. Рубли, которые вроде бы надо действительно на автостекла потратить. Они ж говорили, что еще найдут его для какой-то телепередачи? А зачем ему телепередача?! Не нужна!

От своих мыслей Сергеич занервничал. Айсылу это заметила.

– Мы вам поможем, – вымолвила она мягко. – Может, кто из наших друзей, у кого магазин или кто на севастопольской трассе торгует, возьмет? Москвичи наш мед любят, он же крымский, горный! Если на машине едут, могут и три банки купить!

«Крымский, горный», – повторил в мыслях Сергеич и от беспокойства своего отвлекся. Подумал, что такой мед можно и назад в Украину повезти да там продать. Там он, может, и дороже будет!

Просветлело лицо гостя. Успокоилась Айсылу и взгляд ее стал вдруг очень сосредоточенным.

– Сергей-ага, – заговорила она почти шепотом, и тут же Бекир и Айше замерли, словно знали, что когда мама на такой голос переходит, значит, говорить она будет что-то очень важное.

– Да, что? – вскинул голову Сергеич.

– Я хотела вас попросить… вы ведь русский, из Донбасса… Может, вы в Симферополь съездите в ФСБ, про Ахтема спросите? Они вам скажут. Меня на порог не пустят, а с вами они поговорят, вы же для них свой…

Сергеич, жевавший пирог с мясом, замер и жевать перестал. Три пары глаз на него смотрели пристально, сосредоточенно, выжидающе. И один взгляд – Айше – блестел выступившими слезами. А его самого испуг пронял. Испуг странный и почти необъяснимый. То есть физический, мышцы лица сковавший. А мыслей никаких этот испуг не вызвал. И сидел он так минуту или две, как неживой. А потом пожал плечами и поэтому понял, что испуг проходить стал.

– Да я ж не русский, я украинец, – сказал он негромко и не очень внятно.

– Но вы же там по-русски говорите, – сказала Айсылу и голос ее чуть громче прозвучал.

– Ну да, по-русски, – ответил он. – Но я…

Сергеич пытался найти слова, чтобы получше объяснить свой страх и нежелание ехать куда-то к людям, которые власть представляют, да еще и не просто власть, а российскую власть. Куда ему к ним? Зачем? С украинским паспортом и в разбитой машине.

– Я и дороги не знаю, – помямлил он напоследок.

– Бекир бы вас отвез, – сказала Айсылу. – Но если не можете, ничего…

Этот ужин закончился раньше, и Сергеич, отказавшись от чая с пахлавой, отказался и от предложения Бекира отвезти его наверх к пасеке. Сказал, что пешком пройдется.

Яркие звезды горели над Куйбышевом и Албатом. Звездам было все равно, над кем гореть, кому ночь освещать своими точечными лампочками. В поселке было тихо. Только иногда лаяла собака и ей отвечали лаем еще две или три.

Сергеич прошелся к мечети, которую только сверху видел. Вблизи она оказалась красивой, сказочной, но не очень большой. Теплый ветер возле мечети усилился и дул в лицо. И уловил Сергеич во вкусе ветра соленость моря. Подумал о том, что через пару дней он его увидит. Увидит Черное море. Может, даже искупается. Плавок у него нет, но кто на него внимание обратит, если он в трусах в воду полезет? Никто! Кто на стариков смотрит? Кому они, кроме себя, нужны? Ну он, может, еще пчелам своим нужен. И больше никому. Даже жене бывшей не нужен. И дочке, похоже, тоже не очень. Иначе бы она звонила и спрашивала: как он и что с ним.

Со стороны горы, под которой пасека Ахтема стояла, нависала над поселком темень. И шагал Сергеич неспешно к этой темени, словно родная она ему была, словно мог он в ней с закрытыми глазами палатку свою найти и пчел своих услышать.

Навстречу «Волга» выехала, ослепила его яркими фарами. Из машины громкая музыка вырвалась и смех. Пасечник шагнул на обочину, обождал. Проводил машину взглядом – увозила она музыку и смех куда-то дальше, в другой конец поселка, к речке Бельбек.

Вернувшись, развел костер. Подвесил чайник с водой. В палатке зажег свечу и почему-то чай решил внутри пить, словно не хотел, чтобы его кто-то в темноте рассматривал.

Показалось ему, что после сегодняшнего ужина не позовет его больше в гости Айсылу. Не пришлет с Бекиром айрана и самсы. Может, даже и на море они его теперь не отвезут.

Мысли сами собой ушли к Ахтему, к их встрече много лет назад в Славянске на съезде пчеловодов. Мысли ушли туда, словно для того, чтобы доказать Сергеичу, что никакой особенной дружбы между ними с Ахтемом не возникло. Оказались они лишь соседями по комнате, соседями по обеденному столу, разговаривали вечерами в одной компании, анекдоты рассказывали. Водку пили. Только, кажется, Ахтем анекдотов не рассказывал и водки не пил. Но смеялся, анекдоты слушая. Ему тогда лет двадцать пять было, примерно столько же, сколько и Сергеичу. Значит, и сейчас они примерно одного возраста. Если он живой.

«А он живой?» – задумался Сергеич. И почувствовал, как в сердце кольнуло. Вспомнил Айсылу, вспомнил, что уже почти два года, как пропал ее муж.

Глотнул чаю. Посмотрел на горящую свечу. И понял, что чего-то этой свече не хватает. Не хватало ей картонной иконки Николая Чудотворца.

«А где же Николай?» – удивился Сергеич.

Вспомнил, как в спешке собирал вещи и забрасывал в багажник.

– Где-то там, – прошептал. – Завтра найду! – пообещал или себе, или свече, или Чудотворцу.

48

До обеда барашки-облака по небу летали, заслоняли иногда землю от солнца.

День этот ничем особенно от предыдущих не отличался, но привыкнуть к обыденности летнего крымского счастья Сергеич не мог. И потому казалось ему, что мир вокруг с каждым днем звенит радостнее, что пчелы и птицы веселее летают.

На тропинке, ведущей вверх к источнику, Сергеич чуть о замешкавшегося ежика не споткнулся. Присел на корточки, откатил его, свернувшегося от испуга, в сторону. Когда уже с двумя баклажками воды возвращался, ежика и след простыл, зато тропинку рыжая белка перебежала.

Перед обеденным перекусом заглянул Сергеич в свои ульи. Пчелы уже почти все соты закупорили.

Заглянул он и в ульи Ахтема. А там та же картина.

Задумался пчеловод. Решил, что если Бекир к вечеру не приедет, то завтра утром он сам в поселок спустится.

Но Бекир о меде не забыл. Часа в три, в самое жаркое время, услышал Сергеич шум мотора и вышел на край пасеки. Голубая «нива» с прицепом уверенно поднималась по высушенной солнцем грунтовке, а за ней – облако желтой пыли, летевшей на ровные ряды виноградников.

Медогонку и деревянный щит, к которому ее ножки прикручивались для устойчивости, сняли с прицепа легко.

Нашли площадку поровнее, там и установили. Принес Бекир из сарайчика, что за кустом лесного ореха прятался, четыре пластиковых тридцатилитровых бидона и с десяток маленьких ведерок, одно в одно вставленных, тоже из пластика. Сначала взялись за мед Сергеича.

– Мне в бидон не надо! – сказал он. – Я к маленькой таре привык!

Крутили по очереди. Сергеич смотрел на вылетавший из сот и падающий на стальную внутреннюю стенку медогонки янтарный мед. Смотрел и улыбался. Шесть ведерок пятилитровых наполнились его сладким золотом. И еще две стеклянные литровые банки вдобавок. Потом уже стали мед хозяев крутить.

Мед Ахтема был темнее. Наверное, поэтому казался он Сергеичу более тяжелым. Захотелось попробовать, сравнить.

Однако удобный момент наступил только через пару часов, когда выкачали они мед из всех ульев. Бекир себе три пластиковых бидона и полведерка наполнил. Потом неполное ведерко к подстилке у костра отнес, а под краник другое подставил. Мед тянулся еще из стального краника тонкой желтой нитью, игравшей на солнце, как будто она из чистого золота была.

Принес парень из машины и пакет с лепешками. Одну надвое разломил, макнул в неполное ведерко. Протянул Сергеичу.

Сергеич лепешку медовым краем в рот сунул, стал жевать, ко вкусу прислушиваясь.

– А что, у вас каждый сам себе хлеб печет? – спросил Бекира уже за чаем.

– Мы – сами, да и другие татары тоже. А русские с украинцами из пекарни покупают.

– А что, из пекарни невкусный?

– Нормальный, – ответил Бекир. – Но ведь он могильный, их хлеб.

– Почему «могильный»?

– Пекарню на нашем старом кладбище построили.

– А-а, – понимающе протянул Сергеич.

– Макайте, ешьте! – Бекир кивнул на ведерко с медом и на пакет с лепешками.

Сергеич с удовольствием макал и ел, и чаем запивал.

– Знаешь, – сказал он вдруг. – Скажи маме… Скажи ей, что я могу… Ну, в Симферополь, про Ахтема спросить…

Глаза Бекира загорелись.