Семь сестер. Сестра жемчуга Райли Люсинда
Минут через тридцать мы подъехали к постройке, очень напоминающей своим внешним видом большой летний дом или даже навес, установленный на бетонных сваях, забитых прямо в красную землю. Сразу же за домиком расположилась небольшая конюшня. Дедушка направил пони в ту сторону. Перед домом протянулась веранда под железной крышей, защищающей от палящих солнечных лучей. На веранде была разбросана кое-какая мебель, сразу же превратившая ее в некое подобие жилой комнаты. Что невольно вызвало в памяти домик бабушки Крисси. Я опустила свой рюкзак на ступеньки крыльца и развернулась, чтобы полюбоваться окружающим пейзажем.
– Взгляни-ка вон туда! – Дедушка осторожно положил свою мозолистую руку мне на плечо, и мы оба принялись разглядывать панораму, представшую перед нами. Солнце стремительно клонилось к горизонту, его последние лучи скользили по верхушкам скал, а внизу тонкой змейкой вилась по красной пустынной земле какая-то речушка, переливаясь на свету всеми цветами радуги. Вдалеке виднелись белокаменные постройки миссии Хермансберг, тоже подсвеченные ореолом насыщенного оранжевого цвета.
– К северу от нас находится красивейший город на всей Северной территории Австралии, Хаастс Блафф. Это рядом с местностью Папуня, славящейся своими древними наскальными изображениями, – сказал Френсис, махнув рукой куда-то вдаль за наши спины. – А на северо-востоке располагается горная гряда Мак Доннелл. Я особенно люблю места возле перевала Хивитри. Часто выбираюсь туда на пленэр.
– Это там тебя сфотографировали вместе с Наматжирой?
– Да. А ты неплохо покопалась в моей биографии, – одобрительно заметил он.
– Да это Фил мне все рассказал. Он и это место сразу же узнал.
– Еще бы он не узнал! Мы же с ним бывали там десятки раз.
– Замечательный вид! – с чувством воскликнула я, ощущая легкое покалывание в кончиках пальцев – верный признак того, что мне хочется немедленно начать рисовать.
– Пошли в дом, – пригласил меня дедушка.
Внутри сильно пахло скипидаром и масляными красками. Комната, в которую мы вошли, была небольшой. Возле открытого камина примостился старый диван. Чуть поодаль стояли подмостки, поверхность которых была сплошь заляпана краской и уставлена банками с кистями. Возле стены были свалены в кучу несколько холстов.
– Идем-ка на кухню, посмотрим, что у нас есть на ужин.
Я проследовала за Френсисом в соседнюю комнатушку, в которой шумно дребезжал старенький холодильник. Рядом – газовая плита и раковина, правда без каких-либо кранов.
– Так, в наличии стейк. Если хочешь, могу приготовить на скорую руку мясо с овощным гарниром.
– Звучит заманчиво.
– Тарелки и столовые приборы вон в том буфете. Там же и сковорода, и сотейник для овощей.
Я покопалась в буфете и выложила на маленький деревянный стол посреди кухни все перечисленные дедом предметы. А он в это время достал из холодильника морковь, лук, несколько картофелин, быстро очистил их и принялся мелко шинковать. Я присела рядом, наблюдая за тем, как у него все ловко получается. Мысленно снова стала прокручивать в голове все те генетические ниточки, которые связывают нас с Френсисом. Определенно, мне на каком-то этапе наших с ним отношений придется для большего удобства нарисовать генеалогическое древо нашей семьи.
– Умеешь кухарить, Келено? – спросил у меня дед, не отрываясь от работы.
– Нет, – честно призналась я. – В нашей семье кухней всегда заведовала моя сестра Стар.
– Вы с ней вместе жили?
– Да, до недавнего времени жили вместе, но пару месяцев тому назад разъехались по своим углам.
– Что случилось? Поссорились?
– Нет… Но это долгая история.
– Хорошо, отложим этот разговор на потом. – Он зажег газовую конфорку, поставил на огонь сковородку и пересыпал туда нарезанные овощи, сдобрив их какими-то незнакомыми мне пряными травами. – Но после ужина я с интересом выслушаю рассказ о твоей прежней жизни.
Потом мы сидели на веранде и с удовольствием поедали вкуснейшие бифштексы с овощным гарниром. Кажется, ничего вкуснее я не ела в своей жизни. Впрочем, должно быть, я все же сильно проголодалась. Неожиданно до меня дошло, что это моя первая совместная трапеза с человеком, который приходится мне близким родственником. А ведь для многих людей это вполне обыденная вещь, удивилась я мысленно. Они даже не задумываются, как же это здорово – ужинать за одним столом с родным человеком.
После ужина дедушка показал, где у него стоит бочка с дождевой водой, прямо за домом. Я принесла ведро воды, вылила воду в раковину и принялась мыть посуду, а Френсис между тем занялся варкой кофе на плите. На веранде было уже совсем темно. Дед зажег керосиновую лампу, мы снова уселись на деревянные стулья и принялись за наш вечерний кофе.
– Кстати, хочу показать тебе вот это, чтобы развеять твои последние сомнения, если они у тебя все же остались.
Френсис протянул мне еще одну черно-белую фотографию, на которой были запечатлены две женщины, а между ними – какой-то мужчина. Одна из женщин, правда более темнокожая, чем я, тем не менее была моей точной копией. Очень похожа. Прежде всего глазами… Такой же миндалевидный разрез глаз, как и у меня.
– Ну что? Видишь сходство?
– Вижу. Да у тебя у самого такая же форма глаз. Это твоя мать?
– Да, это Алкина, или Кэт, как все ее называли. Как ты уже знаешь, я ее никогда не видел.
– А кто этот мужчина? – Я ткнула пальцем в красивого светловолосого мужчину, возвышающегося над женщинами. Он полуобнял их обеих.
– Это Чарли Мерсер, твой прадед и мой отец.
– А вторая женщина кто?
– Камира, моя бабушка. Замечательная была женщина. Добрая, мужественная, сильная духом… Не встречал в своей жизни более прекрасного человека. Кроме Сары, разумеется…
Френсис снова отрешенно уставился куда-то вдаль. Взгляд его сделался печальным.
– Так Камира приехала в Хермансберг, чтобы ухаживать за тобой?
– Да. Приехала. Я ведь рос и взрослел в полной уверенности, что она моя мама. По сути, она и стала мне матерью. Да и по возрасту тоже могла бы быть моей родной матерью. Ведь в то время, когда я появился на свет, ей едва минуло сорок.
– А Чарли Мерсер знал о твоем существовании? Вы с ним встречались?
– Келено, – тяжело вздохнул в ответ Френсис. – Давай на какое-то время оставим прошлое в покое. Поговорим лучше о тебе. Расскажи мне, как ты жила все эти годы.
– О, это сложный вопрос. На него в двух словах не ответишь.
– Давай я тебе немного помогу. Когда я начал поиски своей дочери, то в какой-то момент узнал и о тебе. Я даже почти разыскал тебя, но, когда приехал, мне сообщили, что тебя удочерил какой-то богатый человек из Швейцарии. Детство ты провела в его доме?
– Да, в Женеве.
– У тебя есть братья и сестры?
– Только сестры. Отец удочерил шесть девочек.
– И как их зовут? Сколько им лет?
– Возможно, тебе это покажется чудачеством, но нас всех назвали в честь звезд из созвездия Плеяды.
В глазах деда вспыхнул неподдельный интерес. А я подумала, что хоть на сей раз мне не нужно будет объяснять своему собеседнику, кто мы и что за мифы связаны с созвездием Семь сестер. Френсис знает все эти мифы с самого раннего детства. Можно сказать, с момента своего появления на свет. Ведь Семь сестер тоже числятся среди его прародителей.
– Но ты сказала, что вас шесть. Я не ослышался?
– Именно так, шесть.
– В полном соответствии с легендой, – проговорили мы хором и дружно рассмеялись.
– Следовательно, Меропа где-то здесь, где-то прячется. Но кто знает, может, в один прекрасный день мы и отыщем ее.
– Пожалуй, немного поздновато. Особенно для папы. Он умер в июне минувшего года.
– Мне очень жаль, Келено. Он был хорошим человеком?
– Очень! Он был замечательным человеком. Хотя мне порой казалось, что остальных моих сестер он любит больше, чем меня. Они все такие талантливые… И красавицы к тому же.
– Как и ты. Запомни, девочка, ничто в этой жизни не происходит просто так, случайно. Все предрешено для каждого из нас еще задолго до того, как мы появились на свет.
– Ты на самом деле веришь в это?
– А почему я не должен верить? Особенно если вспомнить обстоятельства, при которых я появился на свет. И тот факт, что меня, младенца, нашел мой кровный родственник. А потом воспитывала и растила родная бабушка. Не знаю, каких религиозных взглядов ты придерживаешься, но думаю, мало кто из живущих мужчин или женщин решится отрицать наличие чего-то более могущественного и сильного, чем все мы, бренные. Я, к примеру, верю во Вселенную, хотя порой мне казалось, что она обошлась со мной не совсем справедливо. Такие мысли посещали меня, когда я потерял свою дочь. Но, видно, такова ее судьба, и я должен смириться и перетерпеть свою боль.
Я слушала Френсиса и думала, какой же он мудрый человек, с каким достоинством держится. Внезапно у меня заныло сердце. Он ведь так похож на Па Солта.
– Однако мы отвлеклись от разговора о тебе и о твоей семье. Так расскажи мне подробнее о своих сестрах.
Я в уже привычной манере дала абрисные сведения о биографии каждой из них.
– Понятно, – промолвил Френсис, выслушав мой рассказ. – Но получается, что одна сестра у нас с тобой осталась неохваченной.
Я мысленно пересчитала всех своих сестер.
– Нет. Я рассказала тебе понемногу о каждой из них.
– Все так. Но ты забыла рассказать о себе самой.
– Ах, это… Хорошо. – Я слегка откашлялась. – Вообще-то рассказывать особо нечего. Сейчас я живу в Лондоне вместе со Стар. Правда, думаю, она уже съехала с нашей квартиры за время моего отсутствия. Перебралась на постоянное жилье в другое место. В школе я была тупица тупицей, потому что у меня дислексия. Это…
– Я знаю, что это такое. Я и сам страдаю дислексией. Как и твоя мама, кстати.
Слово «мама» вызвало неожиданный трепет в моей душе. Забавно! Мама и я… Даже из того немногого, что успел рассказать мне дед о своей дочери, я поняла, что скорее всего ее уже нет в живых, тем не менее она же была. Живой, реальный человек…
– Тогда, наверное, это у нас наследственное. Так сложилось в нашей семье, что ближе всех я была со Стар, или с Астеропой, если назвать ее полное имя. Мы были средними среди шести сестер и по возрасту одногодки. Мы родились с разницей всего лишь в несколько месяцев. Стар очень умная, очень. А я, тупица, все время путалась у нее под ногами, мешала ее академической карьере. Вот это меня угнетает больше всего. Она в свое время выиграла грант для поступления в Кембридж, но не воспользовалась этой возможностью. Поехала вместе со мной в Сассекс. И я наверняка знаю, что это именно я вынудила ее поступить таким образом. До сих пор чувствую свою вину.
– Вполне возможно, она тоже не захотела ехать туда без тебя, Келено.
– Может. И все равно, в жизни бывают такие моменты, когда нужно уметь подняться над собой. Разве не так? Я должна была убедить ее ехать поступать в Кембридж. Сказать, что не стоит так уж сильно волноваться обо мне. Вот так я должна была поступить, если любила ее. А я ведь любила Стар. И продолжаю любить ее до сих пор, – выпалила я на одном дыхании.
– Знаешь, Келено, любовь – это такое чувство, которое бескорыстно, но одновременно и страшно эгоистично. И порой эти эмоции так накрепко спаяны между собой, что их вообще невозможно разделить. С одной стороны, тебя снедает чувство собственности, которое ты готова предъявить на объект своего обожания, с другой – тебя раздирают желания сделать все от тебя зависящее, чтобы человек, которого ты любишь, был счастлив. Но, к великому сожалению, любовь – это не та материя, о которой можно рассуждать рационально. А потому, поверь мне, все, кто любит, проходят через те же испытания, что и ты. А что ты изучала в университете?
– Историю искусства. Ужас, как скучно. И вообще, мне тяжело давалась учеба. Словом, после пары семестров я бросила университет. Из-за своей дислексии я постоянно не справлялась с написанием эссе. Да и другое…
– Понятно. Но ведь сам предмет, я имею в виду искусство, тебе был интересен?
– О да! Еще как интересен! Собственно, искусство – это единственное, в чем я хорошо разбираюсь.
– Так ты художница?
– Не стала бы отвечать утвердительно. Но какое-то время я даже обучалась в Королевской академии искусств в Лондоне. И это было по-настоящему здорово. Но потом…
Я сконфуженно умолкла. Мне было стыдно признаваться, что и в академии учеба у меня не задалась. Френсис затратил столько усилий, чтобы отыскать меня. Наверняка ему было бы приятно услышать о моих успехах и достижениях. А получается, что за все двадцать семь лет своей жизни я, по сути, ничего не добилась и мне нечем гордиться.
– Но в академии у меня тоже все пошло наперекосяк, – продолжила я, чувствуя, как стыд буквально сочится из всех моих пор. – Словом, я бросила академию… после трех месяцев занятий. И приехала сюда. Мне жаль, что все так нескладно получилось. Прости, – добавила я в свое оправдание.
– Тебе незачем просить у меня прощения. Да и у себя самой тоже, – бросился успокаивать меня дедушка. Ясное дело, по доброте душевной, а почему же еще? – Признаюсь тебе по секрету, – продолжил между тем Френсис. – Я тоже когда-то получил место в Школе искусств в Мельбурне. Все устроил для меня один человек по имени Рекс Баттерби. Он в свое время обучал Наматжиру. Так вот, я продержался в Мельбурне всего лишь четыре дня, а потом сбежал домой. Назад, в Хермансберг.
– Правда?
– Чистая правда. Конечно, момент был такой… Я бы сказал, взрывоопасный был момент. Ведь впереди меня ждала встреча с бабушкой Камирой. В конце концов, я притащился-таки домой, хотя добирался больше месяца. А ведь бабушка так гордилась мной, когда я отправлялся на учебу. Думал, что по возвращении она всыплет мне по первое число. Но она была на седьмом небе от счастья, увидев меня живым и невредимым. Единственное наказание, которое она мне устроила, заперла на замок в сарае вместе с бочкой воды и держала меня там до тех пор, пока я не отмылся с головы до пят дегтярным мылом.
– Но все же ты хотел стать знаменитым художником, да? И продолжал мечтать об этом?
– Я хотел стать художником, да, это правда. Но выбрал свой путь в искусстве. Как это сейчас делаешь ты. Ты снова занялась рисованием?
– Если честно, то пока только пытаюсь. После того как в ноябре минувшего года я ушла из академии, я потеряла всякую веру в себя.
– Конечно потеряла. Но не переживай, уверенность в своих силах вернется. Это может случиться в любой момент, когда тебя вдруг поразит какой-нибудь пейзаж или еще что-нибудь. Или вдруг в голову придет какая-нибудь интересная идея… Тогда рука твоя сама потянется к холсту, и внутреннее чутье подскажет тебе, что и как делать. И потом…
– Мне знакомо это чувство! – взволнованно перебила я дедушку на полуслове. – Именно это сейчас со мной и происходит!
Последние слова Френсиса сделали свое дело. Я наконец полностью и безоговорочно поверила в то, что мы с ним – родная кровь.
– Пару дней тому назад мы с моей подругой Крисси возвращались на машине из Хермансберга домой. Внезапно меня поразил своей красотой солнечный закат. Солнце как раз садилось за горную гряду Мак Доннелл. На следующий день я раздобыла немного акварельных красок и мы вернулись на то место. Я уселась в тени эвкалипта и… нарисовала! И она сказала, то есть моя подруга Крисси сказала, – слова срывались с моих уст в лихорадочном темпе, я не успевала их даже толком проговаривать. – Так вот, она сказала, что получилась великолепная акварель. Потом Крисси тайком, не поставив меня в известность, отнесла ее в одну художественную галерею в Алиса-Спрингс. Ее оформили в рамку и вывесили на продажу. Поставили цену в шестьсот долларов! Представляешь?
– Замечательно! – Дедушка громко хлопнул себя по коленкам. – Если бы я все еще продолжал потреблять горячительные напитки, то сейчас с удовольствием поднял бы тост за тебя. Знаешь, сгораю от нетерпения взглянуть на эту акварель.
– Да там нет ничего такого… К тому же в моем распоряжении была только старая банка засохших акварельных красок. Какими обычно дети рисуют…
– Вопрос не в том, есть в твоей работе что-то особенное или нет. Главное – это начало! – перебил меня Френсис. В его глазах светилась неподдельная радость. – В любом случае, уверен, акварель намного лучше, чем ты сама о ней думаешь.
– А я видела в альбоме твою работу «Огненное колесо». Великолепно!
– Спасибо на добром слове. Хотя, если честно, эта картина не принадлежит к числу моих любимых. Впрочем, так случается сплошь и рядом. Вкусовые пристрастия самого художника, как и его отношение к той или иной своей работе, зачастую не совпадают с тем, как воспринимают эту работу зрители или критики.
– Когда я была еще подростком, то сделала настенную роспись в стиле пуантилизма. Изобразила Семь сестер, – неожиданно разоткровенничалась я. – Даже не знаю, почему мне тогда пришел в голову именно этот сюжет.
– Потому что предки, наши с тобой прародители, они уже тогда указали тебе путь назад, на родину.
– Я всегда старалась найти собственный стиль…
– Так поступает любой художник.
– Сегодня утром, когда я увидела, как ты и этот парень, Клиффорд Поссум, кажется, как вы соединяете в своих работах сразу два стиля и в результате получаете что-то новое, мне тоже захотелось поэкспериментировать в таком же ключе.
Френсис не поинтересовался, какая именно из их работ так сильно впечатлила меня. Он просто посмотрел на меня долгим взглядом своих удивительных глаз.
– Ну так вперед! Экспериментируй! И поскорее. Не позволяй вдохновению улетучиться. Ведь это такие редкие моменты.
– Постараюсь.
– И никогда, слышишь, никогда не сравнивай себя с другими художниками. Неважно, лучше они тебя или хуже… Такие сравнения и сопоставления могут ввергнуть тебя в отчаяние…
Он замолчал. Я терпеливо ждала, понимая, что ему еще есть что сказать.
– Я сам попал в такую переделку, когда картины Клиффа получили признание у нас в стране. Он ведь был гением, самым настоящим гением. Я до сих пор не могу смириться с его уходом. К тому же мы были большими друзьями. И тем не менее помню, как меня начала мучить зависть, когда я наблюдал за его успехами, видел, как растет его слава, как вьются вокруг него толпы почитателей. А я-то прекрасно понимал, что у меня такого никогда не будет. Мы были первым поколением, утверждавшим новое направление в живописи. А в каждом новом направлении всегда есть лидер, тот, кто оплодотворяет своими идеями остальных. И он всегда только один, этот лидер. В нашем случае это был он, а не я.
– И ты тогда тоже потерял уверенность в своих силах? – осторожно поинтересовалась я.
– Много хуже. Я вообще перестал рисовать, крепко запил… Бросил свою бедняжку жену и отправился бродяжничать. Исчез из дома на три с лишним месяца. Не могу даже передать тебе словами, какая злобная, черная зависть разъедала тогда мою душу. И каким никчемным мне на тот момент представлялось собственное творчество. Понадобилось время, и все это время я провел в одиночестве, чтобы понять главное. Для истинного художника успех, слава – это всего лишь мираж. Настоящую радость художнику приносит только сам творческий процесс. Да, именно сам творческий процесс завладевает тобой всецело, и ты становишься его рабом. Он будет определять всю твою жизнь, контролировать каждый твой шаг, неотступно следовать за тобой повсюду, на манер ревнивого любовника. Но в отличие от любовника он тебя никогда не бросит, – добавил дед необычайно серьезным тоном. – Творческий посыл, если он есть, останется в тебе навсегда.
– И когда ты понял все это, то смог снова начать рисовать? – спросила я.
– Я вернулся домой пропитым, сломленным человеком. Жена уложила меня в постель и выхаживала до тех пор, пока мне не стало лучше. Пока я не окреп физически… Потому что духовное мое выздоровление началось еще раньше, когда я только-только вышел из буша. Но все равно, мне понадобилось много времени на то, чтобы собраться с мужеством и снова усесться перед холстом, взяв в руки кисть. Никогда не забуду, как тряслась моя рука, когда я впервые после долгого перерыва снова взялся за кисть. Но постепенно пришла свобода, осознание того, что я рисую не для кого-то там, а для себя, и только для себя. А еще я понял, что, скорее всего, мне никогда не удастся добиться своей первоначальной цели – завоевать своим искусством весь мир. И, как ни странно, именно с этим пониманием в моей душе наконец воцарился покой, и я почувствовал ту свободу, которую нельзя описать словами. И вот с тех самых пор, а это уже более тридцати лет, мои картины делаются только лучше и лучше. Сегодня они стоят кучу денег, пользуются спросом. А все потому, что я становлюсь к холсту только тогда, когда мои пальцы сами просят этого. Вот так мы и живем.
На какое-то время мы оба замолчали, но то была приятная тишина, совсем не угнетающая своей тяжестью. К тому же, насколько я уже успела изучить своего деда, он и разговоры вел так же, как рисовал, то есть говорил только тогда, когда ему было что сказать. Да и потом, за последние несколько дней на меня обрушился такой вал информации, что я почувствовала себя, как тот ребенок, которому презентовали огромную коробку конфет. Мне тотчас же захотелось спрятать полученные «конфеты» в укромных уголках своей памяти, чтобы потом лакомиться ими постепенно, извлекая из коробки по одной конфетке в день, осторожно снимая обертку и долго наслаждаясь вкусом. Ведь впереди меня ждет еще много «голодных» дней. Почему-то в этом я была уверена на все сто. А потому дедушкины конфеты мне еще очень пригодятся.
– Взгляни!
Я даже подпрыгнула от неожиданности, услышав его голос. Меня тут же охватила паника, потому что первой мыслью было, что он тычет пальцем в какого-то паука или в змею.
– Да нет же! Вон туда! – Френсис ткнул пальцем в небо. Я проследила за его взглядом и увидела уже знакомое мне молочно-белое созвездие Плеяды, зависшее почти над самой землей. Еще никогда я не видела, чтобы звезды опускались так низко. – Вот я и говорю тебе! – Френсис подошел ко мне и обнял за плечи. – Это же твоя мама Плейона и твой отец Атлас. Приглядись внимательнее. Сегодня ночью на встречу с тобой явилась даже твоя младшая сестренка.
– О боже! Она действительно там! И я ее вижу!
Это правда. Я ее увидела. Меропа сверкала на небе так же ярко, как и все остальные сестры. Но, кажется, еще никогда все мы, Семь сестер, не были такими яркими и заметными, как на этом ночном австралийском небе.
– Скоро она присоединится ко всем вам, Келено. Она наконец-то догнала своих остальных сестер…
Рука его тяжело опустилась вниз. Потом он повернулся ко мне, привлек к себе и крепко обнял. Я стеснительно обвила руками его мускулистую талию и вдруг услышала странный гортанный звук, вырвавшийся откуда-то изнутри его тела. И я поняла: дедушка плачет. Это заставило меня снова взглянуть на небо. Ведь мы с Френсисом стояли прямо под моими сестрами. А рядом с ними наверняка сейчас и Па Солт. Тоже наблюдает за нами сверху. Какое это невероятное место – Австралия. Пожалуй, самое время и мне расплакаться, поддержать, так сказать, деда в его эмоциональном почине.
Но вот он слегка отстранился от меня и обхватил мое лицо обеими руками.
– Как можно поверить в такое? Ты и я, всего лишь двое выживших, два уцелевших представителя такого сильного, такого мощного рода. И вот мы сейчас стоим с тобой здесь, вместе, под этими звездами… Невероятно!
– Согласна. Действительно невероятно, – шмыгнула я в ответ носом и отерла его ладонью.
– И в то же время все очень даже объяснимо и понятно. Во всяком случае, мне понятно. – Он с улыбкой глянул на меня сверху вниз. – Но об этом как-нибудь в другой раз. А пока спрошу тебя… Так ты довольна, что осталась ночевать у меня? У меня хорошая кровать, кстати, и она в твоем распоряжении. А сам я устроюсь на кушетке на веранде.
– Да, я очень рада, что осталась у тебя, – чистосердечно ответила я, сама удивляясь тому, что действительно рада. Еще никогда в своей жизни я не чувствовала себя такой защищенной, как рядом с Френсисом, своим дедом. – А можно спросить? Где тут у вас туалет?
– Прямо за домом. Пойдем, я провожу тебя. Взгляну сам, чтобы убедиться, что там нет непрошеных гостей. Ну, ты понимаешь, о чем я…
Я быстро справила нужду и тут же поспешила обратно в дом. Дверь, ведущая из гостиной, была распахнута настежь.
– Вот меняю простыни. Сара очень на меня разозлилась бы, если бы узнала, что я укладываю нашу внучку на постель, не поменяв вначале белье, – пояснил дед и бросил на матрас пару подушек в безукоризненно белых наволочках.
– Сара – это твоя жена?
– Да.
– А откуда она родом?
– Из того города, в котором сейчас обитаешь ты. Из Лондона. Ну вот, теперь, кажется, все как надо. – Френсис достал из комода еще одну простыню и положил ее поверх матраса. – Оставлю тебе на всякий случай еще и одеяло. Тут под утро может быть прохладно. А если будет слишком душно, то вон вентилятор. Полотенце на стуле, если захочешь умыться, но лучше отложить все омовения до завтрашнего утра.
– Спасибо большое. Но ты точно уверен, что хочешь уступить мне свою постель? Я, в принципе, привыкла спать где угодно. Могу отлично перекантоваться и под открытым небом.
– Как и я, кстати. Я часто сплю на улице.
Я захотела рассказать ему, где и когда я спала под открытым небом, но потом подумала, что такие мои откровения прозвучали бы слишком слащаво.
– Спокойной ночи. – Френсис подошел ко мне и поцеловал в щеку.
– Спокойной… Кстати, а как мне к тебе обращаться?
– Думаю, я не стану возражать, если впредь ты будешь называть меня просто Френсисом. Идет? Сладких тебе снов на новом месте, – добавил он, направляясь из комнаты и плотно прикрывая за собой дверь.
Я увидела свой рюкзак с пожитками, который дед предусмотрительно положил на пол рядом с кроватью. Я быстро разделась и улеглась в постель. Добротный матрас, такой старомодный, еще набитый конским волосом, из тех, на котором остаются вмятины от тел возлежавших на нем ранее людей. Невольно тонешь в его глубине. Но ощущение при этом замечательное. Я осмотрела грубые деревянные стены и потолок в поисках всяких косматых многоногих чудовищ. Однако не обнаружила ничего угрожающего в мягком свете лампы, стоявшей на прикроватной тумбочке. Я вдруг почувствовала себя в полной безопасности. Еще никогда в жизни мне не было так покойно и хорошо, словно все минувшие годы я, словно бабочка, летела куда-то, неизвестно куда, стремилась к огню, который гипнотизировал меня своим светом. И наконец, прилетела туда, куда надо.
Вполне возможно, этот огонь испепелит меня и я сгорю в нем без остатка. Но прежде чем начать волноваться о том, что со мной может случиться в обозримом будущем, я заснула крепким безмятежным сном.
28
На следующее утро я проснулась с рассветом. Долго смотрела в окно, наблюдая за тем, как медленно поднимается солнце, стеснительно озаряя своим светом вершину горы Хермансберг. Почему-то солнце в этот момент показалось мне похожим на застенчивого малыша, робко прижимающегося к ногам мамы. Глянула на часы. Еще даже нет шести утра. А я уже в радостном предвкушении наступления нового дня. Потом я взглянула на свои икры, все в красных точках от многочисленных укусов москитов. Ни дать ни взять самый настоящий пейзаж в стиле пуантилизма. Я тут же натянула брюки: не оставлю этим кровопийцам никакого шанса и дальше сосать мою кровь. Так они, пожалуй, всю меня изъедят, прежде чем у меня самой появится возможность позавтракать.
Я открыла дверь комнаты, и в нос тут же ударил ароматнейший запах свежевыпеченного хлеба, который волнами наплывал из кухни. Когда я переступила порог кухни, то увидела, что дедушка уже выложил на стол буханку только что испеченного хлеба, а также масло, повидло и кофейник со свежим кофе.
– Доброе утро, Келено. Как спалось?
– Отлично. Спасибо. А как тебе?
– Я вообще-то ночная птаха. Сплю так себе. Думаю, самые лучшие мысли ко мне приходят именно после полуночи.
– Я, между прочим, тоже любитель пободрствовать в ночное время, – сказала я, а Френсис между тем присел к столу. – Пахнет как вкусно! Вот уж не думала, что у тебя тут и своя пекарня имеется.
– Представь себе, хлеб я пеку сам. Жена купила лет десять тому назад автомат для выпечки хлеба. Ведь я часто остаюсь здесь надолго в полном одиночестве, она волновалась за меня. Переживала за то, чтобы у меня было что поесть, если я вдруг не сумею подстрелить какого-нибудь пробегающего мимо кенгуру.
– Ты сам охотился на кенгуру?
– Да, и много раз. Правда, это было давно. Сегодня я предпочитаю более простой способ добычи мяса – из супермаркета.
Френсис положил на железную тарелку ломоть хлеба и поставил тарелку передо мной. Я щедро намазала хлеб маслом, сверху положила слой повидла и стала наблюдать за тем, как масло медленно тает, растворяясь в теплой хлебной мякоти.
– Вкуснотища! – воскликнула я, откусив. И в два счета умяла целый кусок. Френсис отрезал мне еще один ломоть. – Так ты жил в самом настоящем буше? Обходился без крыши над головой, да?
– Да, – ответил дед. – Впервые я отправился в буш, как и все мальчишки, дети аборигенов, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Словом, когда наступила пора возмужания для юноши.
– А я думала, тебя воспитывали в христианской традиции.
– Так оно и было, но наш пастор уважал традиции местных племен, а потому не предпринимал никаких попыток, чтобы что-то изменить или как-то переделать их. Нам, тем, кто рос и воспитывался в миссии Хермансберг, повезло больше, чем другим. Намного больше… Пастор Альбрехт даже выучил язык племени аррернте и специально перевел Библию на этот язык. А потому те, кто не умел говорить и читать на английском или на немецком, получили возможность читать священные тексты на своем родном языке. Он был хорошим человеком, наш пастор. И Хермансберг был замечательным местом в те годы. Мы могли уходить и возвращаться обратно в миссию, когда захотим. Могли и вовсе не возвращаться. Но большинство воспитанников всегда возвращались. После двадцати лет в Папуня я тоже обзавелся жилищем тут. Теперь это мой дом. Ну а у тебя какие планы на ближайшее будущее?
– Я отправилась в Австралию на поиски своей семьи. И вот я нашла тебя. – Я взглянула на Френсиса с улыбкой. – А дальнейшие планы я пока еще не строю.
– Ну и хорошо. А что скажешь, если я предложу тебе пожить здесь со мной какое-то время? Мы бы смогли узнать друг друга лучше. И занимались бы живописью, само собой. Я тут подумал, что мог бы выступить в роли твоего ненавязчивого наставника. Может, помог бы тебе разобраться, где именно твое место в искусстве. Я ведь много лет преподавал в Папуня.
– Э-э-э… – смущенно замялась я в ответ.
Видно, выражение моего лица было красноречивее всяких слов, потому что дед поспешно добавил:
– Конечно же, я тебе ничего не навязываю. Ни в коем случае. Просто такая мысль пришла мне в голову.
– Нет! То есть, я хочу сказать, да! Идея сама по себе замечательная. Фантастическая идея! Но дело в том… ты такой знаменитый художник, а я… Боюсь, ты решишь, что я ни на что не гожусь.
– Такое, Келено, мне и в голову не придет. Никогда! Ведь ты же моя внучка, не забывай! Так случилось, что до сего момента я никак не участвовал в твоей жизни, вот мне и захотелось компенсировать этот пробел. Быть может, я сумею хоть как-то помочь тебе найти свой путь в искусстве.
– Наверное, тебе все же лучше для начала взглянуть на мою работу, а уже потом решать, стоит ли со мной связываться.
– Если тебе так хочется, то с удовольствием взгляну. Если мы задержимся здесь еще на пару денечков, то нам все равно придется подскочить в Алису, чтобы купить себе продукты. Когда мы приедем в город, заглянем в ту галерею, которая выставила твою работу.
– Хорошо, – согласилась я. – Но наверняка ты найдешь ее отврат…
– Замолчи, Келено. – Френсис приложил палец к губам. – Разве ты не знаешь, что отрицательные мысли влекут за собой и отрицательные поступки?
После завтрака мы прибрались, аккуратно смели со стола все крошки, пока он не стал безукоризненно чистым. Попутно дедушка сообщил мне, что даже самый крохотный кусочек съестного, оставленный на столе без присмотра, тут же привлечет к себе полчища насекомых. Мы, как говорится, и оглянуться не успеем, как они все будут тут. Потом мы направились в сторону конюшни. С обратной стороны конюшни, в тени акации, примостился старенький пикап.
Часа через три мы приехали в Алиса-Спрингс и первым делом поспешили в супермаркет, чтобы запастись продуктами. Поход в магазин оказался делом трудоемким и долгим. К деду все время подходили какие-то люди, здоровались, доброжелательно хлопали его по плечу, вступали в разговоры. Одна женщина даже попросила его сфотографироваться вместе с ней. Френсис неловко примостился рядом с женщиной на фоне мясного прилавка, и вид у деда при этом был весьма смущенным. А я воочию убедилась в том, что хотя мой дед и не стал вторым Клиффордом Поссумом, но в этом городе он, безусловно, достопримечательность номер один. Так сказать, местный селебрити. Что лишний раз и подтвердилось, когда мы наконец оказались в галерее. Все художники, работавшие там, мгновенно побросали свои холсты и с раскрытыми ртами уставились на Френсиса. А потом взяли его в плотное кольцо и засыпали всякими вопросами. Говорили на незнакомом мне языке. Френсис общался с ними свободно и охотно отвечал на все задаваемые вопросы. Потом несколько раз сфотографировался с молодыми людьми и даже оставил автографы на каких-то клочках бумаги, которые подсовывали ему со всех сторон. Сердце мое преисполнилось гордостью, когда он поинтересовался у поджидавшей нас на ресепшн Миррин, где именно она повесила полотно, которое нарисовала его внучка.
– Так это ваша внучка? – Миррин изумленно уставилась на меня. Новость явно взволновала ее. Слегка покачав головой, Миррин добавила: – К сожалению, акварели уже нет.
– А где же она? – вопросила я, чувствуя, как меня охватывает паника.
– Она провисела тут вчера не более часа. А потом пришла какая-то пара и купила ее.
Я недоверчиво взглянула на Миррин. Поди, просто врет, заметает следы на всякий случай. А на самом деле мою картину еще просто не успели вставить в рамку.
– Таким образом, – продолжила между тем Миррин, – я должна вам триста пятьдесят долларов.
– Вот это лучший аргумент из всех, – шутливо заметил дед, хотя в его голосе прозвучала нескрываемая гордость. – Он с лихвой компенсирует тот факт, что я не успел взглянуть на эту работу своими глазами.
– У Келено настоящий талант, мистер Абрахам. Я куплю все, что она напишет. Договорились? – Миррин взглянула на меня.
Через несколько минут мы с дедом покинули галерею. В заднем кармане моих джинсов лежали деньги, первые деньги, которые я заработала на своей живописи. Мы двинулись по тротуару, а я, ступая рядом с Френсисом Абрахамом, прославленным художником и моим дедом, чувствовала, как меня через край переполняет радостное ликование.
– Хорошо, тогда оставляю тебя наедине с твоими замыслами, – обронил дедушка, завинчивая потуже последнюю гайку на мольберте, который я приобрела за деньги, вырученные от продажи моей картины. – У тебя есть все, что нужно для работы?
– Все и даже более того, – ответила я, выразительно выгнув бровь в сторону раздвижного столика, стоявшего рядом. На нем уже были выставлены новые акварельные краски, масляные краски и пастель, а также целый набор новеньких кисточек.
– Сама выберешь, что посчитаешь нужным, – добавил дед, положив руку мне на плечо. – И запомни – только не бояться. Страх мгновенно парализует интуицию и делает тебя слепым.
Он включил и поставил рядом с моими ногами электромагнитную катушку со средством от насекомых, чтобы отпугивать от меня всяческих мух и москитов, после чего вышел из комнаты. А я уставилась на чистый холст перед собой. Еще никогда у меня не было такой жажды поскорее приступить к работе. Я открыла тюбики с оранжевой и коричневой краской и смешала их на палитре.
– То, что надо, – удовлетворенно пробормотала я себе под нос, взяла в руку блестящую новенькую кисточку и начала рисовать.
Но уже примерно через час я сорвала полотно с мольберта и швырнула его на пол. Потому что получилось черт-те что. Потом я опробовала акварельные краски. Решила воспроизвести по памяти гору Хермансберг, сделать копию того пейзажа, который нарисовала несколько дней тому назад. Но акварель вышла еще хуже, чем первый набросок масляными красками. А потому и она тоже отправилась в мусорное ведро.
– Пора обедать! – крикнул Френсис, высунув голову из дверей дома.
– Я еще не хочу есть, – откликнулась я, засунув испорченный холст под стул в надежде на то, что дедушка ничего не заметит.
– А у меня на обед только бутерброды с сыром и ветчиной, – сообщил он, появляясь на веранде с тарелкой, полной бутербродов. Тарелку он поставил мне прямо на колени. – Твоя бабушка любила повторять, что художникам пища необходима для мозгов. И не волнуйся, я не собираюсь до конца недели смотреть на то, что ты там малюешь. Так что у тебя в запасе еще уйма времени.
То ли слова Френсиса подействовали на меня умиротворяюще, то ли большой бутерброд сделал свое дело, но я постепенно успокоилась. Хотя к концу дня прежняя нервозность снова вернулась ко мне, и я уже готова была схватить свой рюкзак с вещами и опрометью мчаться в Алису, чтобы утопить все свои печали и разочарования в нескольких бутылках пива. Я вернулась в дом, чтобы немного остудить себя под вентилятором. Не помогло. Я бросила взгляд на деда, сидевшего на табурете перед огромным холстом. Потом стала наблюдать за тем, как он смешивает краски на палитре. Но вот он взял в руки кисточку, и на полотне появилась очередная группа изощренных точек. И где-то в самой гуще этой поразительной смеси цветов и красок – бледно-розовых, пурпурных, зеленых точек я явственно различила очертания голубя. Его контуры, обозначенные всего лишь несколькими крохотными белыми крапинками, были едва заметны.
«Вот он – настоящий гений, а мне только стены в кухне красить, да и то не справлюсь», – подумала я, подставляя разгоряченное лицо поближе к вентилятору. Несколько прядей волос немедленно засосало струей воздуха. Так и скальп с себя снять недолго.
– Твоя картина превосходна. Она просто завораживает своей красотой. Нет слов! – обронила я, пока Френсис пытался извлечь пряди моих волос, запутавшихся в лопастях вентилятора.
– Спасибо, Келено. Я не прикасался к этому холсту уже несколько недель. Вообще думал, что у меня тут ничего не получится. Но когда увидел тебя, сидящую на веранде, у меня тут же возникла одна идея.
– Ты имеешь в виду голубя?
– А, так ты разглядела его? – Хотя я не могла взглянуть на деда, поскольку он все еще возился с моими волосами, по его голосу я почувствовала: он доволен тем, что я увидела голубя. – Пожалуй, несколько прядей придется просто отрезать ножницами.
– Ладно! Отрезай! – немедленно согласилась я, потому что от напряжения у меня уже сильно заныла шея.
– Сейчас. – Дед вернулся из кухни, угрожающе размахивая огромными кухонными ножницами. – Знаешь, что мешает нам, людям, в полной мере раскрыть свой творческий потенциал?
– Что?
Я увидела, как его рука осторожно подцепила сбившиеся в комок волосы, а вторая рука поднесла ножницы прямо к моему правому уху. Почему-то в этот момент у меня в голове мелькнул образ Ван Гога с отрезанным ухом, но я тотчас же выбросила эту нелепицу из своих мыслей.
– Страх. Нужно раз и навсегда отсечь от себя всякий страх.
Послышался щелчок, и ножницы сомкнулись над моей очередной прядью.
Не знаю, какой магический обряд в духе Вуду совершил надо мной дед, но утром я снова проснулась с восходом солнца, чувствуя себя гораздо спокойнее и намного увереннее.
– Я сегодня отправляюсь в Джей-Крик, – сообщил мне дед, пока мы с ним убирались на кухне после завтрака. – Вернусь поздно. Если возникнут какие-то проблемы, звони. Я оставил номер своего мобильника на каминной полке. Договорились?
– А разве тут можно поймать сигнал сотовой связи? – удивилась я.
– Нет, – улыбнулся в ответ Френсис. – Ну, если только подашься к речке, там в некоторых местах иногда можно что-то словить. – Он рукой указал мне, в каком именно направлении нужно будет отправляться на поиски сотовой связи. – Итак, до встречи вечером.
Я долго смотрела ему вслед, пока его пикап не превратился в крохотную точку и не исчез вдали.
– Отлично, Си! Принимайся за дело! – скомандовала я сама себе и закрепила на мольберте самый большой холст, привинтив его со всех сторон. – Пусть поначалу это станет для тебя кошмаром, но прояви характер и смело отправляйся в путь. – Потом я сдвинула мольберт слегка в сторону. Мне не нужно было лицезреть силуэт горы Хермансберг. Я собиралась рисовать по памяти…
Я оторвалась от работы и увидела, что солнце уже садится за горизонт. На вершине холма показался старенький пикап деда, медленно пробирающийся в сторону дома. Я глянула на то, что успела сделать за день: только общие контуры и небольшой уголок, уже расписанный красками, но инстинкт подсказывал мне, что пока я двигаюсь в правильном направлении. Когда пикап подъехал ближе, я уже успела снять холст с мольберта и поспешила отнести его к себе в спальню. Мне не хотелось, чтобы дедушка увидел еще незаконченную работу. Я плотно прикрыла дверь и пошла на кухню, чтобы поставить на огонь чайник.
Читать бесплатно другие книги:
