Семь сестер. Сестра жемчуга Райли Люсинда
– Ну, как ты тут управилась без меня? – спросил Френсис, поднимаясь на веранду.
– Все нормально, – ответила я и налила ему кружку свежезаваренного кофе.
– Отлично, – коротко кивнул он головой, но больше ничего не добавил.
На следующее утро я снова поднялась на рассвете. Просто не могла дождаться, когда снова приступлю к работе. И так продолжалось все последующие несколько дней. Френсис в дневное время часто куда-то отлучался по делам, возвращался ближе к вечеру и всегда привозил с собой что-нибудь вкусненькое нам на ужин. После ужина я тут же исчезала у себя в комнате. Внимательно разглядывала холст, прикидывала, что именно мне нужно будет сделать завтра. Я потеряла счет времени, один день плавно перетекал в другой, а я даже не замечала, как летят дни. Благо звонки меня тоже не отвлекали. Мобильная связь была здесь на нуле.
Как-то мне пришло в голову, что Крисси наверняка уже вообразила себе, что меня тут в пустыне загрызли дикие динго. А еще хуже, что я просто не хочу с ней общаться после того нашего судьбоносного разговора, который состоялся в то самое утро, когда она уезжала из Алисы. Да и Стар, пожалуй, тоже волнуется, где я. Тогда я потащилась в сторону речки, как советовал мне дед, в поисках места, где можно было бы поймать сигнал связи. Поймала пару моментов и тут же отбила эсэмэски им обеим.
Рисую на природе в пустыне. Все отлично.
Пальцы мои замерли над клавиатурой, пока я решала, стоит ли добавить еще пару слов типа «P.S. Живу у своего деда», но потом все же отказалась от этой идеи и написала более обтекаемую фразу.
Поговорим, когда я вернусь. Здесь практически нет связи.
И, чтобы окончательно не окунуться в день сегодняшний со всеми его реальными заботами и проблемами, я тут же отключила мобильник и снова вернулась к своей живописи.
Я в последний раз приложилась кистью к холсту и потянулась, чувствуя, как онемела правая рука, явно недовольная тем, какие нагрузки я ей задавала, заставляя мускулатуру все время находиться в напряжении. Потом снова уставилась на завершенное полотно. Велик был соблазн схватить кисть и что-то добавить, пройтись по некоторым фрагментам, нанести, так сказать, последние штрихи. Но я знала, как опасно для художника вступать на путь постоянного подмалевывания и переделывания того, что уже сделано. Так можно зарваться и попасть невесть куда. Между тем я видела перед собой нечто, близкое к совершенству, с учетом моих возможностей и способностей, разумеется. Я заставила себя отвести глаза в сторону, а потом поднялась с табурета и побрела в дом, чтобы приготовить чашечку крепкого кофе. Потом я улеглась на постель, с наслаждением подставляя тело под прохладные струи воздуха от работающего вентилятора, и почти сразу же отключилась.
– Келено, ты меня слышишь?
– Да, – отозвалась я хриплым от сна голосом.
– Уже половина двенадцатого, а ты ни разу даже не пошевелилась с прошлой ночи.
Я разлепила глаза и глянула в окно. Ярко светило солнце. Интересно, почему солнце, удивилась я про себя. Ведь уже двенадцатый час ночи.
– Ты продрыхла почти пятнадцать часов. – Дедушка глянул на меня с веселой улыбкой. – Вот! Я принес тебе кофе.
– Боже! А моя картина? – воскликнула я в ужасе. – Она же осталась на улице. – Я подскочила с кровати, как ужаленная, едва не опрокинув кружку с кофе прямо на пол.
– Да я уже давно занес ее в дом… Вместо тебя. И правильно сделал, кстати. Потому что с самого утра у нас прошел небольшой дождик. Не беспокойся. Я ее не разглядывал. Отвел глаза в сторону и накрыл простыней, когда переносил в дом. – Френсис положил свою теплую руку мне на плечо. – Доктор Абрахам констатирует у тебя полное истощение организма как следствие интенсивного занятия живописью. Со мной тоже случались подобные истории. Особенно когда я, по словам Сары, «западал на свою живопись», сродни тому, как алкоголики уходят в запой, и уже просто не мог остановиться.
– Знаешь, а я ведь и понятия не имею, что я там нарисовала. Хорошо это или плохо. Или вообще…
– Что бы это ни было, но минувшую неделю своей жизни ты прожила не напрасно. Это факт. А сейчас предлагаю перекусить чего-нибудь, и потом, если не возражаешь, я с удовольствием взгляну на твое произведение. Пока же оставляю тебя. Умывайся, одевайся и бегом на кухню.
– Давай посмотрим на картину прямо сейчас. Меня просто распирает от нетерпения! – призналась я, проследовав за Френсисом в гостиную.
– Давай! – тотчас же согласился он и кивнул на мольберт, поверх которого была наброшена белая простыня. – Не беспокойся, я вначале проверил, подсохли ли краски, и только потом закрыл картину простыней. Пожалуйста, сними ее сама.
– Наверное, она тебе жутко не понравится. И потом… Сама не знаю, хорошо ли у меня получилось… Или так себе… Словом…
– Келено, ради бога, помолчи! Можно, я вначале сам взгляну на нее?
– Ладно! – Я решительно подошла к мольберту, сделала глубокий вдох и сдернула простыню. Дедушка отступил назад на несколько шагов, потому что картина получилась внушительных размеров, и, скрестив руки на груди, принялся внимательно разглядывать ее. Я приблизилась к нему, встала рядом и тоже скрестила руки на груди. Но вот он подался вперед на шаг или два, и я молча, словно тень, последовала за ним.
– Ну как? – вопросил он, повернувшись ко мне лицом. По выражению его глаз нельзя было догадаться, что он думает в этот момент. – Как тебе самой?
– Я думала, ты первым выскажешь свое мнение. Разве не так?
– Нет, не так. Вначале я хочу услышать, что ты думаешь о своей работе.
Его слова тут же вернули меня в наш класс-студию в академии искусств. Тамошние преподаватели и наставники тоже не чурались такого метода общения со студентами. Вначале ты сам раскритикуй свою работу, а уже потом он или она разнесут ее в пух и прах.
– Я… Мне нравится. Как первая попытка, что ли.
– Хорошее начало, согласен. Продолжай. Объясни мне, что именно ты хотела изобразить на своем полотне.
– Вначале я хотела нарисовать пейзаж. Повторить ту картину, которую написала пару недель тому назад. Но вместо акварельных красок использовать масляные и сделать рисунок с помощью точек.
– Понятно. – Френсис приблизился к картине почти вплотную и показал пальцем на низкорослый эвкалипт-призрак и на его грубую, всю в наростах, кору. – Такое чувство, будто на меня сейчас уставились два глаза. А чуть выше, в пещере, прямо на входе, крохотное перистое облачко белого цвета, словно дух входит в пещеру.
– Так и есть, – обрадовалась я тому, что дед моментально подметил все детали. – Эта идея пришла мне в голову в связи с историей Меропы, самой младшей, седьмой сестры из созвездия Плеяды. Старик, преследующий девушку, наблюдает за ней, видит, как она заходит в пещеру.
– Я так и подумал, что сюжет навеян историей о Семи сестрах.
– Ну и как тебе? – не выдержала я. – Что скажешь?
– Скажу, Келено, что ты сотворила нечто уникальное. Во-первых, картина получилась красивой и на нее просто приятно смотреть, а вовторых, для первого опыта работы в технике пуантилизма твои точки вышли выше всяких похвал. Очень изящные. Особенно тебе удался эвкалипт-призрак. Несмотря на то что он изображен точками, да еще масляными красками, он весь просто светится, излучает столько света, что сразу же привлекает к себе внимание. Эвкалипт, да еще вот это белое облачко.
– Так тебе нравится?
– Не просто нравится, Келено. Я в полном восторге от твоей работы. Да, кое-какие недочеты по части техники еще есть, особенно переходы, когда точки постепенно меняют один цвет на другой. Тут еще есть над чем поработать. Я тебя обучу самым лучшим приемам в технике пуантилизма, обещаю. Но не это главное. Главное – это то, что я никогда не видел ничего подобного. И если такой удачной получилась твоя первая попытка, то можно лишь догадываться, на что ты будешь способна в будущем. Ты хоть понимаешь, что на это полотно у тебя ушло целых шесть дней?
– Если честно, то я потеряла счет времени…
– Так вот, напоминаю тебе, что Господь сотворил за шесть дней небеса и землю, а вот на седьмой день Он предался отдыху. Келено, тебе тоже удалось сотворить свой «мир», свою вселенную всего лишь за неделю. И я горжусь тобой. Подойти ко мне, я обниму тебя.
Мы обнялись, я даже прослезилась при этом, а потом Френсис вышел из комнаты и вернулся через какое-то время с двумя бутылками пива. Одну он вручил мне.
– Вот держу свой неприкосновенный запас на дне бочки с водой. Берегу для всяких специальных случаев. У нас с тобой сегодня как раз такой случай. Твое здоровье!
– Твое здоровье! – Мы чокнулись бутылками и сделали по глотку.
– Боже мой! – воскликнула я. – Я пью, даже не позавтракав.
– Уже время обеда, дорогуша моя. Или ты забыла?
– То-то я умираю от голода, – призналась я, бросив еще один взгляд на свою картину, и в этот момент сама ощутила прилив гордости.
За обедом мы с дедом обсудили мою работу более обстоятельно, а после трапезы уселись оба перед чистым холстом, и Френсис стал показывать мне свою технику рисования точек. Как он вначале наносит точку на полотно, а потом слегка размывает ее края, так, чтобы на расстоянии она вовсе и не казалась точкой.
– У каждого художника своя манера, своя индивидуальная техника, – обронил Френсис, пока я внимательно вглядывалась, как он орудует кистью. – Уверен, и у тебя со временем появится своя манера письма. Все достигается методом проб и ошибок, причем ошибок всегда много. Но это тоже обязательная составляющая процесса нашего самоусовершенствования. – Он оторвался от полотна и взглянул на меня. – Самый главный вопрос, который волнует любого художника, нашел ли он этот свой собственный и неповторимый стиль, независимо от того, каковы результаты его творчества.
– О, тогда я могу сказать, что нашла. Точно, нашла. Я получила огромное удовольствие, работая в этой манере.
– Что ж, скажу тебе, что ты обрела свою профессию. По крайней мере на сегодняшний день. Потому что жизнь любого художника – это постоянный поиск новых способов и средств самовыражения.
– Ты намекаешь на то, что в какой-то момент я могу попасть под магию искусства Пикассо? – невольно хихикнула я.
– Сия чаша не миновала большинство художников, включая, кстати, и меня самого. Но потом я все равно возвращался к тому стилю, в котором чувствовал себя наиболее комфортно.
– Ну, мне пока еще рано рассуждать о собственном творчестве. Ведь в прошлом у меня было не так уж много таких творческих мгновений, – сказала я, после чего рассказала дедушке о той причудливой, если не сказать откровенно странной инсталляции, над которой я трудилась в минувшем году.
– Как раз с этим-то мне все понятно. По-моему, ты просто использовала реальные предметы и вещи для того, чтобы изучить их очертания и форму. Ты училась, как размещать отдельные компоненты композиции на полотне. Знаешь, в искусстве любой эксперимент полезен, он обязательно чему-то учит.
– А мне и в голову не приходило взглянуть на свою инсталляцию под таким углом, но теперь я думаю, ты абсолютно прав.
– В тебе врожденный талант художника, Келено. И ты уже сделала пусть самые первые, но очень важные шаги на пути обретения собственного стиля. Можно сказать, добралась почти до небес. Но вот что я заметил. На твоей картине отсутствует подпись художника.
– А я никогда не подписывала свои работы. Не хотела, чтобы кто-то знал, что это я нарисовала.
– Но вот эту, я думаю, стоит подписать.
– Хорошо, подпишу.
– Вначале все же попрактикуйся с подписью, – посоветовал Френсис. – Уверен, вариантов будет много.
После обеда я взяла тоненькую кисточку, тюбик с черной краской и подошла к картине, приготовившись поставить свою подпись где-нибудь в уголке. Но какую именно?
Келено Деплеси?
Сиси Деплеси?
С. Деплеси?
Но тут меня осенило, и я снова поспешила к деду. Тот сидел на веранде и возился с каким-то куском дерева.
– Что ты делаешь?
– Тружусь в «стиле Пикассо», – улыбнулся он в ответ. – Видишь, пытаюсь придать этому обрубку определенную форму? Пока, правда, получается не очень. Ну что? Подписала свое полотно?
– Нет. Подумала и решила, что, пожалуй, «Келено Деплеси» немного напыщенно. И потом, меня будет раздражать, если люди начнут произносить мою фамилию неправильно.
– То есть ты склоняешься к тому, чтобы взять себе какой-нибудь псевдоним?
– Да, что-то вроде этого. Только вот не знаю какой.
– Лично я не стану возражать, если ты возьмешь мою фамилию, хотя она уже немного заезжена, это правда.
– Нет уж, спасибо, не надо. Получится, что я буду греться в лучах чужой славы, эксплуатируя твое имя. К тому же я твоя внучка, а это тоже важно и…
– То есть вы, мисс, желаете быть индивидуальной во всем? Такой оригинальный талант. Понимаю.
– Знаешь, что я тут надумала? Ведь если бы твой родной отец женился на твоей маме, как он того хотел, у тебя ведь была бы фамилия Мерсер, так?
– Да, ты права.
– И у моей мамы была бы такая же фамилия. По крайней мере до той поры, пока она не вышла бы замуж.
– Все правильно.
– А что, если я подпишу так: «Келено Мерсер»?
Дедушка бросил отрешенный взгляд куда-то вдаль, словно мысленно перебирал в памяти все поколения нашей семьи. Потом он взглянул на меня.
– Келено, по-моему, это великолепная идея.
Проснувшись на следующее утро, я почувствовала себя довольно странно. Как-то не в своей тарелке. Будто здесь мое время уже истекло, во всяком случае пока… И мне нужно срочно быть в другом месте. Вот только где конкретно? Пока я еще не решила. Но в любом случае пора возвращаться к реальности и решать, что мне дальше делать с собственной жизнью. Ведь за последние недели я как бы выпала из времени. Даже не знаю, какой сегодня день, какое число. Пришлось за завтраком спрашивать об этом Френсиса, хотя и было страшно неловко.
– Не переживай. Когда теряешь счет времени, то это означает лишь одно: ты полностью поглощена тем, что делаешь. А вообще-то сегодня уже двадцать пятое января.
– Неужели? – удивилась я. Получается, еще и месяца не прошло с тех самых пор, как я покинула Таиланд. Однако же как быстро промелькнули все эти дни, проведенные мною в Австралии.
Дед посмотрел на меня вопросительным взглядом.
– Прикидываешь, куда тебе сейчас податься, да?
– Пожалуй, пора задуматься.
– Мне нет нужды повторять, как я был бы счастлив, если бы ты задержалась здесь немного подольше. Разумеется, не в этой хижине. В Алисе у меня есть вполне комфортабельный дом. И там места для нас двоих более чем достаточно. Но, вполне возможно, тебе сейчас нужно ехать куда-то в другое место… И другие люди ждут встречи с тобой…
– Дело в том… – Я вытерла вспотевшие ладони о свои джинсы, чувствуя некое внутреннее возбуждение. – Я и сама пока толком не знаю, куда мне рвануть. Но есть пара моментов… Такая запутанная ситуация, требующая решения…
– В жизни всегда случаются подобные ситуации. Не хочешь рассказать, в чем суть проблемы?
Я подумала о Стар. Потом вспомнила Эйса и Крисси. И отрицательно покачала головой.
– Не сейчас. Как-нибудь потом.
– Хорошо. Тогда, пожалуй, я тоже вернусь сегодня в Алису, коль скоро ты больше не хочешь оставаться здесь. Да и пора принять настоящую ванну!
– Да, это уж точно не помешает, – согласилась я, с трудом выдавив из себя улыбку.
– Кстати, в городе у меня есть несколько альбомов с фотографиями. Если хочешь, могу показать.
– С удовольствием взгляну.
– А пока ступай, прогуляйся. Я всегда так делаю, когда мне необходимо принять какое-то важное решение.
– Хорошо. Тогда я пошла.
И я отправилась на прогулку по окрестностям. Представила, как вернусь в Лондон. Снова поселюсь в своей прекрасной квартире и стану рисовать, обретя новый стиль. Буду заниматься живописью изо дня в день, но в полном одиночестве. Конечно, Стар живет не на другом конце света. Села на поезд – и через час-другой у меня. Но я понимала: она уже никогда не вернется ко мне навсегда. Разве что приедет на короткую побывку с ночевкой, чтобы поболтать о том о сем, узнать, как у каждой из нас складывается наша жизнь порознь. В Лондоне сейчас и Эйс. Содержится под замком в какой-нибудь ужасной тюряге, в одной камере с убийцами и всякими сексуальными маньяками. А ведь и с ним я тоже должна хотя бы объясниться, не говоря уже о том, чтобы оказать человеку обыкновенную моральную поддержку. И неважно, поверит он мне или нет. Я должна это сделать, так будет правильно и по-людски.
Но у меня же еще есть и самый настоящий родной дом – Атлантис. У меня есть Ма, которую я не видела уже больше семи месяцев. Однако едва ли я смогу жить в Атлантисе постоянно. Впрочем, кто знает? Вполне возможно, в один прекрасный день мне захочется запечатлеть на холсте живописные ландшафты вокруг Женевского озера, окруженного со всех сторон горными вершинами.
Однако это все Европа. А что же Австралия? Страна, которую ранее я категорически отказывалась посещать? А вот приехала, и оказалось, что несколько недель, проведенные здесь, в Австралии, стали самыми яркими и запоминающимися во всей моей жизни. Кто бы мог подумать, что так случится. Но случилось! Я здесь будто родилась заново. Словно то лишнее, что было во мне и никак не хотело вписываться в европейский стиль жизни, вдруг отшелушилось от меня, отпало само собой, и я снова стала единым новым целым. Лучшим целым! Получилось, как с моей инсталляцией. Мне так и не удалось довести ее до совершенства. Но ведь и я сама очень далека от совершенства. Одно я знаю точно: за последний месяц я стала лучше, и это – главное.
Мой дедушка, Крисси… Они ведь тоже живут здесь, в Австралии. И мне, между прочим, не пришлось завоевывать их любовь и симпатию. Они сами одарили меня своей любовью, безо всяких условий. Но я знала: мне хочется, чтобы и в будущем их отношение ко мне осталось прежним.
И вот я стою посреди открытого, голого пространства. Солнце нещадно печет мою слабую голову, а я понимаю, что ни к какому решению я пока так и не пришла.
Я развернулась и уныло потащилась обратно в дом.
– Чувствую, что мое место здесь, – объявила я деду спустя несколько часов, уже в Алисе, когда мы с ним сидели в ресторане и я вкушала свой любимый австралийский деликатес – мясо кенгуру. – Вот мое решение, если в двух словах.
– Я рад. – И я увидела, какой нескрываемой радостью вспыхнули глаза Френсиса. Его взгляд красноречивее всяких слов сообщил мне, что он действительно безмерно рад.
– Хотя мне все равно придется отправиться в Англию, чтобы навести там порядок кое с чем. Ну, ты понимаешь меня?
– Отлично понимаю. Нужно все довести до логического конца и не оставлять после себя никаких хвостов, – согласился со мной Френсис. – Наверное, это в нас с тобой говорит капля немецкой крови, которая тоже течет в наших жилах. Прежде наведи в доме порядок, а потом уже двигайся дальше, – добавил он с улыбкой.
– Кстати, о доме. Лично я планирую продать свой. Ты же помнишь, я говорила тебе, что на те деньги, которые я получила в качестве наследства, купила себе в Лондоне шикарную квартиру с видом на Темзу. Собственно, зря потратила деньги. Квартира не принесла мне счастья.
– Все мы совершаем ошибки. Живые люди, а как иначе? Недаром говорят, на ошибках учатся. Главное – захотеть учиться на собственных ошибках, – добавил он и вздохнул. – Если ты действительно хочешь снова вернуться сюда, то знай, мой дом – это твой дом. Можешь жить в нем, сколько твоей душе угодно.
– Спасибо, – ответила я коротко, не вдаваясь в подробности. Я ведь еще не видела дома своего деда в Алиса-Спрингс. Потому что сразу же по приезде в город мы отправились в ресторан, чтобы перекусить с дороги. – А еще, помимо продажи квартиры в Лондоне, мне нужно повидаться с сестрой. Навести порядок в наших с ней отношениях.
– Вот это действительно очень веская причина для того, чтобы поехать в Лондон, – согласился со мной Френсис. – Человеческие взаимоотношения всегда намного важнее любой собственности. Лично я всегда придерживался такого мнения.
Отобедав, мы вышли из ресторана, сели в наш пикап и поехали к деду домой. Дом Френсиса находился в пределах городской черты, как раз на окраине города, застроенного красивыми белокаменными зданиями с высокой кровлей, напоминающими по своему внешнему виду швейцарские шале. С огромной крытой верандой на первом этаже.
– Сад у меня в полном запустении. Не люблю возиться с рассадой и всем остальным, – пояснил дед, пока мы поднимались с ним по ступенькам к парадному входу.
– Сюда бы Стар. Она за несколько дней привела бы твой сад в идеальный порядок, – отозвалась я, наблюдая за тем, как Френсис возится с ключом, отпирая входную дверь.
Мы зашли в дом, и я сразу же поняла, что, кто бы ни занимался его интерьером, этот человек очень хотел привнести в австралийскую глушь небольшой кусочек старой доброй Англии. И во всем сразу же чувствовалась женская рука. Красивые занавески с цветочным рисунком, вышитые подушки, разбросанные на старом, но, судя по всему, очень удобном диване, фотографии в рамочках, выстроившиеся в ряд на двух книжных стеллажах по обе стороны камина. Мягкое освещение умиротворяющего золотистого цвета струилось из-под абажуров многочисленных ламп и торшеров на латунных подставках.
Словом, стоило мне переступить порог этого жилища, и я сразу же почувствовала себя уютно, как дома. Разве что немного пахло плесенью, как это обычно бывает в помещениях, в которых не живут постоянно.
– Я в свой прошлый приезд подключил таймер на горячую воду. Думаю, трубы уже теплые. Пойду приготовлю тебе ванну, – сказал Френсис.
– Отлично! Спасибо! – обрадовалась я и невольно вспомнила, когда в последний раз принимала ванну, нежась среди розовых лепестков, а пара ласковых рук крепко держала меня за талию. Как же давно это было… Кажется, целая вечность прошла с тех пор.
Я долго лежала в ванне, пока не отмокла как следует. Вышла из ванны и глянула на воду: она была грязновато-мутной, и наверняка в ней плавали сотни насекомых, впившихся в поры моей кожи и в волосы, пока я жила на природе. Ощущение собственной чистоты придало мне бодрости. Разве что не хотелось снова натягивать свои грязные тряпки. Завернувшись в махровое одеяло, я выглянула в гостиную.
– У тебя случаем нет чистой старой майки? – спросила я у деда. – Одолжи мне на время. Моя одежда вся провоняла.
– Зачем тебе моя старая майка? Есть варианты получше. Твоя покойная бабка была приблизительно одной комплекции с тобой. В нашей с ней спальне стоит гардероб, под завязку забитый ее вещами.
– А ты не станешь возражать, если я кое-что позаимствую из ее туалетов? – поинтересовалась я у деда, семеня вслед за ним по коридору. Мы вошли в комнату, Френсис включил свет, а уже потом распахнул внушительных размеров шифоньер из кедрового дерева.
– С чего это мне возражать? Да о лучшем применении для всех этих вещей и мечтать не приходится. Я ведь уже хотел отдать их в какую-нибудь благотворительную лавку. Так что выбирай, что твоей душе угодно.
Чувствуя себя немного неловко от того, что роюсь в вещах своей покойной бабушки, я, тем не менее, осмотрела весь ее гардероб. Множество пестрых хлопчатобумажных платьев, широкие юбки в сборку и облегающие блузки с кружевными воротниками. Но отыскалась и пара обычных льняных рубашек с длинными рукавами. Я натянула на себя одну из них и вернулась в гостиную. Мой мобильный наконец заработал, и я проверила свою почту. Речевое сообщение от Талиты Майерс, нотариуса из Аделаиды. Она поспешила сообщить мне, что отыскала в архиве их конторы имя Френсиса Абрахама. Я невольно почувствовала прилив гордости от того, что на сей раз я пришла к финишу первой.
Френсис сейчас тоже принимал ванну, а я пока занялась разглядыванием фотографий в серебряных рамочках. На большинстве из них были запечатлены он сам и какая-то женщина, судя по всему моя бабка. Небольшого росточка, бледнолицая, с аккуратной фигуркой. Темные волосы собраны в витушку на затылке.
Но вот фотография маленькой девчушки лет трех с веселым улыбающимся личиком. Девочка улыбалась во весь рот, глядя в объектив фотокамеры. Вот еще одна фотография этой же самой девочки, но уже лет одиннадцати или двенадцати. Запечатлена между моими дедушкой и бабушкой.
– Моя мама, – негромко выдохнула я, чувствуя комок, подступивший к горлу. Но других фотографий девочки, запечатлевших ее в возрасте старше пятнадцати лет, обнаружить не удалось. Что меня удивило. Но в этот момент в гостиной снова появился Френсис.
– Видела уже фотографии своей матери?
– Да. Как ее звали?
– Элизабет. Прелестная была девочка. Всегда смеялась. И очень была похожа на свою мать.
– Я уже уловила это сходство. А где ее взрослые фотографии? – осторожно поинтересовалась я.
Френсис тяжело вздохнул в ответ.
– Длинная история, Келено.
– Извини, если я проявляю чрезмерное любопытство. Но мне еще многое непонятно. А многого я и не знаю.
– Все так. А не сварить ли нам по чашечке кофе? Вот за кофе и поговорим.
– Ладно.
Он вернулся в гостиную через считаные минуты. И мы принялись за кофе в полном молчании. Я понимала, что Френсис собирается с силами, прежде чем приступить к своему рассказу.
– Давай вернемся назад, к тому моменту, на котором мы остановились в прошлый раз, – неожиданно предложил он мне.
– Давай, – тотчас же согласилась я. – Мне и самой не терпится узнать, что произошло потом с Чарли, Китти и Драммондом.
– Конечно, это интересно. Тем более что именно благодаря Китти я и познакомился со своей женой Сарой…
Китти
Порт Тилбери, Англия
Январь 1949 года
29
– До свидания, дорогая сестра. Не могу передать словами, как мы все были счастливы снова повидаться с тобой, – сказала Мириам, они обе стояли возле трапа, который скоро опять надолго разлучит их. – Обещай снова приехать к нам… Как только сможешь…
– Ты же знаешь, как мне хотелось бы этого. Но на все воля Божья, – ответила Китти, вздохнув. – До свидания, моя дорогая. И спасибо тебе за все.
Последний взмах рукой, и Мириам спускается по сходням на пристань.
Вокруг Китти толкутся толпы других родственников, с грустью провожающие своих близких в Австралию. Хотя за минувшие сорок лет Китти много раз навещала родных в Европе, всякий раз в момент отплытия домой ее до глубины души трогала та неподдельная боль, с которой люди прощались, разлучаясь со своими любимыми на долгое время.
Море слез, в котором недолго и утонуть, подумала Китти, услышав, как заработали корабельные двигатели и прозвучал последний гонг, призвавший всех провожающих немедленно покинуть судно. В толпе невольно привлекла внимание небольшая группа людей, на лицах которых читалось нескрываемое отчаяние: безутешно рыдающая женщина, прижимающая к груди маленького ребенка, исхудалый седовласый мужчина с запавшими щеками. В его глазах застыл откровенный ужас, когда трап начали поднимать на борт парохода.
– Ну, где же она? – встревоженно воскликнул мужчина. – Ведь договорились же, что встречаемся на борту парохода! Простите, мадам, – обратился он к Китти. – Вы случайно не видели, в самые последние минуты по трапу на борт не поднималась светловолосая женщина?
– Не могу ничего сказать, – чистосердечно призналась Китти. – Здесь столько народа толклось, кто-то уходил, кто-то приходил. Трудно было разглядеть и понять, кто провожает, а кто уезжает. Но, думаю, ваша пропажа уже где-то на борту судна.
Прозвучал второй гонг, и пароход медленно отвалил от дока. Мужчина глянул за борт с таким отчаянием, словно собрался броситься в воду.
– О боже! Где же ты, где? – крикнул он во весь голос, стараясь перекричать ветер. Но голос тут же утонул в реве работающих моторов и надрывных воплях чаек.
«Вот и еще одна жертва несчастной любви», – подумала Китти, глянув, как мужчина, пошатываясь, побрел от нее в сторону. Похож на молодого солдата, правда поседевшего до поры. И глаза запавшие… Сколько таких парней она перевидала за минувший год, пока жила в Англии. Тех, кто уцелел, проведя почти шесть лет на фронте, называли «счастливчиками». Ведь они же вернулись домой живыми. Но однажды ей пришлось сидеть за ужином рядом с одним армейским капитаном, который жестко высмеял весь этот розовый оптимизм. Он порассказал ей, каково это было на войне, без смеха и всяких там шуточек. Напускное веселье – это ведь всего лишь фасад, за которым скрываются израненные души мужчин, прошедших войну. Им уже никогда не стать прежними. Как и тем, кого они когда-то любили и кого оставили в свое время, уходя на фронт.
Китти слегка поежилась от свежего бриза, обдувающего палубу со всех сторон, а пароход между тем уже вышел из порта Тилбери и проследовал далее по дельте Темзы. Китти спустилась с палубы вниз, прошла по коридору, неслышно ступая по толстой мягкой ковровой дорожке, вошла к себе в каюту. Там уже суетился стюард, накрывая в гостиной стол к чаю.
– Добрый день, мэм. Меня зовут Джеймс Макдовелл. Я буду обслуживать вас на протяжении всего плавания. Я подумал, что вы, возможно, захотите перекусить чего-нибудь. Вот только я пока еще не знаю ваших предпочтений.
– Спасибо, Джеймс, – поблагодарила его Китти. Мягкий тембр голоса молодого человека приятно успокаивал. – Вы уже бывали в Австралии?
– Я? Нет, никогда. Для меня это плавание – самое настоящее приключение. Разве не так? Я до недавнего времени был лакеем в доме одного состоятельного джентльмена в Хэмпшире. К сожалению, он умер. А после войны, знаете ли, спрос на лакеев заметно упал. Люди уже потихоньку привыкают обходиться без них. Вот я и подумал: попытаю-ка счастья в Австралии. А вы там бывали ранее?
– Австралия – это мой родной дом. Я там прожила уже больше сорока лет.
– Тогда мне нужно будет обязательно воспользоваться вашими обширными познаниями. Надеюсь, вы посоветуете мне что-нибудь дельное, чем там можно заняться. Ведь Австралию недаром называют страной неограниченных возможностей.
«И страной разбитых иллюзий», – подумала Китти, но заставила себя улыбнуться и ответить утвердительно.
– Да, так оно и есть.
– Что ж, оставляю вас, мэм, наедине с чаем. Ваши вещи я распаковал. Но только скажите мне, что именно вы сегодня желаете надеть к ужину. Вас пригласили на ужин в каюту капитана. Я вернусь в шесть, чтобы приготовить вам ванну. Пожалуйста, нажмите вот на эту кнопку, если я вам понадоблюсь раньше шести.
– Спасибо, Джеймс, – ответила Китти, провожая взглядом стюарда, закрывшего за собой дверь. Его мужественные черты лица и голубые глаза сразу же напомнили ей Чарли.
Десять лет тому назад, когда в Европе началась эта ужасная война, Чарли безвылазно торчал в Бруме. Работал напрямую с командованием военно-морского флота Австралии, приспосабливая реквизированные люггеры под транспортные суда, на которых можно было доставлять солдат в Африку и Европу. Вскоре после того как все японцы, входившие в состав команд на их судах, были интернированы, а люггеры перестали выходить в море на промысел, Чарли написал матери, что их город медленно и тихо умирает.
«Но, слава богу, Чарли в Бруме находится в полной безопасности», – думала она тогда. Сама Китти уже давно перебралась на постоянное место жительства в Аделаиду, поселилась в их фамильном доме Алиса-Холл, не желая мешать сыну и его жене Элизе. Пусть не думают, что она будет следовать за ними тенью, проверяя каждый шаг в бизнесе или в домашнем хозяйстве.
А потом, в марте 1942 года, Китти открыла утреннюю газету и прочитала заголовки, извещающие о том, что на северо-западное побережье Австралии был совершен неожиданный налет неприятельской авиации. Особенно много жертв среди гражданского населения в городе Брум. Когда Китти наконец удалось связаться с Брумом по телефону, она почти не удивилась, услышав, что среди этих жертв числится и ее Чарли.
– Итак, ты вознамерился забрать у меня все, что я любила, да?! – кричала она в отчаянии, обращаясь к небесам, бегая по саду вокруг Алиса-Холл в одной ночной сорочке. Ошарашенные слуги лишь молча взирали на истерику своей хозяйки. Но рядом с ней больше не было Камиры, которая могла бы успокоить и поддержать ее в этот трудный час. Камира тоже ушла от нее.
Элиза осталась в живых, уцелела после бомбежек. Ей потребовалось всего лишь полгода, чтобы оправиться после гибели мужа и известить свекровь о том, что она выходит замуж за какого-то магната, подвизающегося в горнодобывающей промышленности, и переезжает к мужу в Перт. У них с Чарли не было детей, а потому Китти даже испытала некое странное облегчение, прочитав эту новость. Она прекрасно понимала, что сама, своими же руками, двадцать лет тому назад подсунула Элизу Чарли, желая тогда лишь одного: чтобы он поскорее забыл Алкину. Китти сильно сомневалась в том, что Чарли вообще любил свою жену. Женился, потому что так надо было, вот и все.
Сидя в гостиной своей роскошной каюты, Китти меланхолично пила чай, и ее мрачные мысли уносились все дальше и дальше от берегов Англии. Почти двадцать лет Китти билась над неразрешимой загадкой. Как так получилось, что Камира и ее дочь покинули Брум? Исчезли бесследно одна за другой… Сколько раз Китти потом корила себя за то, что отмахнулась от проблемы, не вникла в ситуацию, сложившуюся на тот момент в их доме. Она даже сделала тогда вид, что не заметила, в каком потрясенном состоянии пребывал Чарли после исчезновения Алкины. А ведь она ушла из дома как раз накануне его двадцать первого дня рождения. Внутреннее чутье подсказывало Китти, что эти два события каким-то образом связаны между собой. И до сего дня она продолжала горевать об уходе Камиры. Ведь Камира была рядом с ней в самые трудные моменты жизни. Именно ей Китти доверяла все самые сокровенные тайны.
Она откусила кусочек сэндвича, показавшегося ей совершенно безвкусным. Мягкий, но такой же пустой, как и ее жизнь после того, как из нее ушли все, кого она любила. Однако не время предаваться унынию и по новой начинать жалеть себя, немедленно решила Китти. Тем более что спустя долгие четыре года кромешной тьмы, последовавшей после гибели Чарли, в конце этого мрачного тоннеля вдруг неожиданно забрезжил яркий лучик надежды.
Так случилось, что после смерти сына на Китти снова, уже как бы по умолчанию, взвалили все деловые хлопоты как на главного попечителя бизнес-империи Мерсер. А она, раздавленная собственным горем, не могла заставить себя даже съездить на рудники, где добывали опал, или посетить виноградники, или просто пробежать глазами те цифры дохода, которые присылали ей с животноводческой фермы. Точно так же Китти не обращала ни малейшего внимания и на банковские отчеты, которые регулярно пересылались ей и складировались непрочитанными на ее письменном столе. Она, как писали в романах Викторианской эпохи, полностью ушла в себя и стала самой настоящей отшельницей. Днем и ночью Китти терзалась, изводила себя мучительными мыслями о том, что она сделала не так в своей жизни и чего не сделала вовсе.
Все эти кошмарные годы она молила лишь о смерти, но была слишком труслива для того, чтобы покончить со всем разом.
И вот однажды вечером 1946 года в дверь ее спальни постучала горничная.
– Миссис Мерсер, там внизу какой-то молодой человек. Говорит, что ему нужно срочно переговорить с вами.
– Пожалуйста, отошли его прочь. Ты же знаешь, я не принимаю посетителей.
– Я пыталась объяснить ему это, мэм, но он категорически отказывается уходить. Сказал, что будет дожидаться вас, сидя у ворот на улице. И не уйдет до тех пор, пока вы его не примете. Мне вызвать полицию?
– Как его имя?
– Некто мистер Ральф Маккензи. Говорит, что он ваш брат.
Китти напрягла память, стараясь вспомнить, кто бы это мог быть из ее родственников. Что за мужчина с такой же фамилией, как у ее отца?
А потом она все вспомнила…
Китти поднялась с элегантной софы, обтянутой шелком, и подошла к большому смотровому окну-иллюминатору. Пароход уже вышел в открытое море, плавно скользя по спокойной глади. Ральф Маккензи появился в ее жизни как раз вовремя, подумала Китти. Во всяком случае, ей воздалось хотя бы за одно благое дело, которое она совершила в своей жизни.
Китти вспомнила, как спустилась по широкой, плавно сбегающей вниз лестнице, как остановилась где-то посредине, завидев высокого мужчину, нервно сжимающего в руках свою помятую шляпу. Он поднял голову, услышав звук ее шагов, и в сгущающихся сумерках Китти с удивлением воззрилась на точную копию своего отца в молодости. У этого парня были такие же харизматичные голубые глаза, крепкая челюсть, густые каштановые волосы.
– Мистер Маккензи, пожалуйста, проходите.
В гостиной он робко устроился на самом краешке дивана, молча наблюдая за тем, как горничная разливает им чай.
Потом, слегка откашлявшись, заговорил первым:
– Моя мама много рассказывала мне о вас. И не уставала повторять, как вы были добры к ней, когда она… когда она носила меня под сердцем. Когда я сказал ей, что собираюсь поехать в Австралию и попытать счастья там, она дала мне ваш адрес. Она хранила его у себя столько лет. Я и понятия не имел, живете ли вы по этому адресу. Но оказалось, что вы… здесь.
Потом парень извлек серебряный крестик, который много лет тому назад Китти подарила Анне. Китти молча посмотрела на свой подарок, вспомнив, как в тот момент ненавидела собственного отца за его подлое вероломство и двуличие.
Они разговорились. Ральф рассказал ей, что работал младшим бухгалтером в порту Лейта. Она пригласила его остаться на ужин. За ужином он продолжил рассказывать ей о том, как трудно живется в Англии после войны. Ральф рассказал Китти, как тяжело переживала его жена, когда его уволили с работы, поскольку фирма перестала получать заказы.
– Именно моя жена Рут и надоумила меня отправиться в Австралию, посмотреть, смогу ли я здесь подыскать для себя какую-нибудь стоящую работу.
Наконец Китти рискнула задать вопрос, который буквально витал в воздухе весь вечер:
– А вы когда-нибудь говорили с моим… то есть нашим отцом?
– Я ведь не знал, что он – мой отец, до тех самых пор, пока не умерла моя матушка, упокой Господь ее душу. Конечно, я видел преподобного отца Макбрайда, когда мама водила меня в церковь и мы сидели с ней где-то на самых задних рядах. Теперь я понимаю, почему всякий раз после службы у нее было плохое настроение. Наверное, она меня специально брала с собой в церковь, чтобы лишний раз напомнить преподобному о том грехе, который он совершил в свое время.
Ральф бросил на Китти виноватый взгляд, но та лишь с мрачным видом кивнула головой.
– Когда мне исполнилось тринадцать лет, – продолжил Ральф, – я получил стипендию для учебы в Феттес-Колледж. Это, конечно, была для меня счастливая возможность, шанс обустроить свое будущее. Я не знал, узнал только много позже, что это место выхлопотал для меня отец. Словом, как бы то ни было, но я благодарен ему за это.
К концу вечера Китти предложила Ральфу место бухгалтера в одной из компаний империи Мерсер. А шесть месяцев спустя в Австралию приехала его жена Рут.
Китти отошла от иллюминатора, за которым свинцовые волны бились о корпус парохода, поднимаясь выше борта и заливая палубную площадку для прогулок. Мысли продолжали крутиться вокруг Ральфа. Несомненно, его приезд в Аделаиду спас тогда Китти. После гибели Чарли у нее вдруг снова появился объект, на который она могла направить остатки своей энергии. Ведь молодой человек, так неожиданно возникший в ее жизни, приходился ей сводным братом. К тому же он был младше нее на восемнадцать лет.
В последующие несколько лет Ральф проявил себя с самой лучшей стороны: инициативный, готовый учиться всему новому. Словом, очень скоро он стал правой рукой Китти. Хотя после войны их жемчужный бизнес в Бруме так и не оправился, как это в свое время и предвидел Чарли, но прибыль от опаловых рудников и виноградников день ото дня демонстрировала устойчивый рост. Вот так на пару брат и сестра снова сумели медленно, постепенно восстановить устойчивое финансовое положение империи Мерсер. Единственное, что омрачало их жизнь, так это то, что Рут, несмотря на все свои попытки забеременеть, так и не смогла стать матерью. А недавно врачи огласили окончательный вердикт: детей у нее не будет никогда. В одном из недавних писем, которое Ральф отправил Китти в Шотландию, он сообщил, что недавно они с женой купили щенка, который сможет хоть как-то компенсировать потребность Рут в материнских заботах и ласках.
Блестящие способности сводного брата подвигли Китти принять важное, можно сказать, судьбоносное для нее решение. Сейчас она плыла в Австралию в последний раз. Пока Ральф еще не догадывался о том, что по возвращении в Аделаиду она намеревается передать весь семейный бизнес в его руки, ибо ни минуты не сомневается в том, что он сумеет достойным образом обеспечить будущее их компании.
Китти приехала в Лейт шесть месяцев тому назад, чтобы принять участие в поминальной службе по ее усопшему отцу. Глубокий старик, он умер именно от старости и ни от чего более. Они с Ральфом встретили известие о смерти отца со смешанным чувством печали и некоторого облегчения, пусть и не вполне уместного в подобной ситуации. Все то время, что Китти провела рядом с матерью, она ни словом ни ей, ни другим членам своей семьи не обмолвилась о существовании Ральфа Маккензи-младшего. Вместе с сестрой Мириам Китти совершила непродолжительную поездку в Италию, своеобразный культурно-просветительский тур по старинным городам, и, конечно же, мгновенно влюбилась во Флоренцию. Китти тут же купила там небольшую, но очень элегантную квартирку с чудесным видом на купол главного кафедрального собора Флоренции. Китти решила, что впредь зимы она будет проводить во Флоренции, а на лето перебираться к своим родственникам в Шотландию.
Читать бесплатно другие книги:
